Глава IX

После того, как уехали Петроний и Хрисотемида, Виницию надлежало пойти погулять по ночному городу: этого требовал сюжет. Виниций взял человек тридцать рабов и обошёл всю Субуру, Злодейскую улицу, улицы Эсквилина, а также Спуск Пуллия, улицу Гранатового дерева, Спуск Салюс и улицу с ироничным названием «Трезвая». «Как же глупо! – думал Виниций. – Лигия-то совсем в другую сторону убежала!» Тогда он вернулся к Каринам, свернул к Тибру, обогнул Капитолий и пересёк мост Фабриция. В тексте «Камо грядеши» было сказано, что после этого он исследовал Заречье, однако по мосту Фабриция Виниций попал на Тибрский остров. «Ну, и нахрена я сюда припёрся? – думал Виниций. – Здесь же только дома богатеев и два храма: Асклепия и Фавна… Не могла же Лигия укрыться в языческом храме!» Сенкевич не упомянул мост Цестия, который вёл с Тибрского острова на правый берег, и по тексту выходило, что по мосту Фабриция Виниций сразу же попадал в Заречье. «Ладно, – решил Виниций, – как пан Генрик прописал – так и хорошо».   Он вернулся домой только на рассвете, когда в городе появились мулы зеленщиков, а хлебопеки начали открывать свои лавки. Вот уже почти сто тридцать лет подряд каждое утро одиннадцатой главы Виниций завтракал на Палатине. И теперь, переодевшись в тогу, он приказал нести себя к Акте: выпить кофе и поболтать про Лигию.   Виниций знал, что до полудня Акта обычно помогает ухаживать за ребёнком Поппеи, однако всё равно прибыл раньше. На мраморном столике в атрии стояло большое блюдо, где пирамидкой лежали брускетты с сыром, базиликом и вялеными помидорами. Ожидая Акту, Виниций принялся их поедать, а заодно изучать знакомый интерьер, на детали которого никогда не обращал внимания. Нужно было убедиться, что антимакгаффина в покоях Акты действительно нет. Виниций рассматривал то фонтан со статуей Арсинои, кормящей Диониса, то фрески, изображавшие танцующих вакханок, то мебель, инкрустированную золотом… Однако всё это великолепие, достойное бывшей любовницы императора, едва ли тянуло на антимакгаффин. Одна из ниш возле ларария была завешена пёстрым шёлком. Виниций знал: там припрятана кофе-машина. «Вот уж и вправду божество современного человека!» – подумал Виниций. Ещё из одной ниши торчал простенький футляр. Недолго думая, Виниций приблизился, взял его, вынул свиток и прошёлся по нему глазами. Это было «Послание к римлянам» Павла из Тарса. «Не то, – решил Виниций. – А Павла я лучше вживую послушаю». Он вернул свиток на место, после чего подошёл опять к столику и взял оттуда последнюю брускетту… Как только он дожевал её, появилась Акта. – Привет, – поздоровалась она и, взглянув на пустое блюдо, спросила: – А где брускетты? – Нет их, – заявил Виниций, подражая оригинальному тексту романа. – Похитили!   Акта рассмеялась. – Между прочим, это метаирония, – сказал Виниций. – По-моему, обычная ирония, – отозвалась Акта. – Я же знаю, что на самом деле это ты всё сожрал! – А здесь ирония в несколько слоёв. – Лучше бы здесь были брускетты в несколько слоёв! Бессовестный… – Я духовно растущий организм, так что не жадничай. Акта вновь рассмеялась и направилась к машине. Отдёрнув завесу, она открыла крышку, взяла большой пакет с зёрнами и начала засыпать их в специальный отсек. – Изумруд не сработал, верно? – спросил Виниций.   Смущённая, Акта обернулась к нему. – Откуда ты знаешь? – спросила она.   Виницию сделалось неловко: говоря про изумруд, он напомнил Акте о её походе с Нероном в «Пана Генрика» – тогда как ей, возможно, хотелось поскорее всё забыть. – Лигия была у меня вчера, – признался Виниций.   Акта, которая насыпала зёрна в специальный отсек, едва не промахнулась. – О чём ты? – воскликнула она. – Разве Лигия не сбежала по дороге к твоему дому? – Сбежала, а потом зашла ненадолго, – объяснил Виниций. – Ну, и до чего вы договорились? – В том-то и дело, что не до чего! Рабы притащили эту долбаную Бобрицию, Петроний начал сходить с ума, а потом из сундука вылез Хилон…   Акта поставила пакет на место и захлопнула отсек. На лице её отобразилось изумление даже бо́льшее, чем прежде. – Бобриция была в твоём доме? – спросила она. – Вот я дурак, проболтался! – воскликнул Виниций. – Так она до сих пор у тебя? – Слава богу, нет! И я понятия не имею, куда она убежала! – Тем лучше. Хотя уже за то, что ты сразу не принёс её императору, у тебя могут быть проблемы. – Знаю. Не выдавай меня, пожалуйста.   Смягчившись, Акта улыбнулась. – Не выдам, – пообещала она. – Я же не выдала тебе Лигию в этой сцене, хоть и знала, кто именно помог ей бежать. – Спасибо! – поблагодарил Виниций. – И за Лигию, и за меня… – Зато в этой сцене я открою тебе, что Лигия на самом деле тебя любила, – продолжала Акта. – Просто у неё такой тип привязанности: тревожно-избегающий. – Я в курсе! – засмеялся Виниций.   Акта налила воды в машину и выбрала режим. Раздался характерный звук помола, а потом и выразительный, желанный запах. – Можешь поискать антимакгаффин у меня, если хочешь, – предложила Акта. – Кубикул показать? – Да ну, обойдусь, – произнёс Виниций. – Может, он мне и вовсе не нужен… – Что такое? Уже не боишься, что Лигия найдёт его раньше? – Не боюсь. Пускай находит. – А как же мармеладное счастье?   Виниций вздохнул и уселся на скамью. Всё было сложно. – Лигия вряд ли уничтожит портал, даже если найдёт антимакгаффин, – сказал Виниций. – С чего ты так решил? – спросила Акта. – Ей меня жаль. Она и так мои нервы хорошо потрепала. К тому же, дело не только в ней…   Виниций умолк, задумавшись. Акта принялась доставать чашки, а сама всё поглядывала на него, ожидая, когда он продолжит. – Мне и самому как-то неловко, – признался Виниций, – что я так одержимо рвусь в этот портал… – Что ты вообще в нём нашёл? – спросила Акта. – Ну, была я там, ну видела… Ничего, знаешь ли, особенного.   Её слова привели Виниция в изумление: портал был самым потрясающим из всего, с чем доводилось ему сталкиваться за все эти годы. Впрочем, Виниций догадался: Акта видела совсем не то, что видел он. – Похоже, ты не понимаешь, – произнёс Виниций. – Там, в пространстве авторского смысла, есть ключевая идея для каждого… И Сенкевич действительно желал мне этого мармеладного счастья! Он и вправду его для меня прописал…   Акта налила кофе и подала Виницию. – Я тебе сейчас скажу кое-что, – проговорила Акта. – Только ты не злись и не обижайся, а то знаю я твои выходки.   Виниций понял: вот-вот он услышит неприятное. – Твоя уверенность, что тебе все должны, просто очаровательна, – сказала Акта. – Я сейчас не имею в виду, какой ты в начале романа. Ты, знаешь ли, и в христианствующем виде хорош…   Виниций отхлебнул. Кофе ему понравился, а слова Акты – не очень. – Разница только в том, – продолжала Акта, – что сперва твои прихоти обязана была исполнять Фортуна, а потом это бремя легло на христианского бога. Даже на арене, в минуту душевного испытания, ты не просишь, а требуешь: «Верую! Чуда!» Это выглядит, будто ты предъявляешь богу своё духовное развитие. Что-то типа: «Вот, господи, какой я теперь истовый христианин! Где за это мои приятности?» – Ты вообще всё не так поняла! – возразил Виниций. – Автор хотел показать, на что способна истинная вера! – Я говорю, что вижу. – Спасибо, что хоть тряпкой меня не обзываешь! – Тряпка – это какое-то неточное определение… Вот «заинька» – другое дело. – И ты туда же! – Или вот ещё пример: сцена после спасения Лигии. Казалось бы, шестьдесят седьмая глава, венец духовной эволюции! Но и здесь ты умудряешься показать свою эгоистичную натуру! – Это ещё почему? – Ты говоришь Лигии: «Христос тебя спас и возвратил мне!» Красноречивая, знаешь ли, формулировка. То есть он спас её не для того, чтобы она жила и радовалась, а конкретно для тебя. Надо же, какая прелестная эгоцентричность! – Ты просто цепляешься к словам. – Возможно. Откуда мне знать, вдруг это и вправду авторский замысел: прописать симпатичного заиньку и обрушить на него килотонну мармеладного счастья… В конце концов, я не Сенкевич – хотя, конечно, Сенкевич, но только в малой степени, как мы все.   Акта налила себе кофе и опустилась в кресло. – Я это, собственно, к чему? – произнесла она, помолчав. – Сенкевич был автор жестокий, в некоторой степени даже садист. Но он немного разбирался в том, как работает сюжет, и что за провинностью обычно следует наказание. Поэтому смотри, как бы в сознании автора тебя не ждали сюрпризы… – Даже если там есть что-то ужасное, меня оно точно не коснётся, – заявил Виниций. – Оно и здесь тебя почти не касается. – Зато касается другое! – Что именно? Пара безобидных комментариев?   Виниций умолк. Ему хотелось пожаловаться на постмодерн и сознание современного читателя – однако внезапно он подумал о том, что разбирается в слоях иронии… На что уж тут жаловаться? Между тем Акта позвала прислужницу и приказала наделать ещё брускетт. Виниций допил кофе и поставил чашку. – Мне, пожалуй, пора, – сказал он. – Спасибо за угощение. – Не за что, – отозвалась Акта. – Увидимся.   Виниций поднялся и собрался уходить: ему предстояло ещё поплакаться дядюшке в тогу, а потом долго обсуждать с ним бегство любимой. Завеса, отделявшая прихожую от атрия, вдруг отодвинулась, и на пороге показалась Помпония в своей извечной тёмной сто́ле. – Мамаша, здрасте, – поздоровался Виниций. – Хрен в пенопласте, – отозвалась Помпония и произнесла положенную фразу: – Да простит тебе бог, Марк, то горе, которое ты причинил нашей Лигии! – И вам не хворать.   Виниций вышел из атрия, и сюжет потянулся своим чередом. Дядя и племянник встретились во дворе и пошли в носилки; Петроний был сам не свой. Вместо Лигии говорили про Кастора: узнав, что Петроний видел Бобрицию, влюблённый зверь бегал по дому и грыз всё, что попадалось ему на глаза. – Смотри сам не заплачь, – предупредил Виниций Петрония. – Не буду я плакать, я же не заинька! – отозвался тот.   Оба поехали к Петронию домой. Эвника нашла Хилона – который, правда, жил теперь у Виниция. Оказавшись в атрии петрониева дома, Хилон вёл себя так, будто видит благородных господ впервые: лебезил, философствовал и выпрашивал деньги. – Хилон, твою ж мать! – не выдержал Виниций, когда ему это надоело. – В смысле? – не понял Хилон. – Мы вообще-то работаем!   В конце концов он удалился, а потом и Виниций отправился домой. Впрочем, Хилона он там не обнаружил: грек, по-видимому, и впрямь пошёл отрабатывать свою сцену в трактире. Несколько дней от него не было ни весточки; Виниций даже подумал, что Хилон от него съехал. Возможно, он просто хорошо прятался, а рабы Виниция были скорее на стороне весёлого пройдохи, чем жестокого хозяина.   В середине четырнадцатой главы к Виницию пришёл Петроний. С ним был Кастор; его сопровождал раб-касторарий, который то и дело убирал божественный помёт. Виниций заметил, что бобр вёл себя намного более спокойно, чем Петроний описывал ранее: зверь сидел тихо и почти ничего не грыз. – Есть новости от Бобриции? – спросил Виниций.   Петроний странно посмотрел на племянника, а потом прошёл через весь атрий к знакомому  сундуку и резко распахнул его… Хилона внутри не нашлось. – Его там  нет, я проверил, – сказал Виниций. – Когда он придёт? – Должен быть с минуты на минуту. – В этой сцене ты, кстати, опять ревёшь. – Да ну тебя! – Что поделать, если у меня племянник такой плаксивый…   Совсем скоро явился номенклатор и сообщил, что Хилон ждёт в передней. – Цирк да и только, – заявил номенклатор. – Этот грек сюда ходит, когда хочет, а сегодня вдруг разрешения спросил… – Зови уже! – вскричал Виниций.   Оказавшись в атрии, Хилон поприветствовал благородных господ, осыпав их любезностями. Случился сюжетный диалог. Хилон рассказал, какую огромную работу проделал для того, чтобы напасть на след беглянки Лигии. Хитрый грек узнал, что девушка оказалась последовательницей секты некоего Христоса. – Пусть я и не главный персонаж романа, – говорил Хилон с гордостью, – но уж точно самый полезный! Работаю и не издаю грустных звуков, как некоторые…   Спорить было сложно, однако Виниций всё равно обозвал его собакой и голодранцем. Потом Хилон продолжал: рассказал историю Эвриция, который пытался выкупить сына из рабства, но подлый хозяин обманул его и отобрал все деньги… Этого-то Эвриция и надлежало привлечь на свою сторону, чтобы он помог Хилону попасть в общину христиан. – Я дам тебе мальчика, который понесёт нужную сумму. – сказал Виниций. – Скажешь Эврицию, что мальчик – твой раб, и отсчитаешь при нём деньги. Но поскольку ты нынче принёс важную весть, то получишь такую же сумму и для себя. Приходи за деньгами и за мальчиком сегодня вечером. – Ты истинный император! – обрадовался Хилон. – Мир вам! Так прощаются христиане… Куплю себе рабыню, точнее, раба. Рыбы попадаются на удочку, а христиане – на рыбу. Pax vobiscum! Pax! Pax!   То была сюжетная реплика, и с нею Хилон удалился. Петроний внимательно смотрел ему вслед и даже вышел в переднюю, желая убедиться, что Хилон и вправду покинул дом. Спустя несколько минут Петроний вернулся, по-видимому, удовлетворённый. – А теперь поговорим о том, что действительно важно, – произнёс он. – Ну да, пошёл я подальше со своей Лигией, – усмехнулся Виниций. – Охренеть ты ироничный! – заметил Петроний. – Хватит завидовать.   Он приказал рабу-касторарию ждать его у входа. Когда же тот скрылся в дверном проёме, Петроний вновь посмотрел по сторонам: теперь в атрии было пусто. Не говоря ни слова, Петроний вынул из-под тоги табличку и протянул Виницию. Тот прочёл; там была единственная фраза: «Увидимся у Мириам». – Так сказала мне Лигия, когда прощалась, – заметил Виниций. – Не узнаёшь почерк? – спросил Петроний. – Да, похож. – Но табличку принесли мне, а не тебе. – Выходит, Бобриция вместе с Лигией в Заречье?   При звуке любимого имени Кастор повёл ушами. Виниций отдал табличку Петронию – и вдруг заметил на ней следы зубов… Когда же она оказалась у Петрония в руках, Кастор подбежал к нему и встал на задние лапы, жалобно глядя хозяину в глаза. Виниций догадался: Бобриция оставила на табличке привет возлюбленному, и тот горел желанием поскорее приложиться. Петроний покрутил табличку в руках и, не найдя ничего нового, отдал Кастору. Вне себя от счастья, бобр схватил табличку и побежал в угол атрия, чтобы помусолить её хорошенько. «Так бы и я, наверное, трясся над весточкой от Лигии», – подумал Виниций. Впрочем, у него в двадцать восьмой главе тоже появлялся подобный предмет: крестик из самшитовых веточек… И тут Виниция осенило: что, если табличка и есть антимакгаффин? – Петроний, – сказал Виниций, поднимаясь с кресла, – я, кажется, нашёл его!   Петроний изумлённо уставился на племянника. Виниций широко улыбнулся, не торопясь ничего объяснять: неужели арбитр изящества сам не сообразит? Петроний нахмурился. – «Неорганичное нашей реальности кривое стекло, кривое зеркало…» – медленно произнёс Виниций.   Понемногу складка на лбу Петрония начала разглаживаться; лицо его просветлело, а в глазах появилась догадка. Бобр, который уже сладострастно грыз табличку, внезапно притих. – Антимакгаффин? – спросил Петроний. – Он самый! – воскликнул Виниций.   Петроний вновь посмотрел на бобра. Тот, будто боясь, что его драгоценность отберут, схватил её и отбежал ещё дальше. Несколько секунд Петроний молчал, соображая; взгляд его был изумлённым и одновременно ликующим. – И впрямь похоже на правду, – произнёс Петроний. – И как это я сам не догадался? Это же пародия на самшитовый крестик! – А ещё оно появилось в тексте про бобра, – добавил Виниций, – а не в оригинальном тексте «Камо грядеши»… – «Неорганичное нашей реальности»? – Вообще не органичное! – Молодец. Хоть когда-то видно, что ты мой племянник!   Виниций был так счастлив, что захотелось в тот же миг отправиться к любимой и рассказать об открытии. Всё произошло так быстро! Тем временем Кастор принялся лихорадочно грызть табличку, пока не отобрали. Однако Петроний отбирать её не спешил, а только смотрел на питомца с довольной улыбкой. – Подумать только, – сказал Виниций, – Лигия своими руками отдала мне антимакгаффин! – Не говори ей пока, – посоветовал Петроний. – А давай прямо сейчас его уничтожим? Бросим в огонь – и всё тут!   Петроний изменился в лице: черты его сделались жёстче. Бобр перестал грызть табличку и уставился на Виниция, гневно сверкнув глазами. Виниций понял: уничтожить табличку для Кастора было то же, что для него самого – уничтожить самшитовый крестик. – Ладно, ладно, шучу, – проговорил Виниций, сдаваясь. – Не надо на меня так смотреть! – Мы с Кастором всё равно заберём табличку домой, – сказал Петроний. – Как ни крути, Лигия туда не доберётся. – А куда, по-твоему, нести её после арены в шестьдесят седьмой главе? – Не беспокойся: к тому времени Кастор табличку догрызёт… И будь настороже: вдруг мы ошиблись?   Виницию не хотелось думать о том, что он ошибся, хоть эту возможность и следовало теперь постоянно держать в голове. И всё же Виниций радовался, как человек, чьи долгие поиски увенчались успехом. – Хорошо, что твоё дело решилось по ходу, – произнёс Петроний, располагаясь на скамье. – А вот нам с Кастором только предстоят хлопоты… Как же он томится от любви, мой бедный маленький друг!   Кастор снова оторвался от таблички и сделал жалобные глаза. Виниций впервые подумал, что, возможно, хитрый зверь не столько страдает от тоски, сколько позирует. Бобр был единственным существом, способным заставить Петрония по-настоящему расчувствоваться. – Почему бы вам с Кастором не отправиться в Заречье? – предложил Виниций. – Мне взять его за поводок и пойти туда пешком? – усмехнулся Петроний. – Или приказать нести в позолоченных носилках, которые узнает каждая собака в Риме? Могу себе представить! На следующий же день все только и будут говорить, что божественный Кастор Фибер и благородный Петроний зачем-то были в лачуге некой Мириам, а потом эта новость дойдёт и до Палатина! – Да, лучше бы устроить всё потише, – согласился Виниций. – Кстати, а кто принёс табличку? – Привратник сказал, что это был красивый отрок с длинными волосами. – Назарий? – Кто же ещё!   Петроний умолк, а потом продолжал: – Ох уж этот Назарий! Если бы кому-нибудь пришло в голову написать про меня слэш, то этот галилеянин был бы первым претендентом на роль моего избранника!   Виниций опешил: не иначе его дядька рехнулся от всех этих бобровых волнений! Тем временем из-за текста послышались одобрительные возгласы: одна из читательниц, похоже, вдохновилась. – Зачем ты их провоцируешь? – спросил Виниций, поглядывая на небо через отверстие атрия. – Назарий вообще существует только для того, чтобы Сенкевича не обвинили в антисемитизме! – По сюжету, он якобы твой конкурент за Лигию, – сказал Петроний. – Конкурент для галочки, – усмехнулся Виниций. – Не выставлять же христианскую общину собранием одиноких стариков! – Да, пожалуй… А вообще, забудь, что я говорил про Назария: мой разум взволнован, как волны Понта Эвксинского в зимнюю пору…   Петроний поднялся со скамьи и, погружённый в раздумья, прошёлся по атрию. – Что, если попросить Урса принести Бобрицию в твой дом? – предложил Виниций. – Под плащом её никто не заметит! – Их может остановить патруль. К тому же, рабы слишком много болтают. Я давно уже не доверяю своей челяди. – Тогда, наоборот, попросим Урса отнести Кастора к Мириам.   Несколько секунд Петроний молчал, а потом, остановившись, произнёс: – У меня есть идея получше!   Глаза его блестели; выражение на лице выдавало напряжённую работу ума. Арбитр изящества готов был вот-вот представить племяннику блестящий план воссоединения влюблённых. – Мы должны сделать всё филигранно, – произнёс Петроний. – Нужно органично вписать двух бобров в сюжет «Камо грядеши». Иначе какой во всём этом смысл? Я, как античный писатель, просто не имею права нарушать вселенскую гармонию! – Ну, и как ты собираешься вписать двух бобров в сюжет «Камо грядеши»? – удивился Виниций.   Петроний пристально посмотрел на него и сказал: – Ты возьмёшь Кастора с собой в Остриан.   Ошеломлённый, Виниций потерял дар речи. «Видно, дядька и впрямь свихнулся», – пронеслось у него в голове. – Петроний, что ты несёшь? – произнёс Виниций. – Нахрена мне тащить бобра в Остриан? – Для конспирации! – воскликнул Петроний. – Ты приведёшь Кастора к Мириам, и у них с Бобрицией появится возможность познакомиться поближе, пока ты будешь валяться разбитый. – Всё это хорошо, но как я проведу Кастора через весь город? Ты сам боишься, чтобы его не увидели. К тому же, Хилон сразу побежит стучать – это я тебе гарантирую! – Никакого Хилона с вами не будет. – То есть как не будет? У него сцен полно! Куда его денешь?   Петроний загадочно улыбнулся. – Если Хилон может перевоплотиться в бобра, – произнёс он, – то и бобр может перевоплотиться в Хилона…   Тут Виниций совсем обомлел. – Не иначе, ты спятил! – не выдержал он. – По-твоему, никто и разницы не заметит? – В садах Агриппы не заметили! – В садах Агриппы все перепились, а в Остриане публика другая! – Можно подумать, кто-то будет присматриваться! Мимо стражей и так пройдёте. – Петроний, ты извини, но все твои планы дебильные! Мне в начале романа вообще ерунду насоветовал… – Ах, ерунду? Так больше и не приходи ко мне со своими дурацкими проблемами!   Виницию сделалось неловко: и вправду, всякий раз, когда у него возникали проблемы, он первым делом бежал к дядюшке. – Послушай, я ведь не отказываюсь участвовать, – сказал Виниций, поостыв. – Просто говорю, что ты несёшь околесицу… – Я твоего мнения не спрашивал, – отрезал Петроний. – В конце концов, это мой бобр, и я решаю, как устроить его личную жизнь! – Но при этом тащить бобра в Остриан должен я! – Тебе что, сложно? Только и делаешь, что пользуешься моей к тебе склонностью!   Виниций опять осёкся: возразить было нечего. Кроме того, сам он едва ли мог предложить Петронию хоть что-то взамен его плана: все умственные усилия были растрачены на антимакгаффин. Виниций понимал: придётся помогать Петронию, какую бы околесицу тот не нёс. – Ладно, – вздохнул Виниций, соглашаясь, – расскажи всё по порядку. – Итак, – начал Петроний, – совсем скоро я должен уехать путешествовать с Меднобородым… Кастора я оставлю тебе. Пустим слух, что божественный Кастор Фибер может плавать в бассейне только с патрициями, и простые касторарии для этого не годятся. К слову о касторариях, с тобой останется только один: тот, которого ты видел сегодня. Он хорошо запомнил приметы Хилона и сможет загримировать под него нашего пушистого героя… Да, Кастор? Хочешь перевоплотиться? Купим тебе красивый парик!   Отвлекшись от таблички, Кастор посмотрел на хозяина. Тот ненадолго задержал восхищённый на взгляд на блестящей шубке и круглой мордочке зверя, а потом продолжал: – Когда твоя затея похитить Лигию закончится провалом, пусть Назарий снесёт к тебе домой табличку, что якобы ты уехал в Беневент, а Кастора взял с собой. Тогда ни у кого не останется вопросов. – А что сказать Хилону? – Пускай твои рабы напоят его хорошенько и уложат спать. От выпивки он точно не откажется. – Да уж, Мириам будет в восторге… Она и меня особо не жалует, а тут ещё бобр! – Глупости, одним бобром больше, одним меньше – какая разница? – Хорошо, а что делать, когда придёт время возвращаться домой? Не оставлять же бобра в Заречье!   Петроний вздохнул. Последний вопрос, по-видимому, был самым тяжёлым. – Слушай, давай не торопить события? – проговорил, наконец, Петроний. – Кто знает, будет ли Бобриция завтра так же интересна Кастору, как в тот день, когда он увидел её впервые?   Услышав его слова, Кастор выпустил из зубов табличку, которую грыз, и повернулся к Петронию всем телом. Взгляд бобра горел праведной яростью, ноздри раздувались… Кастор был явно задет обвинением в непостоянстве: он, конечно, хотел бы провести с Бобрицией всю жизнь. – Извини, пушистый сферос, – произнёс Петроний. – Но ты знаешь моё мнение: в мире нет ничего окончательного, а время так неумолимо… Кастор подкатил глаза и грохнулся на пол, картинно запрокинув голову. Одним глазом он всё же наблюдал, какой эффект произведёт на хозяина его трагический вид. – О мой кусочек вселенской гармонии! О моё блаженство! – воскликнул Петроний. – Ты так страдаешь, но так прекрасен…   Исполненный умиления, он двинулся к бобру. Тот ещё больше вытянул тельце и выставил вверх все четыре лапы. «Очень смешно!» – подумал Виниций и внезапно понял, что ему и впрямь смешно… Наклонившись над Кастором, Петроний принялся чесать ему брюшко; бобр постанывал: то ли от удовольствия, то ли для того, чтобы усилить драматический эффект. – Поверить не могу, что участвую во всём этом цирке с бобрами! – усмехнулся Виниций. – Ничего, корона не упадёт, – отозвался Петроний.   К своему удивлению, Виниций не был раздражён: в конце концов, с бобрами веселее. Возможно, в нём просто говорила радость от того, что он нашёл-таки антимакгаффин.