Глава X

Накануне отъезда Петроний привёз Кастора к Виницию домой. Арбитр изящества намеревался сопровождать императора в Анции, потом – в Байях, потом – в Беневенте и, наконец, в Ахайе, где, по сюжету, Нерон давно мечтал выступить. Вещи Кастора доставляли в нескольких носилках. «Ну, и зачем бобру столько барахла?» – думал Виниций. Петроний составил целый свиток рекомендаций, как ухаживать за бобром. Когда Виниций развернул свиток, тот оказался размером с небольшою поэму. Некоторые рекомендации Петроний всё же повторил на словах: так, чтобы племянник точно запомнил. – Перед сном касторарий читает ему Гомера, – говорил Петроний. – Но, если рано утром Кастору вдруг приснится кошмар, или просто захочется объятий, он может прийти к тебе в кубикул. Тогда нужно успокоить Кастора, поцеловать его между ушками или в носик, а потом почитать что-нибудь лёгкое… Сейчас, например, ему нравится Персий.   Виниций слушал его, поражённый. Хотелось послать Петрония подальше вместе с его бобром, и только чувство огромной благодарности к влиятельному родственнику удерживало Виниция от этого шага. В конце концов, Петроний всегда помогал, когда у племянника были проблемы. – Если Кастору наскучат его ошейники, – продолжал Петроний, – закажи ему новый: он у меня модник и любит менять аксессуары. У него, кажется, мало ошейников с бирюзой и красной яшмой…   Виниций обещал, по возможности, исполнять рекомендации, только вот в носик пускай целует его касторарий. – Ты что же, предлагаешь Кастору целоваться с рабом? – изумился Петроний.   Виниций прикусил язык. Ещё некоторое время Петроний поучал его, как правильно чесать бобру брюшко, и сколько времени проводить в бассейне, чтобы Кастору не было скучно плавать одному. – Всё то же самое мог бы делать и касторарий, – говорил Петроний, – но Кастор – существо тонкой душевной организации. Ему нужно общество того, кто хоть немного знаком с произведениями Горация или Анакреонта…   Всё это время Кастор сидел рядом. Бобр смотрел на Виниция, а Виниций смотрел на бобра. Наконец, Петроний начал прощаться с питомцем. – О моя Прозерпина! – воскликнул он, взяв Кастора на руки. – Как же невыносимо больно мне расставаться с тобой! Но я оставляю тебя для блага. Совсем скоро ты встретишься с той, которую любишь… О Кастор! Вспоминай же меня хоть время от времени!   Петроний крепко обнял питомца и закрыл глаза; так продолжалось несколько минут. Виниций наблюдал эту сцену в недоумении, но потом решил, что поехавший дядька – это ещё не самое страшное в жизни.   Виниций не то, чтобы собирался выполнять рекомендации, а предоставил всю заботу о бобре касторарию, которого Петроний настрого запретил хоть как-то наказывать. Касторарии считались редкими, ценными специалистами, и их следовало беречь. Сам же Виниций вёл себя, как всегда на этом отрезке сюжета: сходил с ума по Лигии, скитался по городу, переодетый в раба, пытался наняться работником в те дома, которые указал ему Хилон, и просто красиво страдал. Тем не менее, бобр был слишком заметным гостем, чтобы на него не отвлекаться.   Кастору выделили кубикул, а ещё в одной комнате хранились его вещи: свитки с произведениями античных авторов, которые он время от времени грыз; шёлковые покрывала, шерстяные лежанки, расчёски, ошейники, зуботочки… Впрочем, Кастор умудрился погрызть курульное консульское кресло из ливанского кедра, на котором сидел ещё винициев папенька. Случилось это, когда касторарий отлучился в коквину, чтобы согласовать с поваром меню для Кастора. Тот вроде бы смирно сидел в атрии возле бассейна-имплувия и нюхал цветы; Виниций валялся рядом на скамье, предаваясь мечтам о любимой. Он даже не сразу обратил внимание на хруст. Когда же Виниций заметил его, то глянул туда, откуда он доносился – и тут же громко выругался: бобр догрызал одну из Х-образных ножек. – Ах ты сволочь! – заорал Виниций, вскакивая.   Сообразив, что натворил, Кастор кинулся прочь; Виниций устремился за ним. В глубине дома мелькали силуэты рабов. – Ловите бобра! – крикнул им Виниций.   Рабы оживились, начался переполох. Одна из рабынь выходила из сада с корзинкой яблок; Кастор врезался в неё, и яблоки рассыпались по полу… Несколько рабов поскользнулись на них и упали друг на друга, а Виниций, не успев затормозить, грохнулся сверху. Тем временем Кастор бросился в триклиний и спрятался под столом. Виниций, поднявшись, побежал за ним. – Окружайте его! – приказал он.   Рабы выстроились вокруг стола. Кастор принялся оглядываться. «Нахрена мне вообще его ловить?» – подумал Виниций, однако вслух произнёс: – Ну что, попался, морда?   И тут произошло то, чего Виниций совсем не ожидал. Оказавшись в ловушке, бобр внезапно выбежал из-под стола, прыгнул на Виниция и щёлкнул зубами, после чего замер, бесстрашно глядя ему в глаза… Виниций оторопел. До него дошло, что, если эти зубищи вопьются ему в ногу, то он окажется прикованным к постели гораздо раньше, чем его сюжетно поколотит Урс. Несколько секунд Кастор и Виниций смотрели друг на друга, после чего бобр повернулся и спокойно вышел из триклиния. Ни один из рабов не посмел последовать за ним. Все молча ждали, пока Виниций придёт в себя. – Чего уставились? – спросил он, когда, наконец, опомнился. – Идите уже работать!   Виницию ничего не оставалось, кроме как заказать новое кресло и больше не приставать к бобру. Впрочем, пушистый постоялец также не горел желанием общаться. Вопреки тому, что сказал Петроний, Кастор не приходил к Виницию по утрам за порцией любви и ласки: должно быть, бобр не считал его способным к эмпатии – не говоря уже о том, чтобы искать защиты. Кастор вёл себя так, будто показал Виницию, кто из них чего стоит. «Ну и ладно, – успокаивал себя Виниций. – Вот был бы я тоже бобром, я б ему надавал! А то, конечно, зубищи вон какие…» В конце концов, молодой трибун не дрогнул даже тогда, когда на его отряд шло несметное полчище парфян – так неужели он испугается небольшого грызуна? Просто он, Виниций, не хотел больше выглядеть смешно, гоняясь за бобром – и только поэтому держался от него подальше. Так, по крайней мере, хотелось думать Виницию.   В доме часто видели Хилона – не только в сюжетных сценах, но и в саду, и в термах, в триклинии и иногда в библиотеке. Теперь пройдоха-грек ещё больше таился от Виниция, бессознательно ощущая, что именно так и следует поступать. До Хилона, конечно, довели, что Кастор принимает водные процедуры исключительно с патрициями, и именно поэтому Петроний оставил его племяннику. Но на самом деле бобр плавал всегда один, и Виниций боялся, как бы грек ничего не пронюхал. Вокруг постоянно ощущалась подспудная жизнь – и не только из-за Хилона. Однажды Виниций заметил щелочку под крышкой сундука. Разгорячившись, Виниций двинулся туда и распахнул крышку… Внутри сидел перепуганный Гулон. – Твою ж мать! – выругался Виниций. – Тебя ещё тут не хватало!    Наконец, наступила девятнадцатая глава, которой Виниций ждал с нетерпением. Хилон, как всегда, явился к нему в библиотеку, непрошенный. – Эврика! – заявил он, подняв указательный палец.   Это означало важные новости: вечером Пётр даёт учение в Остриане, и Лигия обязательно придёт туда вместе с остальными христианскими персонажами. «Началось!» – обрадовался Виниций. Хилон, конечно, объяснил ему суть дела – так, как это полагалось по тексту. – Тебе дадут поесть, потом можешь отдохнуть, – сказал Виниций, выслушав Хилона. – До вечера ты отсюда не уйдёшь, а как стемнеет, проводишь меня в Остриан. – Кто может тебе противиться! – воскликнул Хилон, у которого не было выбора.   На самом деле брать его в Остриан Виниций не собирался. Рабам были даны указания напоить Хилона хорошенько, чтобы к вечеру он уже спал в триклинии на скамье. Однако Виниций помнил: для того, чтобы пройти на проповедь, нужны были тессеры, которые Хилон обычно брал у Эвриция. – И да, – произнёс Виниций как бы небрежно, – сходи за тессерами теперь. А потом я дам тебе кошелёк с монетами и прикажу накрыть трапезу.   Хилон, конечно, обрадовался перспективе награды, но по лицу его пробежала тень. Виницию сделалось не по себе. – Про тессеры обычно говорю я, – заметил Хилон, – и это происходит после ужина… – Ой, да какая разница, – отмахнулся Виниций, изображая беспечность.   Несколько секунд Хилон внимательно смотрел на него, а потом вдруг покорно произнёс: «Как скажешь, господин», после чего отправился за тессерами.   Эта внезапная перемена обеспокоила Виниция ещё больше. Разговор будто бы прошёл нормально, однако ощущалась шероховатость: Хилон явно был настороже. «А что, если мне просто показалось? – размышлял Виниций. – Не отменять же всё предприятие из-за этого!» Если бы Хилон имел достаточно сведений, то мог бы догадаться обо всех подробностях плана. Оставалось только надеяться, что греку известно немногое, и он не сумеет составить факты правильным образом. Тревожился не только Виниций, но и Кастор: весь день бобр ничего не ел, мало плавал и не давал себя вычёсывать. Оба шатались по дому, как неприкаянные. – Волнуешься, морда? – спросил Виниций, встретив Кастора в коридоре. – Сегодня идём налаживать личную жизнь!   Спустя какое-то время вернулся Хилон. – Вот тессеры, господин, – произнёс он, протягивая три глиняных жетона. – Без них нас бы не пропустили.   Виниций хотел взять только две тессеры, а третью оставить греку, чтобы развеять его подозрительность. Однако в последний момент Виниций испугался: вдруг Хилон спрячет свою тессеру подальше? – Положи на стол, – сказал Виниций.   Хилон выполнил. Виниций молча вынул из сундука кошелёк и бросил ему; грек поймал с неожиданной ловкостью, после чего отправился на ужин. К тому времени стемнело. Виниций занялся сюжетными делами: написал Петронию пару строк и велел послать за Кротоном. «Всё идёт отлично!» – успокаивал себя Виниций. Хилон, конечно, чувствовал, что за его спиной что-то происходит – но вряд ли понимал, что именно. В наихудшем случае он мог догадаться – но даже тогда едва ли побежал бы сразу доносить. Как человек практичный, Хилон явно дорожил пребыванием у Виниция. Конечно, молодой патриций порывался иногда выставить недостойного гостя – но и Тигеллин мог выпороть его за то, что он так долго не появлялся. «И всё же иметь дело со мной куда выгоднее, – размышлял Виниций. – Я, как ни крути, персонаж положительный…» Он почему-то вспомнил о разговоре с Актой, но мысленно отмахнулся: ну и пусть она считает его неисправимым эгоистом, раз ей так хочется! От человека его темперамента, который к тому же и воспитан как патриций, нельзя требовать абсолютного смирения и самоотверженной заботы о ближнем. Он, Виниций, и так на пределе своей хорошести! Потому пан Генрик и прописал ему столько мармеладного счастья…   При мысли о мармеладном счастье Виниций мечтательно вздохнул. Какая же всё-таки прекрасная идея! Конечно, он не забыл о ней, хоть уже и не стремился, как оголтелый, побыстрее попасть в портал. Мармеладное счастье превратилось для Виниция в то, что обязательно сбудется – но не теперь. «Такой уж я человек, – думал Виниций, – всегда мне надо на чём-нибудь помешаться!» А вообще, у него и тут замечательная жизнь: главный герой «Камо грядеши» – работа нервная, но всё-таки интересная и престижная, даже в последнее время. Ещё недавно постмодерн казался Виницию бредовым, нелепым, унизительным для персонажа классической литературы; теперь же Виниций с удивлением обнаруживал, что в постмодерне, оказывается, можно жить. Правда, толку от этого было немного: Виниций понимал, что современный читатель уже не воспримет «Камо грядеши» так, как хотел бы Сенкевич. Размышляя про мармеладное счастье, Виниций вспомнил о Лигии. И как это, ей-богу, он мог о ней забыть? Воистину эти бобровые хлопоты способны свести с ума кого угодно! Осознавая, что совсем скоро увидит любимую, Виниций ощутил прилив нежности, и радость заполнила сердце. Петроний советовал не рассказывать Лигии про антимакгаффин, однако Виниций знал, что не выдержит и расскажет. Хоть Лигия и ненавидит компромиссы, на один ей всё-таки придётся пойти: он, Виниций, не будет принуждать её отправиться в портал тотчас же; однако эта возможность навсегда останется у влюблённых, и когда-нибудь они ею воспользуются… В конце концов, ничто не вечно! Течение этих мыслей прервал Демас, который пришёл в библиотеку с новостями о Хилоне. – Ну что? – с надеждой спросил Виниций. – Спит? – Как младенец! – широко улыбнулся Демас. – Вроде, выпивоха бывалый, а свалился с полкувшина! – Отлично! – обрадовался Виниций. – Скажи касторарию, пускай гримирует бобра!   Когда бобра загримировали и привели к Виницию, тот не знал, гневаться ему или смеяться. Бобр в галльском плаще, из-под которого торчали парик и мохнатая мордочка, напоминал Хилона так же, как кипарис в женском платье напоминал бы Лигию. Но касторарий настаивал на том, что его подопечному всё-таки нужно дать шанс: в темноте, в людском потоке никто не отличит его от настоящего Хилона. Виницию пришлось напрячь всю свою новоприобретённую терпимость к современной иронии. В конце концов он согласился испытать новый образ Кастора на Кротоне: увидит ли тот разницу между бобром и хворым греком? Оценщик, правда, умом не отличался, но с кого-то нужно было начинать.   Перед тем, как пригласить Кротона из передней, Кастора посадили в самом тёмном углу атрия и наказали сидеть смирно. Умный зверь, конечно, всё понял. Войдя, Кротон его будто бы и не заметил. – Приветствую тебя, благородный трибун! – поздоровался ланиста.   Виницию снова вспомнилась беседа в реке, однако неприязни к Кротону он больше не чувствовал. В конце концов, Кротон был не единственным, кто называл Виниция «заинькой». – У меня для тебя работёнка, – сказал Виниций без лишних предисловий. – Сомнительное дело, которое не закончится для меня хорошо? – уточнил Кротон. – Именно! – подтвердил Виниций. – Нужен кто-нибудь огромный и тупой, как ты. – За деньги я на всё готов. – Ну, этого добра я унаследовал, как грязи! Могу спускать на всякую ерунду. – Тогда чего мы ждём? Давай уже с этим покончим… – Плавки захватил? – Очень смешно! – И ласты не забудь… – Из твоих ушей сделаю.   В этот момент взгляд Кротона упал туда, где сидел Кастор… Присмотревшись, Кротон изменился в лице: казалось, он не понимает, что видит. Между тем Виниций вытащил из сундука два коротких изогнутых кинжала, которые никогда больше не будут упомянуты в тексте. Один из них он дал Кротону, а другой взял себе. – Ну что, идём? – спросил Виниций и тут же обратился к Кастору: – Хилон, ты с нами?   Кастор засеменил к нему; брови Кротона медленно полезли на лоб. Между тем Виниций как ни в чём не бывало надел капюшон и двинулся к выходу… В конце концов, они в постмодерне! И вообще, его деньги – его воля. В следующий раз вообще свинью с собой возьмёт.   Выйдя из Карин по Спуску Пуллия, они пересекли Большую Субуранскую улицу, после чего двинулись вдоль Виминала по улице Патрициев. Молчали; время от времени Кротон подозрительно поглядывал на Кастора, который бежал рядом с Виницием. Было темно: луна ещё не успела выйти из-за туч. Вдали слабо различались абрисы богатых домов, один из которых принадлежал Плавтиям… Виницию в очередной раз сделалось горько от того, что он отплатил им неблагодарностью за гостеприимство, отняв у них любимое – хоть и приёмное – дитя. «На всё воля пана Генрика!» – успокаивал себя Виниций. Ему представлялось, что прямо сейчас он мог бы зайти к Плавтиям на чашку чая «Эрл Грей», которую, впрочем, они вряд ли ему нальют. «Мамаша, здрасте!» – скажет Виниций Помпонии. «Пробелы в матчасти», – отзовётся та.   Все трое достигли остатков Сервиевой стены, после чего свернули на север, к Номентанской дороге. Вот уже почти сто тридцать лет подряд Виниций ходил в Остриан этим маршрутом – но каждый раз чувствовал себя, как в незнакомом месте. Иногда приходилось пробираться узкими ходами. Вокруг появлялись таинственные фигуры и вскоре исчезали в темноте. Виниций пожалел, что не удалось приладить к костюму Кастора масляный фонарь: у настоящего Хилона он, между прочим, был… По мере того, как Виниций и его спутники удалялись от города, молчание становилось всё более странным. Наконец, Кротон не выдержал. – Слышь, господин, – произнёс он, наклонившись к Виницию, – а что это сегодня Хилон такой тихий? – А это сцены поменялись местами, – соврал Виниций, – и ему вырвали язык раньше, чем положено.   Кротона, казалось, такое объяснение устроило, и все трое продолжали путь. Виницию вспомнился последний поход в Остриан – тот самый, после которого Лигия не дала увести себя в мармеладное счастье… Виниций больше не сердился на любимую, а даже был ей благодарен: в конце концов, если бы тогда они отправились в портал, Виниций так и не научился бы разбираться в слоях иронии. Как ни крути, эта способность могла пригодиться: что, если каким-нибудь образом постмодерн заполз и в сияющее сознание автора? Да и здесь, в пространстве текста, намного легче приходилось ироничным персонажам, а ещё легче – самоироничным… То, что абсурд и сюрреализм проникли в серьёзное классическое произведение, до сих пор казалось Виницию кощунством. Однако теперь он ощущал себя во всеоружии и мог, наконец, противостоять современному читателю – правда, для этого приходилось жертвовать своим драматическим пафосом… Получался замкнутый круг. Сперва для Виниция это было невыносимо, но понемногу он привыкал: в конце концов, ничего уже не будет, как раньше. Оставалось просто ждать – ждать, пока Лигия не передумает.   Все трое шли мимо песчаных карьеров. Людей становилось всё больше; иногда до слуха Виниция доносилось тихое «Мир вам!» или «Слава Христу!». Кастор, при всей своей смышлёности, время от времени всё-таки норовил убежать, унюхав что-нибудь интересное. Тогда Виниций, поспевая следом, говорил: «Нет, Хилон Хилонид, нам не в ту сторону!», после чего незаметно брал его за ошейник, спрятанный под плащом, и вёл за собой. Кротон смотрел на всё это огромными, удивлёнными глазами, но молчал. Возможно, сказывалась привычка не лезть в чужие дела: Кротон был всё-таки человек светский.   Спустя некоторое время они спустились на дно узкого оврага, по обеим сторонам которого был перекинут акведук. Вдалеке виднелась знакомая стена Остриана, увитая плющом. Двое могильщиков на входе отбирали тессеры; в этот раз их отдал Виниций. Смоляной костёр у склепа уже горел; народу собралось немало. Все ждали Петра, который должен был вот-вот явиться перед паствой. Ища, где расположиться, Виниций принялся высматривать Лигию. Внезапно Кастор оживился: вздрогнув, он встал на задние лапы и будто бы начал прислушиваться… Сначала Виниций не понял, почему бобр ведёт себя так странно, однако потом сообразил: он, по-видимому, общался с Лигией телепатически. Ещё мгновение – и Кастор устремился вперёд, огибая ноги прихожан. – За ним! – скомандовал Виниций ошарашенному Кротону.   Пришлось протиснуться между несколькими группами людей. Пробежав немного, Кастор остановился у полуразрушенного надгробия. Оказавшись рядом, Виниций огляделся – и увидел Лигию в шагах двадцати от себя. Рядом стоял Урс. Заметив Виниция, Лигия украдкой помахала ему; Виниций улыбнулся. Урс повернул голову и уставился на них с Кротоном. – Чего это он так смотрит? – спросил Кротон. – Ждёт не дождётся вашей встречи, – съязвил Виниций.   Между тем Кастор смирно уселся у его ног: должно быть, Лигия попросила бобра не привлекать внимание к его пушистой персоне. Виниций вспомнил, как в прошлый раз буддисты искали Бобрицию. Если бы они опять появились, то непременно пристали бы к Кастору, однако буддистов было не видать. Пока ждали апостола, Виниций и Лигия переглядывались и посмеивались: впервые за всё время на проповедь притащили бобра, и даже Виницию это казалось ужасно комичным. Влюблённых даже некому было одёрнуть: настоящий Хилон в это время крепко спал, напоенный.   Наконец, в толпе послышалось: «Пётр! Пётр!», но уже спустя секунду прихожане притихли: апостол, который эффектно появился из склепа в центре кладбища, прошёл к костру и встал на камень. Оглядев паству, Пётр уже хотел осенить её крестным знамением – но внезапно взгляд его упал на бобра. Потом апостол посмотрел на Виниция, стоявшего рядом, и, кажется, всё понял… Виниций обаятельно улыбнулся и пожал плечами. Пётр вздохнул и подкатил глаза. «Какой же ты придурок!» – читалось на его лице.   Началась проповедь. Пётр снова заговорил о долге христианского персонажа перед большой литературой, однако долг этот был сладостен. Заботясь о других, можно ощутить подлинную радость жизни уже здесь и сейчас, а не только в далёком окончательном Царствии. Эгоизм порождает страхи, а страхи разъедают душу; когда же полностью отдаёшь себя читателю, то и страхов нет, ибо на всё есть сюжетная воля. А между тем без читателя не существует литературы, и любой персонаж полноценно живёт лишь в читательском сознании. – Послушайте, как бьются их сердца, – говорил Пётр, подняв указательный палец. – Истинная музыка!   Он умолк, давая возможность прихожанам убедиться в правильности своих слов. Прислушавшись, Виниций различил знакомое «тук-тук-тук» – то самое, что сопровождало его ежеминутно. За все эти годы биение читательских сердец сделалось для Виниция чем-то вроде фонового звука, на который он давно перестал обращать внимание. Внезапно Виницию представилось, что привычное «тук-тук-тук» исчезло… Какая гнетущая, страшная тишина тогда бы наступила!   Пётр молчал примерно минуту, а потом заговорил опять. «Дурак я, – подумал Виниций. – Они меня тюфяком считают, а я на их сердечки умиляюсь». Да и какой смысл в любви читателей, когда ни один из них всё равно не изменит свою греховную жизнь ради того, чтобы стать истовым христианином? «Камо грядеши» сделался для многих чем-то вроде эстетического наслаждения, чувственной радости… «Ну и чем такой подход отличается от языческого?» – думал Виниций. Вот он, Пётр, борется за единственного читателя из тысячи, который пойдёт в церковь сразу после прочтения романа. Виниций понимал, что подобная борьба – дело благородное, однако мысли об иголке в стоге сена его совсем не воодушевляли. Осознавая, что является теперь персонажем массовой культуры, Виниций и рассуждал с точки зрения массовости. А массы хотели от «Камо грядеши» красоты, эмоций и зрелищ.   В продолжение проповеди Кастор сидел смирно, и всё же иногда порывался куда-то убежать. Однако Виницию не приходилось ничего с этим делать: каким-то образом бобр останавливался и возвращался на место. Совсем скоро Виниция понял, что это Лигия призывает Кастора к порядку. «Вот бы и у нас с ней была телепатическая связь!» – мечтал Виниций. Спустя ещё некоторое время Кротон вдруг наклонился к Виницию и сказал: – На этом моменте мы, кажись, обычно выходим за ограду… – Точно, – согласился Виниций.   Он тихонько сказал Кастору следовать за ним; сперва зверь не слушался: вероятно, он подумал, что его хотят и вовсе увести. Лигия обернулась – и спустя секунду Кастор присмирел. Все трое вышли к воротам и принялись ждать процессию. Некоторое время стояли в тишине; Кастор забегал вокруг, что-то вынюхивая. Кротон то и дело поглядывал на него, но молчал: в конце концов, вынюхивать для Хилона было занятием естественным.   Пропели первые петухи, и вот процессия выдвинулась из ворот. Когда мимо прошёл Пётр со свитой, в которой была и Лигия, Виниций, Кротон и Кастор смешались с толпой. До города добрались, как обычно. Светало; из темноты выступали силуэты придорожных домов, деревья и редкие могильные памятники. Зеленщики вели мулов; скрипели повозки. У входа в город Пётр благословил двух солдат-стражей. – Непривычно как-то без нытья, – усмехнулся Кротон.   За воротами верующие начали разбредаться. Понемногу толпа редела; после того, как пересекли Тибр, Лигия и её спутники – Урс и Крисп – уже двигались сами по себе. Виниций, Кротон и Кастор держались от них на приличном расстоянии, хоть Кастор и постоянно торопился, норовя подбежать ближе. – Слышь, Кротон, – сказал Виниций, когда они проходили по мосту, – хочешь анекдот? – Ну? – Плывём мы как-то с тобой по Тибру: ты труп, а я бобр…   Кротон ошарашенно посмотрел на него, а потом пробормотал что-то вроде «придурок поехавший» и, нахмурясь, продолжал путь. Зато Виниций всю оставшуюся дорогу посмеивался, хоть и сам не понимал, почему его так забавляла фраза про бобра и труп в Тибре. Однако совсем скоро веселью суждено было улетучиться: у входа в дом, куда должна была зайти Лигия вместе со спутниками, стояло оцепление из преторианцев.   Увидев издалека их доспехи, Виниций глазам не поверил; сердце его ёкнуло. Сперва он замедлил шаг, а потом и остановился, наблюдая. Кротон последовал его примеру, и даже Кастор перепуганно замер, уставившись перед собой. Урс, Крисп и Лигия приблизились к передней; Урс заговорил с одним из солдат. Их беседа продолжалась минуты две, после чего всех троих пропустили внутрь. Взволнованный, Виниций не знал, что думать; если бы пришли за Лигией, то уже бы взяли… Но преторианцев явно интересовала не она: солдат, который говорил с Урсом, даже на неё не взглянул. Виниций догадывался: речь шла о Бобриции. – Что за ерунда? – спросил Кротон. – Такого в сюжете не было! – Пойдём выясним, – сказал Виниций.   Он двинулся туда, где стояли солдаты; Кастор побежал вперёд. – Хилон, а ну стоять! – крикнул Виниций.   На Кастора этот возглас подействовал не сразу; пришлось ещё несколько раз окликнуть бобра – причём уже по имени – прежде, чем зверь замедлил бег. Кротон удивлённо покосился, услышав «Кастор» вместо «Хилона». – Твою ж мать! – выругался Виниций. – Поверить не могу, что я этим занимаюсь…   Лавки с птицей и оливами, которые располагались на первом этаже, были ещё закрыты. Преторианец, что стоял у входа, заметил приближающуюся троицу. – Что здесь происходит? – спросил его Виниций. – Что надо, то и происходит, – отозвался тот. – Ты знаешь, сволочь, кто я?! – заорал Виниций в привычной манере. – В смысле – кто? – не понял преторианец. – Все золотые жопы с императором в Беневенте. – А вот, представь себе, не все!   Виниций назвал себя. – Охренеть, – заметил преторианец, – и припёрся же сюда с утра пораньше… – Зачем оцепление? – перебил его Виниций. – Бобрицию ловим.   Виниций направился в переднюю; Кастор побежал ещё быстрее. Кротон шагал позади. Все трое оказались во внутреннем дворике, где бил фонтан. Завеса, что отделяла садик Мириам от общей площадки, была отодвинута, и вдалеке – у входа в дом – блестели металлические шлемы преторианцев... «Как же они узнали? – крутилось у Виниция в голове. – И почему именно сейчас?»   Кастор бросился вперёд – и вдруг остановился у самой завесы, а потом встал на задние лапы и замер. Виниций догадался: бобр говорил с Лигией, Урсом или же самой Бобрицией. Они, вероятно, заклинали влюблённого поостыть, чтобы он кого-нибудь не покусал и не усугубил их незавидное положение. Виниций и сам сделал несколько шагов, но тут же опомнился: а что, собственно, дальше? – Хорошо, господин, что здесь преторианцы, – заметил Кротон, который тоже приготовился идти к домику. – Я, может, в кои-то веки уцелею… – Заткнись, я думать пытаюсь! – оборвал его Виниций. – Что ж тут думать? – удивился Кротон. – Похитим девицу и всё. – Планы поменялись. Мы не похищаем девицу – мы похищаем бобра!   Лицо Кротона вытянулось, и он принялся хлопать глазами. Виниций знал: из дома есть единственный выход, который перекрыт. «Возможно, Бобриция убежала и спряталась на верхних этажах?» – подумал Виниций, оглядываясь. Но Кастор продолжал неподвижно стоять, уставившись на домик Мириам. Сомнений не было: Бобриция находилась там вместе с Лигией. Неожиданно для себя Виниций подумал, что очень даже понимает несчастного бобра: вот-вот преторианцы уведут возлюбленную этого бедолаги, а он и сделать ничего не может… «Пародия, мать её», – горько усмехнулся Виниций. В его вселенную снова проникли ирония и стёб, но было как-то совсем не весело. Виницию представилось, что будет с Кастором – а главное, с Петронием – если вдруг Бобриция попадёт в руки к Тигеллину.   «Господи, ну помоги мне уже что-нибудь придумать! – взмолился Виниций. – В конце концов, Бобриция теперь христианская бобриха…» Тут Виниций осёкся, понимая, что в голову ему приходит какая-то околесица. Конечно, околесица приходила и раньше: например то, что он мог бы стать для Нерона Кассием Хереей, или вообще сделаться новым императором. Однако теперешняя околесица была другого свойства: с примесью абсурдной безуминки… «Постмодерн, чтоб его плющило», – подумал Виниций – и внезапно, словно вспышка, в голове у него возникла мысль: «Постмодерн, мать его за ногу… Ну конечно, постмодерн!»   Ошарашенный внезапной догадкой, Виниций посмотрел на Кротона – так, будто видел его впервые. Тот продолжал удивлённо пялиться. У домика Мириам что-то происходило, но за спинами солдат было не видно, что именно. – Пойдём! – сказал Кротону Виниций. – Я им устрою массовую культуру с метаиронией! – Ч-чего? – не понял Кротон. – «Чего-чего», – передразнил Виниций. – Мы с тобой где? В постмодерне! Вот и вести себя нужно соответственно!   Он двинулся вперёд; Кастор изумлённо обернулся, и в глазах его сверкнула надежда. «Придурок поехавший», – донеслось у Виниция за спиной. – Шевелись, морда! – произнёс Виниций, проходя мимо Кастора. – Сейчас мы им покажем и абсурд, и сюрреализм, и смерть автора!   Обрадованный, Кастор засеменил следом: ему, вероятно, понравилась мысль о постмодерне, и в ней он тоже усмотрел спасительную нить. Между тем Виниций пересёк сад и приблизился к двери. – Неужто не видишь, достойный Фенобарбитал, – послышался знакомый голос, – что это бобр, а не капибара?   Преторианцы толпились у входа, потому что не помещались в дом; дверь была распахнута настежь. Приподнявшись, Виниций посмотрел поверх голов – и внезапно увидел Хилона. «Так вот оно что!» – подумал Виниций, поражённый. Теперь-то он понимал, кто навёл солдат на Бобрицию! Немедленно вспомнилась беззаботная фраза вольноотпущенника: «Вроде, выпивоха бывалый, а свалился с полкувшина…» В действительности Хилон только притворялся мертвецки пьяным. После разговора с Виницием пройдоха-грек сопоставил факты в голове и сумел-таки догадаться, что к чему. Как только Виниций, Кротон и Кастор вышли за порог, Хилон тут же улизнул из дома и побежал «стучать». – Никакой это не бобр, а капибара, – возражал Хилону Урс. – У меня первое образование – зверолог, уж я-то животных различу!   Хилон и тот, кого он назвал Фенобарбиталом, стояли в центре комнаты, а Урс – чуть ближе к камину, заслоняя Лигию собой. Там же, у камина, сидел Крисп и время от времени бормотал что-то вроде: «Ой клоуны, ой дебилы!» Чуть дальше, в углу, Виниций разглядел двух солдат. Один двинулся – и тут же в испуге отскочил. «Сволочь, кусается!» – воскликнул он. Виниций понял: Бобриция забилась в угол и отказывалась кого-либо к себе подпускать. – Зверолог – а почему на мельницу пошёл работать? – спросил Фенобарбитал. – Сначала вообще в Большой Цирк хотелось, – отвечал Урс. – А потом я понял, что вся наша жизнь – один сплошной большой цирк… Плюнул и купил себе капибару.   Виниций улыбнулся: Урс, вероятно, тоже решил играть по правилам постмодерна. Лигия попыталась сдержать смех, закрыв рот ладонью. – Ты мудрый человек, Урбан, – произнёс Фенобарбитал, – только доча твоя не к месту хихикает. – А она у меня с детства дура, – объяснил Урс.   Такой ответ Лигию не только не обидел, но и рассмешил ещё больше. «Ой дебилы, ой клоуны», – сокрушённо повторял Крисп. Виниций решил: «Пора!» – А ну расступитесь, – приказал он преторианцам.   Двое, что стояли ближе всех, обернулись и уставились, но потом пропустили; остальные последовали их примеру. Виниций говорил таким тоном, что ему даже не пришлось использовать фразу «Ты знаешь, мать твою, кто я?!», которая всегда была для него пропуском куда угодно. Заметив его, Хилон побледнел. – О Серапис! О персидский царь! – испуганно воскликнул пройдоха-грек.   Он, вероятно, думал, что Бобрицию удастся забрать из дома Мириам раньше, чем туда придёт Виниций. Тот бросил на него взгляд, исполненный угрозы и презрения: получишь ты ещё свои триста розог! – Вижу, не спится вам с утра пораньше, – сказал Виниций. – И ты тут, господин? – удивился Фенобарбитал. – А я думал, все золотые жопы с императором в Беневенте!   Только теперь Виниций узнал его: это был тот самый центурион, которого он встретил в Ариции. – У меня тут дело, – объяснил Виниций. – Пришёл похищать лигийскую заложницу. – А, ну похищай, – пожал плечами Фенобарбитал.   Виниций двинулся к камину. Лигия смотрела изумлённо и настороженно. Виниций прошёл мимо неё – туда, где сидела Бобриция. Краем глаза он заметил на столе книгу – ту самую, которую сам когда-то подарил своей возлюбленной. «Куда идти?» - гласило название. Автором значилась некая пани Алкоголичка. – А ну пропустите меня! – приказал Виниций солдатам.   Те расступились. Перепуганная, Бобриция хотела броситься – но, увидев знакомое лицо, остановилась в нерешительности. Потом она вдруг приподнялась на задние лапы и вытянула мордочку вверх, будто бы моля о помощи… Виниций ощутил, как вокруг него сгустилось всеобщее недоумение. – Эй, божественная Каллина, – сказал он Бобриции. – Иди-ка сюда.   Опустившись на корточки, он поманил бобриху. Несколько секунд она колебалась и, наконец, сообразив, побежала к Виницию. Тот схватил её на руки; это оказалось непросто. – Ну ты и тяжёлая! – воскликнул Виниций, пытаясь взять Бобрицию поудобнее. – А ничего, что это капибара? – поинтересовался Фенобарбитал.   Виниций нахмурился. – А если и капибара, то что? – произнёс он. – Может, лигийцы отдали нам самое дорогое! – Ой придурки, ой придурки… – повторял Крисп. – Ой клоуны… – Чего это он мелет? – спросил Фенобарбитал, кивнув на старика. – А это он языческим богам молится, – отозвался Урс. – Нам пора, – заявил Виниций.   Он сделал важное лицо и торжественно пронёс Бобрицию мимо изумлённых солдат, которые даже опомниться не успели. Лигия украдкой хихикала. Всё это время Хилон молча наблюдал сцену похищения лигийской заложницы: ничего подобного он явно не ожидал. Поравнявшись с ним, Виниций издевательски ухмыльнулся. – Да неужели вы все не видите, что это бобр?! – не выдержал Хилон.   Виниций остановился. Хилон тут же присмирел; на мгновение лицо его сделалось испуганным, и он как будто пожалел о своей несдержанности. Виниций огляделся в поисках Кастора: тот сидел у двери. Глаза его сияли счастьем. – Сам ты бобр! – сказал Виниций Хилону.   Он поставил Бобрицию на пол, приблизился к Кастору и откинул его капюшон. – Вот! – заявил Виниций, указывая на зверя. – Хилон – бобр!   Наступила тишина. Хилон будто окаменел, поражённый: ни одна из школ античной философии его к такому не готовила. Все, кто был в комнате, притихли, даже Крисп замолчал. Окинув присутствующих взглядом, Виниций запахнул обратно капюшон Кастора, после чего водрузил Бобрицию к себе на руки и зашагал прочь. – Что поделать, – вздохнул Урс. – Каждый из нас в какой-то степени бобр… – Ты мудрый человек, Урбан, – отозвался Фенобарбитал. – Приходи ко мне служить. – Мне бы лучше в какой зверинец. – У нас на Палатине тот ещё зверинец долбанутый!