Глава V

Плыть было далеко: до Неронова моста, который соединял Ватиканское поле и левый берег Тибра. Однако за время разговора с Кротоном Виниций восстановил силы и теперь двигался так, будто всегда был бобром. Вода имела неприятный запах, но это неудобство Виниций переносил, почти не страдая. Совсем скоро он осознал преимущества своего нового положения: по реке можно было подобраться к любой точке города. К тому же, будь Виниций человеком, ему пришлось бы иметь дело с последствиями катастрофы. Теперь же он спокойно плыл; только издали доносились удары геометрических фигур о стены зданий да звуки абсурдизма: ужасное пение, зловещий смех и вопли перепуганных граждан.   Виниций всё ещё беспокоился о Лигии. Однако слова незнакомки внушили ему надежду – хоть он и не знал, можно ли доверять нетрезвой женщине в компании рептилоидов. И всё же Виниций отчаянно повторял себе, что Лигия, скорее всего, и вправду находится возле Петра: где же ещё ей быть? Среди картона её не нашлось – значит, господь уберёг своё драгоценное дитя, и совсем скоро влюблённые воссоединятся. Какое-то время Виниций сильно расстраивался из-за того, что вновь превратился в бобра, но потом воспрял духом. В конце концов, Пётр уже исцелил его один раз, так исцелит и второй. А после этого Виниций возьмёт Лигию и уведёт в мармеладное счастье. Тогда-то все их беды, наконец, будут окончены!   Виниций вернулся, откуда приплыл – к Свайному мосту – а потом двинулся дальше. Немного выше по течению, на мосту Эмилия, слышались топот и крики: – Рим гибнет! Капитолийская волчица ожила!   Виниций замер: сколько безумства он повидал за этот кошмарный день! Тем временем сверху раздалось глубокомысленное: – Брат брату брат, а волк волку волк… Ауф!   Вновь послышался ужасный вопль, а за ним – хруст разрываемых сухожилий. – Такая волчица, как я, не для парней вроде тебя, – проговорил кто-то. Спустя пару секунд металлические лапы зазвенели по камню. Виниций нырнул поглубже – а когда вынырнул, уже находился у театра Бальба. Даже из воды Виниций видел, как сильно пострадало здание: оно лежало в руинах, сохранился один только портик. «Интересно, мой дом уцелел?» – пронеслось у Виниция в голове, но только на секунду: мысли о доме его вообще не беспокоили. Гораздо чаще Виниций вспоминал разговор с Кротоном. Несмотря на то, сколько гадостей наговорил мёртвый ланиста, в его словах была доля правды. Его, Виниция, и впрямь прописали чувствительным героем-любовником, которого ничего в жизни не интересует, кроме Лигии и мармеладного счастья. Наконец, Виниций осознал грустную правду: кличку «заинька» он, пожалуй, заслужил. Это, наверное, можно было для себя принять; однако смеяться над собой вместе с читателем Виниций не собирался. Душа его возмущалась каждый раз, как только он слышал шутку или ироническое замечание. «Хватит! – мысленно повторял Виниций. – Скорее бы уйти отсюда подальше!» Там, по ту сторону текста, уже будет всё равно, заинька он или нет. Растворившись в энергии творческого импульса, они с Лигией будут вечно наслаждаться мармеладным счастьем, которое задумал для них создатель.   А между тем мармеладное счастье было совсем близко: Виниций миновал мост Агриппы. Там же Виниций вспомнил ещё об одном затруднении: его могли принять за Бобрицию. Страх заставил его интенсивнее перебирать лапами, и вот впереди показался Неронов мост. Вечерело; небо на западе сделалось красным и синим. Дорогу в катакомбы Виниций знал. Добравшись до моста, он вылез на сушу, отряхнулся и побежал в сторону Цирка Нерона, который теперь казался просто необъятным. Было пустынно; кое-где виднелись лужи постиронии. Стараясь опять не вляпаться, Виниций миновал Цирк и свернул налево. Совсем скоро он углубился в некое подобие ущелья, где было совсем темно – только вдали мерцали огоньки. «Я на месте!» – обрадовался Виниций. Тут же послышалось пение десятков голосов: не омерзительная какофония постмодерна, а настоящая молитва первых христиан. Из боковых лощин появлялись фигуры с фонариками; люди шли к подземной пещере и спускались в неё. У входа Виниций оказался среди множества ног. – Ой, какая симпатичная капибара! – воскликнул кто-то. – Братья и сёстры, кто капибару потерял? – Бобриция? Она же, вроде, у буддистов…   Виниций побежал со всех ног, время от времени ударяясь о чьи-то икры. Дальше было темно, и пришлось двигаться при слабом свете фонарей. Возможно, плохое освещение и спасло молодого бобриция: прижавшись к стене, он пробирался, никем не замеченный. В конце концов он вышел в глубокую пещеру. Там было светлее, чем в коридоре: горели факелы. Виниций увидел толпу коленопреклонённых; он принялся искать там Лигию, но не находил.   Пение стихло, и в нише, образовавшейся на месте отбитой каменной глыбы, появился Крисп. Христиане устремили на него взоры, ожидая проповеди. – Молитесь, праведники! – воскликнул Крисп грозным голосом. – Ибо постмодерн далеко не самое ужасное, что уготовано многострадальному человечеству! Грядёт непонятное, необъяснимое. Разверзнутся хляби небесные и врата адовы, и хлынет оттуда всё, что накопил род людской за время существования культуры. И обрастёт оно новыми смыслами, и явится в виде зверя, и имя ему будет Метамодерн! Ибо испытания посланы нам за грехи наши, так покайтесь и молитесь, чтобы пощадило вас искусство современное – вас, персонажей второстепенных и смиренных!   Будто бы в подтверждение его слов, где-то вдалеке громыхнуло. Это, вероятно, ударилась очередная геометрическая фигура о стену здания. – Веками люди жили под сенью искусства, которое хотя бы выглядело адекватным, – продолжал Крисп. – Но времена те закончились, и наступила расплата. Теперь каждый пишет, что хочет, понимает, как хочет. Грядёт непостижимое; авторы на трезвую голову пишут то, что раньше не явилось бы им даже в наркотическом кумаре. Горе тем, кто попадётся им под руку! Молитесь и бодрствуйте!   Его слова произвели впечатление драматичное: многие упали на колени и принялись упоённо молиться. Некоторые бросились в объятия друг друга и заплакали. Кричали дети, слышались мольбы, стоны, проклятия. А снаружи всё громыхало – так, будто и вправду разверзались небеса над головами персонажей. В какой-то момент посреди этого смятения раздался голос твёрдый и спокойный: – Мир вам!   Христиане обратили взгляды туда, откуда послышался голос. У входа в пещеру стоял Пётр. – Неужто испугались Метамодерна современного? – обратился он к прихожанам. – После двух мировых войн, посреди кризиса христианской доктрины? Уж сколько создано в двадцатом веке всякой дичи, какой никогда ещё доселе не было! А мы до сих пор здесь, на почётном месте в мировой литературе! И люди до сих пор любят нас всем сердцем – лелеют, как радость свою, экранизируют, временами перечитывают…   Он ненадолго умолк. Лица христиан становились светлее; те, кто был напуган, теперь смотрели с надеждой. – Да, – говорил Пётр, – они не любят нас так же сильно, как Нерона или Петрония, и даже не так, как некоторые любят трогательного заиньку Виниция…   У Виниция перехватило дух. Слова апостола затронули в его душе что-то, чего он сам не мог бы назвать. Виниций не знал, обижаться ему или радоваться. – Но, – продолжал Пётр, – если мы созданы оттенять яркость и необычность образа Нерона своей серостью, то так тому и быть, на то читательская воля. Разве в праве мы роптать на то, как кто понимает «Камо грядеши»? Мы, смиренные рабы божьи, пришли в этот мир нести истину, и многие сердца её узрят. Не бойтесь постиронии. Не бойтесь Постмодерна сущего и Метамодерна грядущего, не бойтесь попадать в фанфики – ибо это свидетельствует, что о нас не забыли. И да не канем мы в забвение, но будем долго оспаривать право нести правду свою – наперекор скептикам, атеистам и критикам романа... Мир вам всем, христиане! Всем вам «Камо грядеши»!   Он замолчал. Несколько секунд после этого в пещере стояла мёртвая тишина – и в какой-то момент её взорвали бурные овации. – Пётр, ты потрясающий! – доносилось со всех сторон. – Пётр, ты уделал Криспа! – Ой, да ладно, – отмахивался Крисп. – Я и не пытался быть круче Петра…   В пещере воцарилось ликование; некоторые подходили к Петру и пожимали руки. Виниций решил: пора. Лавируя между ногами христианских персонажей, он приблизился к апостолу и дёрнул его зубами за край одеяния. Пётр посмотрел вниз и наклонился, пытаясь рассмотреть зверька. Молодой бобриций встал на задние лапы и сделал жалобные глаза. – Виниций? – удивлённо спросил Пётр. – Твою ж мать, да сколько можно!   Он вздохнул, после чего сделал над Виницием крестное знамение. Мгновенно Виниций почувствовал, как увеличивается в размере; спустя секунду он увидел свои руки, потом – ноги и край туники… За пояс был заткнут самшитовый крестик. Обрадованный тем, что в суматохе не потерял макгаффин, Виниций вынул его и поцеловал. – Смотрите, апостол совершил чудо! – крикнул какой-то христианин. – Превратил капибару в человека! – Не в человека, а в заиньку, – поправили его. – Это ж Виниций…   Тот бросился на колени. – Спасибо, отче! – воскликнул он, воздевая руки к Петру. – А теперь отведи меня, пожалуйста, к Лигии! Я нашёл, наконец, как попасть в мармеладное счастье и остаться там навсегда!   Пётр долго и внимательно смотрел на него; Виниций ждал с надеждой во взоре. – Ты, получается, вообще не слушал проповедь? – спросил Пётр.   Виниций ощутил досаду: опять унылые нотации! Всё, что говорил апостол, касалось в основном безликой массовки – серой толпы христианских персонажей, которым положено эффектно умирать. А ему, главному герою, и его возлюбленной уготована была судьба получше. – Пётр, не душни, а? – попросил Виниций. – То есть у тебя вообще ничего в голове не щёлкает? – уточнил Пётр. – Здесь, понимаешь ли, рассуждения о смыслах, саморефлексия литературы… Тебе совсем на это плевать? – Умоляю, прекрати! – воскликнул Виниций, вставая с колен. – Чего ты от меня хочешь? Да, я признаю, что я – заинька! Доволен? Меня таким прописали, что мне теперь с этим поделать? – То есть, даже став христианином, ты дальше своего мармеладного счастья ничего не видишь? – В смысле – «даже став христианином»? Я прошёл серьёзную личную трансформацию: был плохой, а теперь хороший, нормально веду себя и лучше отношусь к людям. А за это мне полагается мармеладное счастье. Или я не прав?   Пётр нахмурился. От нетерпения Виниций уже начал нервничать: в конце концов, по сюжету апостол обязан был взять его за руку и отвести к Лигии. – Пойдём, – сказал Пётр.   И они пошли, сквозь подземный коридор и овраг. Оказавшись на открытом месте, Пётр повернул в ближайшую лощину. Вдалеке горел свет. – Там домик землекопа, – сказал Пётр. – В нём укрылись Лин и Лигия с Урсом.   Жилище представляло собой пещеру, выбитую прямо в скале. Снаружи его закрывала стена, слепленная из глины с камышом. В двери было окошко, в которое Виниций увидел свет очага. Пётр постучал; спустя секунду в окошке мелькнул чей-то силуэт. – Кто там? – спросили изнутри. – Это я, – отозвался Пётр. – Привёл вам этого придурка Виниция.   Дверь открыли, на пороге стоял Урс. Пётр и Виниций прошли в комнату. Лигия сидела у очага и снимала с верёвки сушёных рыбок; Лин лежал на охапке соломы. Сперва Лигия даже не подняла головы: она, возможно, подумала, что Урс вернулся один. – Лигия! – воскликнул Виниций и протянул руки.   Услыхав его, Лигия вскочила; на лице её мелькнуло радостное изумление – и вот она бросилась в объятия к жениху. Тот принялся целовать её во все места, как ненормальный. – Как же я волновалась! – воскликнула Лигия. – Ты мог окончательно превратиться в заиньку! – О carissima, это я чуть с ума не сошёл! – произнёс Виниций, прижимая любимую к себе.   Он принялся рассказывать, как сдуру полез в носилки Петрония и попал в Анций; как там узнал о том, что Тигеллиныч, крокодил тупорылый, открыл не те шлюзы. Потом он, Виниций, нёсся быстрее ветра на говорящем скакуне Пржевалии, который в итоге превратился в тыкву. Дама с рептилоидами рассказала, что Лин вместе с Лигией и Урсом ушли в каменоломни. У Лина во дворе стоял межпланетный корабль, но пилот отказался подвезти Виниция, потому что все эти зелёные твари нажрались. Поэтому Виницию пришлось плыть по Тибру в облике бобра, и он поругался с трупом Кротона… Лигия слушала, приоткрыв губы от испуга и удивления; время от времени она прикладывала ко лбу Виниция ладонь. – Но теперь наши беды позади, моя драгоценная! – воскликнул Виниций. – Смотри, что у меня есть!   Он вынул крестик из-за пояса и, загадочно улыбаясь, показал его Лигии. Та смотрела, изумлённо хлопая глазами. Все, кто был в хижине, следили. – Это… крестик, который я для тебя сделала? – спросила Лигия. – Это ключ в мармеладное счастье! – произнёс Виниций.   Он вновь принялся говорить – на этот раз о том, как Хилон пришёл к нему в библиотеку. Рассказ пожилого грека был странен, и Виниций едва поверил – но, когда поверил, был сказочно вознаграждён. Они с Хилоном нашли макгаффин, отправились в Эпилог и попробовали то, о чём поведал Скавиньский. Если бы он, Виниций, мог передать словами восторг от встречи с божественным авторским сознанием! – Я понимаю, это звучит безумно, – сказал Виниций. – И всё же поверь мне: я не посмел бы рисковать ни одним волосом на священной твоей голове! Я видел всё: и золотые буквы ДНК, и вспышку, и закатный залив… Говорю тебе: нас точно ждёт мармеладное счастье! Такова идея творца!   Лигия молчала; все, кто был в хижине, смотрели на Виниция с недоумением. Внезапно Виниций устыдился: он обращался к одной только Лигии, когда следовало бы позаботиться и об остальных. Конечно, для них у автора не было припасено столько мармеладного счастья, сколько положено главным героям; и всё же что-нибудь должно перепасть и Урсу, и бедняге Лину, и другим христианским персонажам – и уж тем более Петру! Хотя тот едва ли согласится… – Мы могли бы вместе пойти в Эпилог, – предложил Виниций всем, кто находился в хижине. – Для каждого из нас у автора был свой замысел… – И он осуществил его в романе, – отрезал Пётр.   Виниций осёкся. Пётр смотрел, нахмурившись; исподлобья смотрел Урс – хоть во взгляде его не было ни тени злости. – Слушай, заинька, – обратился Пётр к Виницию, – тебя, конечно, это удивит, но не каждого персонажа автор лелеял так, как лелеял твою золотую задницу. Там, по ту сторону текста, не каждому уготовано мармеладное счастье – да и вообще мало кому счастье уготовано… Вы с Лигией чуть ли не единственные христиане, которые получают счастливый финал. Но нет, тебе этого мало! Тебе хочется, чтобы твоя задница была ещё более золотой, а счастье – ещё более мармеладным! – Ничего не слипнется? – усмехнулся Лин со своего ложа. – Диабет не заработай! – Если ты слушал сегодня мою проповедь, – продолжал Пётр, – то моё мнение ты знаешь. Я намерен и дальше защищать интересы христианства на страницах мировой литературы. Что касается вас двоих, то вы можете идти, куда вам вздумается. Возможно, без ваших розовых соплей христианам и впрямь будет проще работать с Нероном один на один.   Виницию сделалось больно. Он-то думал, что Пётр благословит их с Лигией, как добрый пресвитер благословляет паломников! Но теперь Виниций понимал: между ним и остальными христианами и вправду лежала пропасть. Одних прописали, чтобы принести в жертву на благо сюжета; в то же время главный герой был защищён божественной авторской волей. Виниций взглянул на Лигию: та смотрела умоляющими глазами. Как же ему захотелось поскорее увести её, чтобы никогда больше не видеть грусти на любимом лице! Некоторое время Виниций колебался. – Я не вижу смысла продолжать, – произнёс он, наконец. – Наш роман воспринимают как развлекательное чтиво. До крещения меня называют насильником-истеричкой, а после крещения – тюфяком. Наверное, с меня хватит... Сейчас, когда читатели пресытились от множества литературных развлечений, нужна сюжетная линия посильнее моей – чтобы впечатлить хоть кого-нибудь… – Счастливой дороги, – сказал Пётр.   Сердце в груди Виниция сжалось. – Урс, ты с нами? – обратился он к лигийцу.   Тот молчал, потупясь – и только поглядывал то на Лигию, то на Петра. – Вы знаете, я просто помогальник без собственной жизни, – начал Урс неуверенно, – и существую только для того, чтобы Каллине было удобно… – Урс, прекрати! – воскликнула Лигия. – Это правда, – усмехнулся Урс. – Я бескорыстный, бескостный помогальник. Но… разве буду я нужен ей там, в сияющем сознании автора?   Он замолчал; в его светлых глазах отразилась нелёгкая работа души. – Я хотел бы остаться, – признался Урс. – Здесь от меня больше пользы.   Виниций ждал, что Лигия обнимет на прощание своего верного слугу, однако та не двинулась. – Спасибо за всё, – сказал Виниций. – Мы пошли.   Он взял любимую за руку и повёл уже к двери – как вдруг произошло невообразимое: вместо того, чтобы следовать за Виницием, Лигия потянула его назад. Ошарашенный, Виниций обернулся и вопросительно посмотрел на неё. – В чём дело? – спросил он. – Марк, я не хочу идти, – произнесла Лигия.   Виниций ощутил себя так, будто под ногами у него разверзлась бездна. – Всё в порядке, – сказал он. – Ты же слыхала: Пётр разрешил. – Я понимаю, – проговорила Лигия, вытаскивая руку из его ладони. – Но я… сама не хочу.   Последняя фраза прозвучала так, будто бы Лигия извинялась. Виниций ушам своим не верил: ему легче было принять космический корабль во дворе у Лина. – Что ты говоришь? – воскликнул Виниций. – Как ты можешь не хотеть со мной в мармеладное счастье? – Моё место здесь, Марк. И твоё тоже. – Ерунда, наше место там, где нам хорошо! – С чего ты вообще решил, что в пространстве авторского смысла нам будет лучше, чем здесь? – С того, что там хотя бы нет читателей с их идиотскими вопросами «Вы католики или православные?»   На секунду Лигия умолкла. Все, кто находился в хижине, казалось, пришли в смятение. – Вот именно Марк, – произнесла Лигия сокрушённо, – там нет читателей… Которые каждый раз делают тебя живым персонажем из бесполезного куска текста. – Ну уж нет! – возразил Виниций. – Живым создал меня автор. И да, я слишком хорошо прописан, чтобы зависеть от того, как прочтёт меня очередная Кася из Катовице или Маруся из Урюпинска! – Ну ты и говнюк высокомерный, – заметил Лин. – Могу себе позволить, – отозвался Виниций. – Я долбаная метафора всей, мать её, европейской цивилизации! Только, в отличие от Европы, я не стану той тряпкой, которой она сделалась в последние лет пятьдесят. Поэтому, Лигия, мы уходим. Совсем скоро ты поймёшь, что я был прав.   Он вновь схватил Лигию за руку и повёл к выходу. – Ты что же, волоком меня потащишь?! – воскликнула Лигия, сопротивляясь.   Урс вскочил. Впрочем, Виниций и сам выпустил руку любимой, опомнившись. В висках у него стучало; он понимал, что происходит ужасное. Всё пошло не по плану – и вот самые близкие оказались по ту сторону баррикад. А главное, Лигия – та Лигия, которой Виниций надышаться не мог за все эти годы – сделалась его противником. На Виниция нахлынула невыносимая горечь, которая тут же сменилась яростью. – Тебя отдали мне Христос и Пётр! – воскликнул Виниций. – И ты должна идти со мной! Сама ведь говорила: «Твой очаг – мой очаг»… – Ты тоже много чего говорил, – усмехнулась Лигия. – Воистину ты метафора Европы: каялся, крестился, а через пару столетий на те же грабли… Вот уж действительно главный персонаж всея Сенкевича!   В груди у Виниция заныло от ощущения чудовищной несправедливости: Лигия разбивала бедняге сердце. Если бы он, язычник и нечестивец, тащил её в какие-нибудь бесчинства – тогда, конечно, ей стоило бы противиться. Но теперь они с Лигией соединены вечным, благословенным супружеством; он, Виниций, предлагает ей лучшее, чего только можно пожелать… То, что Лигия сознательно отказалась последовать за ним в мармеладное счастье, представлялось Виницию немыслимым. Ничего более абсурдного не происходило даже во время недавней катастрофы. В конце концов, он вообще готов спасти всех христиан, уведя их в обетованную землю сияющего портала! Как можно сравнивать его с теми, кто совершал преступления под знамёнами Христа? – Не нужно лепить из меня насильника, – произнёс Виниций. – Здесь уже не одиннадцатая и не двадцать вторая глава! Из-за кого, по-твоему, я теперь ненавижу современный мир, который стал похож на языческий? – Да что ты, в конце концов, так взъелся на этот современный мир? – не выдержала Лигия и вдруг призналась: – Я, может, только теперь-то и жить начала!   Виниций поражённо смотрел на неё; тем временем она покраснела, будто сказала что-то непотребное. – Как ты можешь так говорить? – вскричал Виниций. – После стольких лет! – Они хотя бы видят во мне персонажа, а не слащавую куклу для сюжетных побегушек! – Они тебя не выносят – в том числе из-за того, что ты со мной сделала! – Вот именно, Марк! Не выносят!   Виниций осёкся. То, что говорила Лигия, не укладывалась у него в голове. – Они видят не только благочестивую деву, но и чокнутую религиозную фанатку, – продолжала Лигия. – Они говорят не только о том, какой я скучный персонаж – но и называют меня несговорчивой сукой, которая ставит ультиматумы и любит покорных, о чём прямо сказано в тексте! – И ты… этому рада?! – Да я никогда в жизни не чувствовала себя более живой! У них по поводу меня есть эмоции, есть разные мнения! Иногда мне кажется, что меня так же хорошо прописали, как тебя, Петрония или Хилона!   Виницию сделалось не по себе; почему-то он вдруг вспомнил, что Лигия была готова умереть, пока он метался… – Скажи мне, – сокрушённо произнёс Виниций, – ты из-за этой своей «субъектности» нашим счастьем пожертвовать готова?   Лигия округлила на него глаза; губы её приоткрылись – так, будто она хотела что-то сказать, но не находила слов. – Она же всегда так себя вела, – вставил простодушный Урс. – Ты только теперь это заметил? Дошло-таки на сто тридцатом году!   У Виниция внутри оборвалось. – Урс, не надо, – попросила Лигия.   Душевная боль придала Виницию сил. Мармеладное счастье уходило сквозь его пальцы – и в последний момент он понял, что ни за что его не отпустит. Позабыв о христианском смирении, он готов был на всё, только бы заставить любимую пойти с ним. – Пётр! – призвал он апостола к себе на помощь. – Ты-то что скажешь? Одно дело, когда я был язычник-насильник – тогда, конечно, ты не отдал бы мне Лигию. Но сейчас мы христианская семья. Положено, чтобы жена следовала за мужем, а не наоборот. Или я не прав?   Лигия вскинула глаза на апостола. Во взгляде её Виниций различил страх и надежду. – Дитя, – обратился Пётр к Лигии, – я не одобряю дезертирство Виниция, но тут он прав. Уже ли хочешь быть как Хрисотемида, Кальвия Криспинилла или Поппея?   Виниций, который успел уже изрядно пострадать, испытал облегчение: хоть в чём-то Пётр его поддержал! Тем временем Лигия молчала. – Конечно нет, дитя, ведь помыслы твои чисты! – улыбнулся Пётр. – А между тем разведённые жёны в нашем романе едва ли не бо́льшее зло, чем сам император. Откуда быть смирению там, где жена всегда может покинуть очаг, если ей вздумается? Они, как презренная демоница Лилит, возомнили себя равными мужчинам! Богатые, свободные, ни к кому не приписанные, никому не подконтрольные… Кара господня падёт на них! – Но я не собираюсь разводиться с Виницием, – сказала Лигия. – Вот и ползи за ним: какой бы ни был, он всё-таки твой супруг.   Наступила тишина. Виниций разглядел на лице возлюбленной выражение печали, но вместе с тем и странной готовности – возможно, к тому, чтобы покориться судьбе. Спустя секунду Лигия потупила взор, подошла к Петру и опустилась перед ним на колени. Виниций торопливо сделал то же самое. Теперь, наконец, всё встало на свои места и мир выглядел, как положено. Пётр благословил молодую пару. Худо-бедно все помирились, и наступила пора прощаться. Урс поднялся со своего места и подошёл к Лигии; она взяла его огромную руку. – Спасибо за всё, – сказала Лигия. – Пожалуйста! – отозвался Урс. – Я ведь помогальник без собственной жизни: существую, чтобы тебе было комфортно… – Не говори так, – попросила Лигия.   Он рассмеялся. – А если серьёзно, – сказал Урс, – то разве бы я тебя бросил? Ты так плакала, говорила, что никого у тебя на свете не осталось… В древние времена без физической силы никуда. Это теперь женщин законы защищают – и то еле-еле. А тогда никакой субъектности ещё не изобрели.   Оба улыбнулись и обнялись. – Дать ему легонько в торец? – предложил Урс, кивнув на Виниция. – Для профилактики? – Не нужно, – ответила Лигия. – Я сама с ним справлюсь. – Ну, будь здорова!   На прощание Виниций сказал, что оставит макгаффин прямо на плите в церкви «Quo vadis», между ступнями Спасителя – чтобы каждый, кто захочет, мог воспользоваться порталом. – Идиотов нет, – усмехнулся Лин.   Влюблённые вышли из хижины и направились туда, откуда могли попасть на парковку «Пана Генрика». Кубизм, казалось, отбушевал: не было слышно ударов геометрических фигур о стены. Давно разошлись христиане из катакомб. Влюблённых окутывала темнота; с неба на них смотрели безразличные, насмешливые звёзды, среди которых, возможно, затесался корабль рептилоидов.   Шли молча. С каждым шагом Виниций ощущал себя всё хуже. Восторг победы угас; понемногу Виниций начал осознавать, что же он наделал. Мучить любимую означало страдать самому. Лигия шла за ним, безмолвная, словно тень, и от этого Виницию становилось не по себе. Всё чаще хотелось броситься перед Лигией на колени и умолять её не быть такой тихой, сжалиться над ним, посмотреть на всё иначе… Виниций говорил себе, что совсем скоро это закончится; тогда Лигия поймёт, что он был прав, и поблагодарит его за настойчивость и прозорливость. Но эти минуты на пути к парковке были невыносимы, и в какой-то момент Виниций  едва не отменил мармеладное счастье – только ради того, чтобы любимая вновь посмотрела на него с теплотой.   Вдали показались огни под навесом. Виниций знал: бар «Пана Генрика» работает круглосуточно. Терраса была пуста, но в окне мелькали фигуры: заведение обслуживало ночных гостей. Виниций почему-то подумал о том, что где-нибудь за стойкой сейчас, возможно, сидит Скавиньский вместе с паном Тадеушем. Хотя, скорее всего, Скавиньский давно ушёл в свою личную, только ему уготованную, сияющую вечность.   Самшитовый крестик теперь был заткнут за пояс джинсов Виниция и укрыт футболкой. На противоположной стороне площади виднелась церковь «Quo vadis»: подсветка оттеняла геометрию фасада. Виниций хотел перейти дорогу, но Лигия остановила его: – Марк, подожди… Он обернулся. Она подняла на него глаза цвета ирисов; сердце в груди у Виниция дрогнуло и сжалось. – Всё произошло так быстро, – сказала Лигия, – я и понять-то ничего не успела…Попрощаться бы с Помпонией – но, боюсь, для неё это будет ещё больнее, чем в четвёртой главе… – Напишем ей из мармеладного счастья, – успокоил возлюбленную Виниций. – Вот увидишь, она и сама к нам захочет! – Наверное, ты прав, – произнесла Лигия и слабо улыбнулась.   Для Виниция это было, как бальзам на душу: любимая, казалось, начинала понемногу оттаивать. Виниций больше не торопился, а стоял и ждал: сердце его радостно замирало от мысли, что вот-вот Лигия сама сделает шаг по направлению к дороге. Тогда влюблённые вновь придут в душевное согласие и не поссорятся больше никогда. – Я знаю, ты торопишься в мармеладное счастье, – произнесла Лигия, – но можно мне напоследок тебя кое-о-чём попросить?   Виниций обрадовался: фраза любимой означала примирение и компромисс. Он, Виниций, выполнит её просьбу – и тогда уж не будет между ним и Лигией ни одного недосказанного слова. Он готов был сделать, что угодно – только бы поскорее загладить впечатление от недавней беседы в хижине землекопа. – О чём попросить, любимая? – спросил Виниций. – Можно мне ещё раз послушать проповедь в Остриане?   Виниций, который ожидал чего-нибудь неоднозначного, ещё больше воспрял духом. Такую-то просьбу он выполнит с удовольствием! – Конечно, ocelle mi! – весело произнёс Виниций. – Мне и самому не мешало бы ещё раз послушать Петра!   Он взял руку любимой; та ответила, сжав его ладонь. Виниций был на седьмом небе: что может быть лучше для парочки античных неформалов, чем свидание на кладбище ночью? В мармеладном счастье, наверное, и вовсе кладбищ нет! Влюблённые повернули и пошли назад, но в этот раз по улице Патрициев, вдоль Виминала. Миновав остатки Сервиевой стены, они свернули к Номентанской дороге, а оттуда – на север, к Соляной дороге, вдоль которой находилось множество песчаных карьеров, а также несколько кладбищ. Было темно и почти ничего не видно. Справа, слева и спереди двигались тёмные фигуры, многие из которых прятали фонари под плащами. Виниций знал, что среди них есть и рабочие карьеров, и члены похоронных братств, которые иногда устраивали ночные ритуалы на кладбищах. Но большинство, конечно, были христиане. – Клянусь божественной супругой Осириса, – послышалось у Виниция за спиной, – никто и никогда не держал меня за руку более нежно и страстно…   Виниций обернулся и различил сгорбленную фигуру Хилона: пройдоха-грек был в капюшоне поверх парика. Из ноздрей торчали бобы. – Твою ж мать! – выругался Виниций и отдёрнул руку.   Позади двигался Кротон. Возможно, он уже и позабыл, сколько гадостей наговорил Виницию там, в реке… Виниций пожалел о том, что проповедь придётся слушать с двумя этими придурками, а не с Лигией. В данной точке сюжета влюблённым ещё не полагалось романтических свиданий, да и никакой милостивый фикрайтер не прописал ничего подобного. «Вот же суки, – думал Виниций, – нет чтобы хоть что-то приятное прописать! А они, сволочи, только ржут».   Чем ближе все трое продвигались к Остриану, тем больше огоньков появлялось вокруг. Люди стекались из разных мест. В какой-то момент Виниций и его спутники оказались в узком овраге, над которым изогнулся акведук – и вот вдалеке молодой патриций различил участок стены. Это и был Остриан. На входе двое могильщиков отбирали тессеры; Хилон отдал за троих. Кладбище представляло собой площадь, ограждённую стеной. По краям стояли памятники, а посредине располагался склеп. У входа устроили костёр из смоляных факелов. Людей уже собралось немало; Виниций и его спутники встали с краю. – Не умеют эти христиане мероприятия организовывать, – заметил Кротон. – Хоть бы напитки поставили…   Народу всё прибывало. Виниций искал глазами Лигию, но не мог найти. Все ждали: вот-вот должен был появиться Пётр. – Извините, – раздалось неподалёку, – вы случайно не видели здесь бобра?   Виниций ощутил досаду: в сюжет снова проникла нелепость. «Начинается!» – подумал Виниций раздражённо. – Исчезла наша подруга, – продолжал незнакомый голос. –  Мы очень сильно за неё переживаем… – Вы что, буддисты? – спросил какой-то христианин. – Проваливайте отсюда, вы нам не нравитесь! – Мы, конечно, уйдём, – заверил буддист, – не будем же мы слушать вашу скучную проповедь! – А я б послушала, – возразила его спутница. – Местами Сутру напоминает. – Делать тебе больше нечего, – сказал буддист и вновь обратился к кому-то: – Ребята, вы не видели здесь бобра?   «Нет, ну они серьёзно?!» – рассердился Виниций. Тем временем Хилон уставился туда, откуда слышался голос: буддисты ходили среди толпы и приставали к христианам. Те по большей части их посылали. – Красивая такая самка, звать – Бобриция, – говорил буддист. – Большие ореховые глаза, блестящий мех, милая мордочка… – Эй, придурок! – не выдержал Виниций. – Ваша Бобриция давно укатила в Познань, в центр реабилитации бобров. Так что заканчивай уже клоунаду!   Хилон бросил на него испуганный взгляд, явно опасаясь, как бы Виниций не сорвал всё предприятие. Между тем буддист устремил на них взгляд из-под капюшона. – У тебя немного устаревшая информация, добрый человек, – обратился буддист к Виницию. – Преторианцы напали на кортеж зооволонтёров, но Бобриции удалось бежать… – Извините, а откуда вы знаете? – уточнил Хилон, ещё больше сгорбившись и завесив лицо париком. – Нам рассказал об этом наш брат, преторианец Галоперидол, – отозвался буддист. – Мы подумали, Бобриция могла прийти к вам. Она, знаете, до сих пор на пути духовного поиска…   Внезапно губы Виниция как-то сами собой растянулись в усмешке. «У заинек с духовным поиском получше, чем у бобров», – пронеслось у него в голове. Виниций плотнее натянул капюшон. – Говорят, вашу Бобрицию видели у «Пана Генрика», – вдруг сказал кто-то.   Буддисты, казалось, заинтересовались, но христиане вновь начали их прогонять. – Могу навалять буддистам за отдельную плату, – предложил Кротон. – Ребята, скинемся? – спросил какой-то христианин. – Давайте быстрее, а то Пётр сейчас придёт! – Мы тебе сами в следующей жизни наваляем, – сказала буддистка Кротону. – Ишь, выгодополучатель гравитации!   Услышав слово «гравитация» Кротон впал ненадолго в ступор. Этого времени оказалось достаточно для того, чтобы буддисты растворились в толпе. Виниций вздохнул с облегчением: наконец-то безумие закончилось! И вообще, он тут супругу ждёт. Вот послушают Петра – и свалят в мармеладное счастье.   Наконец, появился Пётр; он вышел и встал на камень, чтобы его лучше видели и слышали. – Спасибо всем, кто сегодня пришёл сюда, на это кладбище, – сказал Пётр, поприветствовав прихожан. – Также я хотел бы поблагодарить организаторов сегодняшнего вечера… – А напитки будут? – спросил кто-то из толпы. – Скажи спасибо, что факелы зажгли! – Господин, я вижу Урса, – обратился Хилон к Виницию. – А с ним девушка.   Виниций уставился туда, куда украдкой указывал пройдоха-грек. На расстоянии всего пары десятков шагов и вправду стояла Лигия. Как и всегда в эту минуту, Виниций особенно остро ощутил, как сильно её любит. Сколько бы ни прошло времени – хоть сто тридцать лет, хоть целая вечность – он всегда будет вот так смотреть на любимую: с преклонением, обожанием и вожделением… Виниций вспомнил о мармеладном счастье и улыбнулся: оно было совсем близко. Уже через каких-нибудь полчаса он уведёт Лигию в Эпилог, а потом влюблённые навек соединятся в творческой энергии создателя. А пока можно просто любоваться дивной, непорочной красотой избранницы.   Тем временем Пётр говорил о добродетели: о кротости и любви к ближнему, о том, что христианскому персонажу не стыдно показаться картонным… – И если ненавидят вас читатели, – наставлял апостол, – то смиритесь, ибо такова их воля; а если, напротив, любят вас, то не возгордитесь. А если смеются они – то возрадуйтесь…   Лигия не сводила с Петра внимательных глаз. Виниций вспомнил, для чего он здесь, и тоже начал прислушиваться. – И если сюжетно я обязан говорить что-то умное, – вещал Пётр, – то скажу: мир меняется, а большая литература остаётся. И для того мы созданы, чтобы в разное время нас по-разному понимали…   Последние слова заставили Виниция почувствовать себя неуютно – хоть он и знал, что Пётр в основном вещает для серой, однородной массовки христиан. Между тем Виниций и Лигия были особенные, и большинство правил для них не существовало. Например, Пётр говорил, что нужно быть бедным – но к нему, Виницию, это не относилось. Также Пётр говорил, что величайшее благо – это отдать жизнь за веру, однако сам же выпросил для Лигии исключительное чудо и воссоединение с женихом. И всё-таки смятение поселилось в душе Виниция: уход в мармеладное счастье и впрямь выглядел как дезертирство… Но вскоре Виниций справился с волнением. «Я и Лигия избранные, – рассудил он, – а поэтому тем более должны уйти, чтобы ни одна мармеладная сюжетная линия не омрачала духовного подвига первых христиан».   Ещё некоторое время он провёл, то слушая проповедь, то погружаясь в собственные мысли. Светало; христиане, наконец, запели. Виниций хотел подхватить, но вовремя сдержался: это была только двадцать первая глава. – Господин, – обратился к нему Хилон, дёрнув за плащ, – собрание закругляется. Не лучше ли выйти за ворота и подождать там? Смотри, все сняли капюшоны, кроме нас!   Совет грека был, как всегда, дельным. Виниций подумал, что лучше будет встретить Лигию у ворот, а уже оттуда идти в мармеладное счастье. Виниций со спутниками вышли за ворота и ждали ещё долго; между ними произошёл сюжетный диалог, который Виниций поддержал чисто механически. Наконец, появился Пётр; в составе его свиты была и Лигия. Впереди процессии двигался мальчик с фонарём; следом шла толпа человек в двести. Виниций подался вперёд и хотел уже окликнуть избранницу, но Хилон остановил его. – Ты с ума сошёл, господин?! – проговорил грек испуганным шёпотом. – Ты нас всех погубишь!   Виницию и его спутникам пришлось слиться с толпой. В синеватой дымке проступали очертания окрестных домов и деревьев. Как и полагалось по сюжету, Хилон принялся ныть, что не подписывался похищать Лигию. Виниций дал ему кошелёк с деньгами. Тогда Хилон попросил Кротона его понести, и между ними случился диалог про дохлую овцу, вола и Аристотеля.   Виниций их не слушал. Ему хотелось, чтобы поскорее закончились это утро и эта дорога; хотелось поскорее избавиться от сомнений. К тому времени, когда процессия достигла Сервиевой стены, уже совсем рассвело. Крестьяне везли в город зелень и птицу: то тут, то там виднелись их тележки, запряжённые ослами и мулами. Виниций ждал, что Лигия замедлит шаг, однако этого не произошло: она всё так же двигалась в составе свиты апостола. «Что происходит?» – подумал Виниций, ощущая странную тревогу. Ему показалось, что-то пошло не так… Потом он сообразил, что Лигия, возможно, хочет подольше побыть с Петром, а потому идёт с ним так далеко. Эта мысль Виниция немного успокоила. «Увидимся у Мириам, – рассудил он. – Вечность, в конце концов, может и подождать».   Оказавшись за городской стеной, христиане принялись расходиться кто куда. Теперь Виниций со спутниками двигались на приличном расстоянии от Петра и его свиты. Шли долго; пересекли Тибр. Наконец, Лигия, Урс и Крисп отделились от процессии и свернули в узкую улочку. Виницию снова сделалось не по себе: за всё время пути любимая даже не обернулась. «Ничего страшного», – решил Виниций.   Уже совсем скоро Лигия, Урс и Крисп исчезли в прихожей большого дома – того самого, на первом этаже которого располагались лавки с птицей и оливами. Виниций обрадовался: наконец-то пришли! Как и полагалось по сюжету, они с Кротоном направились в дом, а Хилон остался на улице. Длинная прихожая вела во внутренний дворик, в котором посредине бил фонтан. Пара минут – и Урс вышел мыть овощи... Когда он закончил, Виниций с Кротоном привычно последовали за ним. За тканевой завесой ждал всё тот же кипарисовый сад с миртовыми кустами. Не в силах больше терпеть, Виниций двинулся к двери домика Мириам, толкнул её и увидел у очага Лигию. – Ты чего? – обратился он к любимой. – Я думал, мы встретимся у ворот или хотя бы у городской стены!   Лигия посмотрела на него и сделала глубокий вдох; было заметно, что она волновалась. – Марк, – объявила она, – я никуда не иду.   На секунду Виниций умолк. – То есть как не идёшь? – спросил он ошарашенно. – Знаешь, – произнесла Лигия с наигранным безразличием, – я подумала: может, тебе одному сходить в твоё мармеладное счастье?   Виниций опешил. Его любимая была плохой актрисой, и всё выглядело натянуто и абсурдно. – Что ты несёшь? – вскричал Виниций. – Что происходит?! – Ну, я сижу здесь, – начала Лигия нараспев, – свет огня падает на моё лицо… У очага сидит ещё кто-то: старик, сопровождавший меня и Урса на пути из Остриана… – Мне это надоело! – воскликнул Виниций.   Он приблизился к Лигии, схватил её на руки и понёс к выходу. Крисп встал на пути у похитителя, но тот отшвырнул его. Капюшон упал с головы Виниция; Лигия попробовала ухватиться за дверной косяк, но пальцы соскользнули… «Стоп, она что, запустила сцену похищения из двадцать второй главы?» – вдруг догадался Виниций. Но было поздно: они с Лигией уже оказались во дворе. Урс держал на руках мёртвого Кротона. Виниций вопросительно уставился на любимую: та потупила взгляд. Урс кинулся к Виницию и, как полагается, ударил хорошенько… – Не убивай! – закричала Лигия.   Руки Виниция разомкнулись, в глазах потемнело, и он грохнулся у двери.