Глава XI

Удаляясь, Виниций слышал, как Фенобарбитал приказал своим людям искать дальше. Существо, которое преторианцы нашли у Мириам, оказалось лигийской заложницей-капибарой, а Бобриция, вероятно, спряталась на верхних этажах. «Ищите-ищите», – посмеивался Виниций. Кастор бежал рядом едва ли не вприпрыжку и всё не сводил с любимой восхищённых глаз. Бобриция отвечала ему робкими, счастливыми взорами. Она сидела смирно, однако нести её всё равно было тяжело. – Возьми бобра и прикрой плащом, – сказал Виниций Кротону, когда они вышли из передней.   Кротон повиновался. Ему явно было всё равно, кого тащить: бобра, девицу или капибару. Виниций беспокоился, как бы при дневном свете бобр в костюме Хилона не привлёк к себе внимание любопытных горожан. Однако улицы Заречья пустовали: движение здесь начиналось гораздо позже, чем в богатых районах. Свободные граждане, пусть и бедняки, предпочитали поспать подольше, в отличие от рабов, которым с самого утра приходилось бегать по поручениям, чтобы обеспечить хозяйский завтрак.   Виниций и его спутники пересекли мост Эмилия, а оттуда свернули и вскоре оказались на парковке у «Пана Генрика». Терраса ещё не работала; только у ограждения курил Мацько из Богданца, задумчиво глядя вдаль. Стулья располагались на столиках ножками вверх, и это зрелище напоминало стадо рогатых тварей, с которыми обязательно справился бы Урс. Из «Пана Генрика» вышел Ян Скшетуский; в руках у него была картонная подставка с двумя пластмассовыми стаканчиками. Судя по их розоватому цвету и продолговатой форме, внутри был «Сказочный хэппи-энд»: безалкогольный кофейный пунш со сливками, зефирками и сиропом. – Барби такой Барби, – усмехнулся Кротон. – И не тошнит же от этой гадости!   Среди героев Сенкевича к Скшетускому пристала кличка «полковник Барби»: за то, как слащаво он был прописан. Всякий раз встречая главного персонажа «Огнём и мечом», Виниций думал, что «заинька» – это не так уж и обидно… Скшетуский направлялся к своей машине или в свой мир. – Прохлаждаются, сволочи, а нам работать, – сказал Виниций. – Мацько, небось, вообще с утра накатил… – Что значит «работать»? – возмутился Кротон. – Я бобров занесу, куда надо, и тоже пить пойду. – Ещё чего! – воскликнул Виниций. – Занесём бобров и вернёмся в Заречье: у нас там сюжет. – У вас, придурков, сюжет, а у меня праздник. Я в кои-то веки выживший! – Скотина ты, Кротон, и больше никто. – Я скотина, а ты в этот раз по Тибру один поплывёшь!   Кротон загоготал. Ещё через некоторое время все четверо оказались у входа в двадцать девятую главу, в которой Петроний должен был вернуться из путешествия. Виниций остановился и вновь посмотрел на террасу «Пана Генрика»… «А что, если Скавиньский ещё не ушёл в своё мармеладное счастье? – думал он. – Что, если прямо сейчас он там, за барной стойкой?» – Ты идёшь? – спросил Кротон и, заглянув в двадцать девятую главу, воскликнул: – Ух ты! Ни разу тут не был!   Виниций повернул, сделал несколько шагов – и вот уже они снова шли по улицам Древнего Рима, которые в двадцать девятой главе выглядели точно так же, как во второй, седьмой или девятнадцатой. Было время чуть после полудня; теперь повсюду толпился народ. Виниций постоянно замечал недоуменные взгляды прохожих, направленные то на Кастора, то на Кротона с Бобрицией, которую тот прятал под плащом. «Скорее бы дойти!» – думал Виниций. Когда они проходили по Форуму, какой-то прохожий пнул Кастора – нечаянно или специально. Разъярённый, бобр немедленно впился обидчику в ногу; тот, не ожидав ничего подобного, вскрикнул. – Быстрее, валим отсюда! – сказал Виниций.   Ускорив шаг, все трое смешались с толпой, и разбирательства удалось избежать. С Форума свернули на Злодейскую улицу, потом – на Сандальную и, наконец, очутились в Каринах. Здесь было поспокойнее, однако Виниций подозрительно поглядывал по сторонам: уж не следят ли за ними из-за стены роскошного дома? Пришлось пройти через весь район, до южного склона Палатина, где жил Петроний. Виниций выдохнул только тогда, когда впереди показался особняк арбитра изящества.   Привратник был предупреждён о приходе Виниция: как и полагалось по сюжету, Петроний отправил за племянником. Носилки вернулись пустые, но теперь Виниций явился не один, а с Кротоном и двумя бобрами. Когда все четверо оказались в атрии, Петроний уже ждал. Увидев хозяина, Кастор стремглав бросился к нему. – О мой Геспер! – воскликнул Петроний, раскрывая объятия. – О моя божественная зефирка!   Запрыгнув, Кастор очутился у него на руках; парик разметался и упал по дороге. Зверь едва не сбил Петрония с ног. – Ух, какой ты увесистый, – заметил Петроний и, обратившись уже у Виницию, произнёс: – Похоже, ты не жалел для моего друга вкусностей?   Виниций развёл руками. Тем временем Кротон вынул Бобрицию из-под плаща и поставил на пол. Заметив её, Петроний отпустил Кастора и зачарованно уставился на его прелестную избранницу. Поджав аккуратные ушки, Бобриция встала на задние лапы, огляделась и принюхалась. – Вижу, ты тоже здесь, пушистая, – сказал Петроний.   Он снова умолк; на лице его играла улыбка восхищения. Как истинный патриций, Петроний не выдавал восторга, однако Виниций понимал: арбитр изящества не может оторвать взгляда от Бобриции. Она и впрямь была красива: мех её блестел в солнечных лучах, которые падали через отверстие над имплувием, огромные ореховые глаза светились от любопытства и радости, а милая мордочка могла бы смягчить даже самое жестокое сердце.   Так прошли минуты две: в молчаливом созерцании. Наконец, Кротон громко прочистил горло и сделал шаг вперёд. – Я дико извиняюсь, благородные жопы, – произнёс он учтиво, – но мне уже вообще-то нужно быть в другом месте и состоянии…   Петронию пришлось оторваться от Бобриции. Впрочем, он вовсе не выглядел раздражённым. – В каком таком месте и состоянии? – спросил он у Кротона. – Мёртвым по Тибру плыть? – Ну уж нет, – возразил Кротон, – я сегодня выживший! Так что позолоти ручку, дядя: буду праздновать.   Петроний ответил наглецу, что циклоп ему дядя, а потом позвал управляющего и велел расплатиться. Когда Кротон вышел из атрия, Виниций произнёс: – Как бы этот верзила спьяну не проболтался, что Бобриция у тебя.   На его реплику Петроний лишь философски усмехнулся: – Что ж, пускай болтает! Возможно, когда-нибудь он случайно скажет хоть что-нибудь умное…   Виниций ушам своим не верил. И как только мог Петроний оставаться спокойным, когда над ним нависла угроза попасть в немилость к Нерону раньше пятидесятых глав? Тем временем Петроний с интересом наблюдал, как его питомец подбежал к Бобриции, и влюблённые принялись радостно друг друга обнюхивать. Бобриция совсем не казалась напуганной: она явно чувствовала, что находится в безопасности. – А если Нерон обо всём узнает? – не унимался Виниций. – Он может сколько угодно преторианцев послать, чтобы забрать Бобрицию из твоего дома! – Таким же образом он может забрать и мою мурринскую чашу, о которой давно мечтает, – возразил Петроний. – Однако она до сих пор со мной. – Я совсем перестал тебя понимать, – сказал Виниций. – Ты же делал всё возможное, чтобы не привлекать к Бобриции внимание императора! – Делал – а теперь не хочу, – отмахнулся Петроний. – В конце концов, жизнь слишком коротка для того, чтобы тратить её на заботы и страхи. – Так ты оставишь Бобрицию у себя?   Бобры побежали к цветочным горшкам, окружавшим имплувий. Следя за ними, Петроний снова улыбнулся, а потом вдруг перевёл взгляд на племянника. – Знаешь, бесполезно прятаться, – сказал Петроний. – В конце концов, вас видели в городе, а потом видели мои рабы… Тот же Кротон своими руками занёс Бобрицию ко мне в атрий! Нет, глупо таиться дальше. Правда всплывёт наружу подобно бобру, у которого закончился воздух. Как бы долго бобр не находился под водой, в какой-то момент ему всё же придётся высунуть из неё свою божественную мордочку… Нет, я поступлю умнее! – И что же ты намерен делать? – Сегодня же пойду к Нерону вместе с Бобрицией и Кастором.   Петроний смотрел прямо, горделиво; глаза его блестели решимостью. Виницию сделалось не по себе: его дядя не то, чтобы слегка поехал мозгами, а конкретно свихнулся на почве бобров… И вместе с ним Нерон, Тигеллин и весь императорский двор. – А что ты скажешь Меднобородому? – в недоумении спросил Виниций. – Я скажу ему: «О государь, посмотри же на эту пару! – с чувством отозвался Петроний. – Бобриция была спасена, приведённая ко мне в дом влюблённым избранником, который сам потерялся. Посмотри же: они созданы друг для друга! Неужели твоя благородная душа позволит их разлучить? Неужели ты, для кого гармония вселенной является наивысшей ценностью, способен её разрушить? Ты, великодушный, способен ли разбить огромное сердце Бобриции?» – Этак Меднобородый у тебя обоих бобров отберёт, – заметил Виниций, – чтобы самому с ними тешиться. – Не отберёт. Меднобородый – трус, который никогда не отважится в открытую грабить одного из самых знатных своих подданных, тогда как весь Рим завидует мне из-за Кастора. Патриции помешались на бобрах! – Думаю, совсем скоро сюда навезут множество бобров из Паннонии. – В Римской империи бобры почти не живут. К тому же, их домики располагаются глубоко, под насыпью и множеством веток, а вход в жилище находится под водой. Бобра очень сложно взять живым. – А как же попал к тебе Кастор? – Его нашли на берегу реки, когда он был ещё размером с ладонь. Видимо, бобриха отказалась от детёныша или погибла… Бобрёнка выкормили молоком деревенские дети, а потом отдали солдатам, которые собирали животных для римских вивариев. – Ну и судьба у твоего Кастора! Бобриция, должно быть, такой же найдёныш. – О нет! Она творение космической энергии: создана из янтаря, солнца и ослепительного счастья…   Петроний вновь с нежностью взглянул на бобриху. Та упоённо топтала цветы и грызла стебли мелких кустарников. Петрония, казалось, это вообще не беспокоило. – О carissime, – усмехнулся Петроний, – уже предвкушаю эти взгляды августиан! Тигеллиныч от зависти лопнет! – Он уже знает, что Бобриция у тебя, – сказал Виниций. – Откуда? – Хилон раскусил меня и донёс. Видел бы ты, на что мне пришлось пойти, чтобы прямо в доме у Мириам вырвать Бобрицию из рук преторианцев! Я вёл себя, как долбаный персонаж Ионеско или Беккета…   Виниций рассказал Петронию обо всём, что случилось после ночи в Остриане: как они с Кротоном обнаружили оцепление, и как он, Виниций, сумел повернуть постмодерн себе на пользу. Петроний внимательно слушал; конец истории привёл его в восторг. – Да ты и впрямь сегодня герой! – воскликнул Петроний, когда Виниций закончил. – Впервые за сто тридцать лет вышел победителем из того дома! – Да уж, пиррова победа… Pro pudor! О стыд! – Никакой не pudor. Ионеско и Беккет – отличные авторы. Обожаю театр абсурда! – Ну вот, можешь наслаждаться им и в нашей реальности. – Брось. Я лучше буду наслаждаться созерцанием этих дивных зверей… О мои сладкие купидоны в шубках!   Тем временем Бобриция и Кастор с вожделением поглядывали на скамью из чёрного дерева. Виниций знал: даже если они сгрызут её в щепки, Петроний только умилится, а потом закажет ещё две… По скамье для каждого бобра. – Я бы на твоём месте так не обольщался, – заметил Виниций. – Лигия сказала, Бобриция не может жить в неволе, а потому опять сбежит. – Оставим это на усмотрение Фатума, – философски произнёс Петроний. – К тому же, твоя Лигия, возможно, неправа. Что, если Бобрицию увлекут роскошь и наслаждения? Вот что я сейчас ей предложу!   Он позвал касторария и приказал принести из хранилища самый красивый ошейник. Раб немедленно выполнил. Когда он вернулся в атрий, в руках у него было изумительное произведение ювелирного искусства, которое не постеснялся бы надеть сам император. Ошейник, инкрустированный золотом и голубыми сапфирами, ослепительно блестел. Петроний взял его и направился к имплувию. – Надеюсь, Кастор, ты не против подарить возлюбленной эту милую вещицу? – спросил у питомца арбитр изящества.   Кастор, конечно, был не против. Заметив, что к ней приближаются, Бобриция устремила на Петрония вопросительный взгляд. – О пушистая! – воскликнул Петроний. – Прими же это в знак моего умиления!   Он двинулся к Бобриции, держа ошейник таким образом, чтобы его можно было тотчас же надеть. Однако Бобриция вовсе не спешила бежать дарителю навстречу. Когда Петроний оказался в двух шагах от неё, она вдруг метнулась прочь. – Куда же ты? – удивился Петроний. – Думаешь, этот ошейник слишком кричащий? Хотела бы что-нибудь с геммами?   Он снова устремился вслед за Бобрицией. Та понеслась по атрию, едва не врезавшись в каменную подставку для вазы; всё это время Кастор неотрывно наблюдал за ней. Петроний остановился в недоумении; тем временем Бобриция запрыгнула в нишу и спряталась за статуей Аполлона – так, чтобы её оттуда никто не мог достать. До Петрония, наконец, дошло, что его подношение окончательно отвергли. – Ну, как знаешь, – произнёс он с наигранным равнодушием. – Кастор, надень лучше ты! Давай покажем этой строптивице, как восхитительно выглядят сапфиры на мехе бобра!   С этими словами арбитр изящества направился к любимцу, и тут произошло удивительное: Кастор, который обожал красивые безделушки, внезапно бросился убегать подобно своей упрямой подруге. Он тоже попробовал залезть в нишу и спрятаться за статуей, но, не поместившись, замер на месте. – Ну, и как это понимать? – спросил Петроний.   По его тону Виниций слышал, что Петроний раздосадован и теряет самообладание. Самого же Виниция бобры насмешили: Бобриция перекроила мировоззрение Кастора точно так же, как Лигия перекроила его, эгоистичного патриция, взгляды на жизнь. Теперь Кастор был свободолюбивый бобр, который не желал ходить на поводке… Как бы ни был красив ошейник, всё же он означал неволю. – Похоже, твои бобры одичали, – заметил Виниций. – Смотри, скоро кусаться начнут. – Ну, это мы ещё посмотрим, – отозвался Петроний. – Начнут кусаться – останутся без Вергилия!   Остаться без Вергилия, должно быть, считалось у Петрония наказанием суровым. Кастор немедленно сделал жалобные глаза, после чего упал на спину и выставил все четыре лапы вверх. Петроний, который до этого хмурился, мгновенно растаял. – Да ладно тебе, пушистый сферос, – произнёс он, смягчившись. – Ты ведь не будешь кусаться, верно?   О том, что произошло у него в триклинии, Виниций умолчал. Тем временем Петроний позвал касторария, отдал ему ошейник и приказал отнести на место. «И для кого, спрашивается, я назаказывал всего этого барахла?» – пробормотал арбитр изящества.   Сообразив, что опасность миновала, Кастор перевернулся обратно на лапы, после чего подбежал туда, где сидела Бобриция, и стал ждать. Бобриция показалась не сразу. Сперва она высунула из-за статуи нос, потом – мордочку, а затем спустилась на пол атрия. Будто сговорившись, бобры побежали к бассейну, плюхнулись и принялись плескаться. – Ну что за непослушные звери! – засмеялся Петроний. – Такие красивые и непослушные! – У тебя теперь целых два бобра, тогда как другие мечтают хотя бы об одном, – сказал Виниций. – Ну и наживёшь ты себе завистников! А самый главный, пожалуй, опаснее прочих… – Люблю погулять по краю пропасти да поплавать с крокодилами. Только этим и развлекаюсь! К тому же, совсем скоро два бобра могут превратиться в пять или шесть, и это дивное потомство я посвящу императору. – Надеюсь, оно хорошенько его покусает. – Останешься разделить со мной трапезу? В этой главе мы всегда вместе завтракаем.   Виниций задумался. Мысль о том, что Скавиньский мог находиться в «Пане Генрике», не давала ему покоя. – Завтракайте сегодня с Эвникой вдвоём, – сказал Виниций. – А ты почему не с нами? – удивился Петроний.   Виниций помолчал немного, а потом произнёс: – Я хочу найти Скавиньского.   По лицу Петрония пробежала тень досады. Виниций ожидал, что он скажет фразу наподобие «Опять ты со своей вечностью!» – Мне казалось, мы закрыли тему портала, – проговорил Петроний. – Знаю, – вздохнул Виниций. – И всё-таки мне нужны ответы. – Потом расскажешь, если будет что-то интересное.   Они простились, и Виниций побрёл обратно на парковку. Он даже не знал толком, что именно спросит у Скавиньского, просто хотелось поговорить о портале хоть с кем-нибудь. – Маркусенька, ну куда ты ушёл из двадцать девятой главы? – заныла какая-то читательница. – Там сейчас должна быть горячая сцена, где Петроний целует плечи Эвники прямо у тебя на глазах! – Да, Маркусенька, – поддержала её другая читательница, – а ну вернись! Дай повозбуждаться! – Отвалите, а? – попросил Виниций.   Послышались разочарованные возгласы: вместо античных тел Петрония и Эвники читателям вновь пришлось созерцать кислую физиономию Виниция и его невообразимый духовный путь. «Если б не читательское нытьё, – подумал Виниций, – у меня, по сути, была бы отличная жизнь…» За сто тридцать лет он сделался такой профессиональный, что любые сюжетные страдания отрабатывал на раз-два. Да что там, ему теперь даже постмодерн и массовая культура были нипочём! Виницию представилось первичное пространство текста, внутри которого он, персонаж, изначально существовал – без этой парковки, без осознания себя, без возможности понимать «Камо грядеши» сквозь призму последующего развития литературы… Внезапно поле чистого авторского замысла показалось ему голым, безжизненным. «А чтобы наполниться жизнью, – думал Виниций, – оно должно быть осквернено взглядом читателя, который понимает произведение, как хочет…» И что тогда остаётся от авторской идеи? Зачем нужно вкладывать смысл в своё произведение, когда кто угодно может исказить его, осмеять, опровергнуть, переиначить?   Виниций вышел на парковку и остановился. Из-за густых облаков пробивался мягкий свет; церковь «QUO VADIS» ровными контурами выделялась через дорогу. Терраса «Пана Генрика» понемногу оживала: работники снимали стулья со столов. Мацька было уже не видать; Виниций направился к террасе. «Куплю бутылку чего-то покрепче, – решил он, – и поеду на пристань. Что, если Скавиньский всё ещё на маяке? А если его нет, кто-то должен быть вместо него: пан Тадеуш, к примеру – или то, что его имитирует… Поищу манускрипты!» Проходя мимо своей машины, Виниций вдруг заметил бумагу, подсунутую под дворники. Сначала он не понял, а потом, сообразив, мысленно выругался… Когда он вынул бумагу и прочёл, невесёлая догадка подтвердилась: это был тот самый штраф за токсичную маскулинность в музее. Виниций про него и забыл! Крайний срок оплаты значился вчерашним днём.   «Ничего, как-нибудь разберусь», – подумал Виниций, смял бумагу и сунул в карман. У него на уме были вопросы фундаментальные, и времени для мелочей совсем не оставалось. Виниций хотел уже идти дальше – но тут вздрогнул и встал, как вкопанный… Из машины смотрели.   Виниций открыл дверь, наклонился в салон и вытащил пакет, что лежал на площадке позади сидений. Портрет на пакете выпрямился и вновь исказился; это были те самые десерты, которые Виниций и Лигия брали в «Пане Генрике» перед поездкой в замок. Виниций взял пакет за ручки и вновь распрямил его. Сквозь белый целлофан просветилась красная крыша машины – так, что лицо пана Генрика заалело, будто он рассердился или выпил настойки. Виниций усмехнулся; он вдруг подумал, что Акта, скорее всего, права, и с порталом не всё так просто. Возможно, Сенкевич и впрямь хотел мармеладного счастья для главного героя – но уж точно не за красивые глаза… Виницию вспомнилось то, как он всё не мог понять и принять постмодерн; теперь же он, персонаж классической литературы, так лихо обходился с постмодерном, будто сам был прописан в восьмидесятые годы двадцатого века. Внезапно Виниций понял: Сенкевич хотел для него совсем не вечного блаженства на берегах Сицилии… Он хотел для него развития. Когда развитие героя завершалось, то завершался и роман, а герой переставал существовать.   Ошарашенный прозрением, Виниций открыл дверь и сел в машину. Посреди руля в жёлтом кружочке гарцевал Пржевалий, который, по-видимому, успел сбросить ездока. Виниций накрыл Пржевалия пакетом и вновь посмотрел на портрет… К тому времени, когда был написан «Камо грядеши», автор имел за плечами уже слишком много опыта для того, чтобы всецело любить своих персонажей. Хотя, возможно, Сенкевич Виниция и любил – но ещё больше он любил сюжеты, в которых герою предстояло пройти через множество испытаний, чтобы вырасти над собой. «Ну, и чем твоё мармеладное счастье отличается от того, что ты уже имеешь?» – вспомнились Виницию слова Петрония. «Отличается, – мысленно ответил Виниций, – только тем, что читателей нет!»   Неожиданно для себя он заметил неприятный запах. Сообразив, где может находиться причина, Виниций заглянул в пакет и тут же с отвращением отпрянул. Десерты протухли – по крайней мере, «Нобель» точно протух. Виниций поспешно скрутил пакет и плотно его завязал, а потом вышел из машины и направился на задний двор «Пана Генрика» – туда, где располагались мусорные баки. «А что, если пакет с десертами и есть настоящий антимакгаффин?» – подумал Виниций как бы в шутку. Однако это, наверное, было уже не важно. С неба начало накрапывать; вдалеке, позади сосен, виднелось что-то большое и серебристое. Добравшись до мусорного бака, Виниций в последний раз посмотрел в глаза создателю и выбросил пакет… Сделалось даже легче. Теперь Виниций остался как бы сам по себе – но в этом, наверное, не было ничего ужасного.   Он отошёл немного и задумался, куда же теперь идти. Желание найти Скавиньского как-то ослабло: чего искать, если и так всё понятно? Хотя, возможно, поговорить бы и стоило. Растерянный, Виниций всё же двинулся к ресторану. На полпути он зачем-то посмотрел назад – и только тогда понял, что за соснами находился тот самый космический корабль, который стоял тогда во дворе у Лина. «И сюда припёрлись!» – подумал Виниций.   На террасе официантка накрывала каждый столик расшитой скатертью. Виниций прошёл внутрь помещения; работал, похоже, только один зал. Миновав пустую «Шляхетскую комнату», Виниций оказался там, где располагалась барная стойка и висели мониторы. Компания рептилоидов, как и ожидал Виниций, сидела за столиком у стены; с ними была и женщина с лицом серой мыши. На другом конце зала Кротон поедал что-то аппетитное; рядом стояла бутылка рома: выживший ланиста, по-видимому, ждал достойного компаньона – или хотя бы того, с кем можно было бы хорошенько подраться. Администратор у входа странно посмотрела на Виниция, а потом позвала официанта и быстро что-то сказала. Тот немедленно скрылся. «Чего это они?» – удивился Виниций, однако мысль продолжить не успел: у барной стойки он заметил своего приятеля Анджея Кмицица. – Ого, какие люди! – широко улыбнулся тот. – Ты где пропал, макаронная душа?   Виниций вздохнул. Детсадовские шутки о национальностях казались Кмицицу невероятно свежими и остроумными. Сам же Виниций, конечно, был выше этого: для него, римлянина, вопросы национальности были поводом разве что для презрения, но не для шуток. И вообще, христианская мораль предписывала быть снисходительнее ко всякого рода тупым, вонючим, малограмотным варварам. – Слышь ты, борец с «IKEA», – произнёс Виниций, приблизившись, – заканчивай уже…   Кмициц являлся для Виниция персонажем в какой-то степени родственным: Сенкевич прописал его на десять лет раньше, по сходным лекалам и схемам. С Кмицицем автор, судя по всему, ещё тешился; к Виницию же он относился так, как подобает нобелевскому лауреату относиться к главному персонажу своего произведения. Виниций втайне считал себя более продвинутой, усовершенствованной версией. Персонажи называли Кмицица «Франкенштейн» – за то, как часто он был ранен и залатан. Сам же Кмициц так сильно любил своё ласковое прозвище, что мог и в морду дать. – Я вот думаю, – не унимался Кмициц, – зачем вам, показушникам средиземноморским, христианство? Поклоняйтесь лучше Большому Макаронному Чудищу! – Охренеть, как смешно, – отозвался Виниций. – Ты, что ль, с утра уже накатил? – Какое там! Закуски жду… – Когда это ты, придурок, закусывать повадился? – Да закуски-то не мне! – А кому? – Жена мероприятие устраивает, в конференц-зале гостиницы «Старая Ченстохова». А там дорого и невкусно, так что приехал я сюда. – В смысле – мероприятие? – По поводу какого-то фе-ме-низма. Я, если честно, даже толком не знаю, что это. – Поверь, тебе и не надо. – Точно! Паненки платья обсуждают, а моё дело – закусок привести…   Виниций хотел сказать этому идиоту, чтобы копал себе могилу не слишком глубоко. В прошлом году они вместе с другими главными героями тоже собирались для обмена опытом. Петроний тогда предложил назвать сборище «Боевые подкаблучники Сенкевича», а Виниция назначить председателем. Виниций название раскритиковал, а потом вышло так, что вместо вопросов литературы все обсуждали свои любовные линии. – Слушай, – обратился Виниций к другу, – а ты тут Скавиньского не видел? – Это ещё кто? – спросил Кмициц. – Дедок один, 1881 года выпуска. – Нахрена тебе дедок 1881 года выпуска? – Всё тебе скажи! У меня, может, экзистенциальный кризис… – У тебя всегда экзистенциальный кризис. А дедок при чём?   Виниций замялся, а потом не выдержал. – Знаешь ты, дубина, что такое макгаффин? – заговорил он приглушённо. – А что такое антимакгаффин – знаешь? – Какие, нахрен, маффины? – удивился Кмициц. – Не маффины, а макгаффины! Идиот, я тебе сакральные тайны мироздания открываю!   Последнюю фразу Виниций произнёс, пожалуй, слишком громко. Кмициц изменился в лице: теперь он смотрел с недоумением и даже испуганно. Все, кто находился в зале, уставились на них. – Слышь, духовно богатый юноша, – сказал, наконец, Кмициц, – я тебе говорил кукуху беречь? Говорил или нет? – За своей кукухой следи, – огрызнулся Виниций. – Тоже мне, адекват нашёлся! – Ты сюда послушай, – настаивал Кмициц. – Я, конечно, понимаю, что ты весь из себя преисполнился в своём познании! Но работа, понимаешь, нервная? Ты когда в последний раз у психотерапевта был? Я вот на прошлой неделе был, меня жена заставила! – Тебе хоть справку дали, что ты псих? – Такой же псих, между прочим, как и ты! Тебе во время сцены в амфитеатре когда-нибудь точно резьбу сорвёт. – Мне моя сцена в амфитеатре – это как тебе журек сожрать. Чего, спрашивается, я в том амфитеатре не видел? А вот когда просыпаешься в двадцать третьей главе, и ты внезапно бобр – то какая уж там кукуха…   Кмициц, который и до этого смотрел изумлённо, теперь вообще глаза выкатил. Возможно, ему показалось, будто он ослышался. – И ладно бы один раз бобр, – продолжал Виниций. – Подумаешь, всякое бывает! Бобр – это, в конце концов, даже не насекомое! Но потом ты понимаешь, что твоя реальность переплелась с чем-то настолько чужеродным, что оно уже опасно для твоего существования – в том виде, в каком прописал тебя автор… – Виниций, – осторожно произнёс Кмициц, – вы что там в своём религиозном экстазе практикуете? – При чём тут «практикуете»? Вот ты так говоришь «в религиозном экстазе» – как будто это что-то плохое! А сам-то хоть раз там был? Ни хрена ты там не был! – Слышь, духовное лицо, не умничай. – Да я вообще не об этом! Оно вроде бы сначала не так заметно было: ну, первая мировая, ну кризис христианской доктрины… Подумаешь, все Сартра побежали читать! – Не вижу ничего плохого. Кому надо – тот и к нам прибежит. – Понятно, что прибежит! Но воспринимают они нас теперь не более, чем красивую сказочку о мире, который исчез навсегда. Ты у них теперь не большая литература, а романтическое чтиво про амфитеатры и сандалии. А кто у них после второй мировой войны большая литература? Правильно, Курт Воннегут, полезный идиот, у них теперь большая литература! Ты пойми, я не то, чтобы завидую или что-то в этом роде... Просто обидно: Курт Воннегут у них большая литература – а тебя за маскулинность штрафуют!   Виниций умолк, чтобы перевести дыхание. В зале стояла тишина. – Фу, как неприлично, – заметил кто-то из рептилоидов.   Кмициц выглядел немного ошарашенным. – Виниций, – обратился он к другу, – я вот не пойму: чего ты до Сартра с Воннегутом докопался? У них своя свадьба, у нас – своя. – Тебе-то хорошо говорить! У тебя национальная идея, которая, на минуточку, в реальности победила. А я со своим духовным развитием нахрена теперь нужен? Подрочить и прослезиться? Все они читают, умиляются, кивают… Но никто не воспринимает всерьёз. – Ну и хрен с ними! Мы вон и дадаизм пережили, и сюрреализм, и абсурдизм, и Натали Саррот вместе с «новым романом»… И ничего, Сенкевич на месте!   Виниций задумался. Было слышно, как бармен протирал стаканы. – Боюсь, не пережили, – вздохнул Виниций. – Точнее, пережили – но в итоге мутировали во что-то… Это уже не «Камо грядеши», это уже какой-то «Андрокл и лев» Бернарда Шоу… Долбаная комедия.   Вновь сделалось тихо; мониторы чернели над барной стойкой, будто огромные порталы в бездну. – Эй, заинька, – послышался нетрезвый женский голос. – Ты что там сказал про Бернарда Шоу?   Оба – Кмициц и Виниций – уставились туда, где сидели рептилоиды. Сложно было поверить, что на Виниция посмела наехать какая-то дура. С другой стороны, в карманах у рептилоидов мог обнаружиться аннигилятор или что-нибудь такое, что сделало бы любому персонажу – пусть и крепкому парню – очень больно. Между тем нетрезвая дама смотрела в упор. – Слышь, пани, – нашёлся Кмициц, – вали к своему Бернарду! Чего у пана Генрика забыла? – Я не с тобой говорю, – отозвалась пани и продолжила, обращаясь к Виницию: – Ты, заинька, что-то имеешь против Бернарда Шоу? – Да ничего я не имею против Бернарда Шоу! – вскричал Виниций. – Подруга, успокойся, – посоветовал один рептилоид.   Из кухни принесли заказ Кмицица: на барной стойке оказались два больших пакета с пластмассовыми контейнерами, уложенными друг на друга. «Романтизируем всякое!» – различил Виниций. Кмициц подошёл, взял заказ и остановился в растерянности. Он явно опаздывал, однако дворянская честь не позволяла бросить товарища посреди перепалки, которая, возможно, ещё не закончилась. Внезапно в зал вошли полицейские: пан постарше и двое ребят размером с Урса. Виниция как током прошибло: в ту же секунду он сообразил, по чью душу явились представители закона. Администратор стояла на своём месте и пялилась; Виниций вспомнил, как она бросила пару слов официанту… «Крысы!» – подумал Виниций, содрогаясь от гнева. Кмициц изумлённо хлопал глазами. – День добрый, – поздоровался пан полицейский, приблизившись. – Что происходит? – спросил Кмициц. – Тут пан проштрафился, – ответил полицейский, указав на Виниция, – и сейчас пойдёт с нами в каталажку…   Виниций хотел выдать привычное «Вы не имеете права!» или «Вы, вообще, знаете, кто я?» Но он понимал, что не у себя дома: люди в форме и право имели арестовать его и, конечно, знали, кто он. Можно было бы попытаться дать пану под дых, сбежать из ресторана и прыгнуть в свой автомобиль – а потом не показывать носа из реальности «Камо грядеши»… Но нельзя же сидеть там вечно! – Послушайте, – сказал Виниций, – я знаю, что просрочил штраф… Но я просто забыл, понимаете? Сейчас я всё заплачу! – Поздно, друг, – вздохнул полицейский. – У тебя было время. – А можно внести залог? – спросил Кмициц. – Залог уже вносили, – отрезал полицейский и, не теряя времени, приказал своим ребятам: – Ведите его в машину!   Те двинулись к Виницию; бедняга попятился. – Стойте! – раздался женский голос из-за столика. – Оставьте в покое этого заиньку!   От неожиданности полицейские остановились. Взгляды всех, кто находился в зале, устремились на женщину из-за столика рептилоидов; та поднялась и начала выбираться, протискиваясь между стеной и сидениями. Никто явно не думал, что окосевшая мадам проявит подобную прыть. – Подождите, подождите, – повторяла мадам.   Её и вправду ждали. Наконец, она высвободилась и двинулась к полицейскому такой деловитой походкой, будто протрезвела. – Не трогайте его, – сказала пани, – это мой персонаж! – Врёте, – отозвался полицейский, – это персонаж Сенкевича. – А вот и не только его!   С этими словами женщина запустила руку в карман потёртой куртки, вынула документы и протянула полицейскому. Тот неохотно взял. – Пани Алкоголичка? – переспросил он, пробежав документы глазами. – Фикрайтер средней степени тяжести? – Да, – подтвердила пани.   Виниций ушам своим не поверил: перед ним была та самая пани Алкоголичка, что написала «Куда идти?» - пародию на «Камо грядеши». Более того, пани Алкоголичка, похоже, являлась ещё и автором фанфика про бобра. – Понятно, – сказал полицейский, возвращая документы, – и всё-таки этого персонажа придётся ненадолго изъять из повествования. – А вот и не придётся! – заявила пани Алкоголичка.   Она достала телефон и принялась что-то печатать. – Хватит, – произнёс полицейский, – уводите заиньку!   Ребята снова двинулись к Виницию и уже успели схватить его, как вдруг пани Алкоголичка перевернула телефон монитором к полицейскому и сказала: – Вот. Персонаж давно всё заплатил.   Полицейский уставился в монитор; глаза его ходили по строчкам. – Видите? – спросила пани. – Написано ещё во второй главе: «Виниций заплатил штраф». – Но вы же только сейчас это подписали! – возмутился полицейский. – Ну и что? – усмехнулась пани. – Когда хочу, тогда и редактирую. Здесь время повествования всё равно не линейное, а пространство – кривое…   Полицейский нахмурился; на лице его отобразилось недовольство. Сердце Виниция учащённо билось: неужели пани его спасёт? Нехотя, неторопливо полицейский вынул ручку и книжечку; его помощники всё ещё держали Виниция, заломав ему руки, но хватка ослабла. Полицейский выписал чек, оторвал от него корешок и протянул Виницию со словами: – Повезло тебе.   Почувствовав, что руки свободны, Виниций взял корешок. Пан полицейский развернулся и зашагал к выходу; его помощники двинулись следом. «И всё?» – подумал Виниций, не веря своему счастью. – Ого, – засмеялся Кмициц, – ну и дела!   Не говоря ни слова, пани Алкоголичка направилась к столику и вновь принялась протискиваться между стульями и стеной, только уже в обратном направлении. Рептилоиды подвинулись, давая ей дорогу, но это не сильно помогло. Между тем один из собутыльников наполнил для пани стакан: спасая Виниция, она не пила уже минут десять, и это необходимо было срочно исправлять. Виниций так и стоял с корешком, поражённый. – Вижу, моя помощь больше не нужна, – произнёс Кмициц.   Виниций хотел сказать ему, что его помощь не была нужна и раньше, но сдержался. – Тебе пора, – сказал Виниций, – увидимся.   Кмициц попытался скрыть облегчение, но у него не вышло; он быстро подхватил пакеты покрепче и был таков. Администратор, которая донесла на Виниция, стояла всё там же, у двери в зал. «Хрен я у вас теперь что-нибудь закажу!» – подумал Виниций со злостью. Разумеется, христианская мораль требовала немедленно простить всех этих уродов, однако Виниций решил, что сделает это как-нибудь позже: на неделе или в следующем месяце. Он и работников музея не успел ещё толком простить.   Рептилоиды вместе с пани Алкоголичкой продолжали возлияние. Бармен, который уже в третий раз протирал стаканы с нарочитым усердием, начал странно поглядывать на Виниция: мол, ты либо заказывай, либо иди уже отсюда… Чего встал посреди зала? Несколько секунд Виниций колебался, а потом двинулся к столику рептилоидов. Его заметили не сразу, а только тогда, когда он оказался совсем рядом. – Вы спасли меня, – обратился Виниций к пани Алкоголичке, – благодарствую. – Не стоит, заинька, – отозвалась та. – Это вы бобров прописываете, верно? – спросил Виниций. – Верно, – подтвердила пани. – И это вы тогда дебоширили в музее? По поводу любви и войны?   Пани задумалась. – Ну ты это была, ты! – подсказал рептилоид. – Кто ж ещё? – Ну я, – повторила пани. – Так вот, – продолжал Виниций, – то, что вы делаете, попросту глупо и недостойно. Порядочные писатели создают новые миры или, на худой конец, копируют реальность. А вы вместо этого берёте чужих персонажей и издеваетесь! У вас, наверное, таланта нет своих персонажей придумать! – А что, надо много таланта, чтобы персонажей придумать? – удивилась пани. – Вы хоть знаете, сколько времени и душевных сил понадобилось автору, чтобы прописать, например, меня? – не унимался Виниций. – А вы за чужой счёт внимания хотите! – Ну-ка, ну-ка, – проговорила Алкоголичка, – это совсем как те прекрасные люди, которые берут реальных исторических личностей, а потом сношают их в тексте? Такие прекрасные люди: авторы исторических романов...   Виниций умолк: он понимал, кого имела в виду пани. – Ну ты и стерва! – засмеялись рептилоиды.   Алкоголичка пожала плечами и польщённо улыбнулась. – Я, конечно, не могу запретить вам ваше чёрное дело, – произнёс Виниций. – Но судьёю вам будет чувство прекрасного. В глубине души вы и сами знаете, чего стоят ваши никчёмные пописульки перед лицом настоящей литературы! – А что такое «настоящая литература»? – спросила пани.   Последнюю реплику Виниций принял за сарказм, а потому разозлился ещё больше. – Вы, вижу, и вправду понятия не имеете, что это такое! – произнёс он с горячностью. – Вы боитесь эмоций, которые придётся пропускать через себя, и прячетесь под слоями иронии. Вам не хватает ни мастерства, ни осознанности, ни смелости говорить с читателем прямо. Вы не хотите создавать реалистические произведения, потому что реалистичность требует усилий, и намного легче вывалить из своей головы бесформенную массу образов, а потом сказать, что так и надо. Вы как художники, которые не умеют рисовать: малюют непонятно что и называют это «абстракционизмом». Весь ваш трусливый постмодерн – это просто прикрытие для тех, кто не в состоянии чётко донести идею! – Извини, пожалуйста, – перебила его Алкоголичка, – до кого донести? – Как это «до кого»? До читателя, конечно! – То есть ты не отрицаешь, что прописан для читателя?   Чувствуя неладное, Виниций притих. Пани явно пыталась поймать его в ловушку. – Так я тоже читатель, – сказала она, не дождавшись ответа.   Она опрокинула стакан. Виниций смутился ещё больше. – Я не отрицаю, что прописан для читателя, – произнёс он, помолчав. – И всё же я прописан не для того, чтобы этот самый читатель засунул меня в безвкусный фанфик! – Ты, конечно, охренел указывать мне, что с тобой делать, – проговорила пани. – А сами вы не охренели персонажей воровать? – не выдержал Виниций. – Ваше гнусное фикрайтерство иначе, как воровством, не назовёшь!   Наступило молчание. – Ишь, какой нахальный кусок текста, – заметил один рептилоид. – Слушай, подруга, – обратился к Алкоголичке другой рептилоид, – он и у Сенкевича почти ничего не понял. Пускай уже валит в свой манямирок. – Это я-то у Сенкевича ничего не понял?! – воскликнул Виниций, уязвлённый. – Вы, вообще, по-земному читать умеете? – И что ты понял? – усмехнулся рептилоид. – То, что если быть хорошим, то Лигия с тобой будет, а если быть плохим – то не будет? Или то, что людей надо любить просто потому, что так сказал апостол Пётр? Где в тебе хоть капля естественного сострадания? Ты понимаешь только «надо» и «нельзя». По-твоему, добродетель нужна только для того, чтобы обрести личное мармеладное счастье по ту сторону могилы. Вот уж воистину духовный путь – запретительно-директивная система!   Виниций был так возмущён, что умолк. Обвинения, которые бросал ему в лицо насмешливый рептилоид, не выдерживали критики. Разумеется, он, Виниций, изначально проявлял склонность к состраданию: например, ему было жаль старину Вейентона и Помпонию Грецину, у которой забрали дитя. Да что там, Виниций даже в языческом виде готов был всем всё простить – уже в девятнадцатой главе, когда Лигия впервые нашлась! И, конечно, Виниций понимал, что христианство – это не только счастье по ту сторону могилы, но и гармония, и умиротворённость ума, и многое такое, чего словами он выразить не мог… Но что толку было сейчас объяснять всё это недостойным тварям? Да они просто ему завидуют! – Моя история вдохновляет сотни христиан по всему миру, – заявил Виниций. – Она и не христиан вдохновляет, – вдруг сказала Алкоголичка. – Причём же тут религия?   Виниций уставился на неё во все глаза. Дура, похоже, так напилась, что уже не понимала, о каком произведении речь. – Алё, дамочка, – произнёс Виниций, – роман-то о христианстве! – Если бы он был только о христианстве, его бы не любило столько народу, – отозвалась Алкоголичка. – Я вот, например, люблю его, хоть и не имею к христианству никакого отношения. – За что же вы его любите? – удивился Виниций. – Всё, что там есть, работает на основную идею, а идея-то христианская. – И что с того? А я вот люблю его за качество текста. За то, какой он красочный, пронзительный, трогательный… За тепло Италии, за античную красоту, в конце концов! – Так я и думал. Вам только амфитеатры с императорами подавай! – И что тут плохого? – А то, что слишком много труда и мастерства потрачено. И всё это, выходит, просто ради того, чтобы вас развлечь. – А ради чего, по-твоему, всё это надо? – Чтобы вы, скучающие потребители, задумались! Об истинной вере, о радости христианской жизни… Пан Генрик, между прочим, хотел до мировоззрения вашего достучаться!   Все, кто был за столиком, секунду молчали – а потом взорвались хохотом. Смеялась и пани. – Какой же наивный заинька! – воскликнул один рептилоид, вытирая слёзы. – Я сейчас под стол упаду! – Что смешного? – спросил Виниций. – Хотите развлечься – так развлекитесь чем попроще! – Многие так и делают, – произнесла пани. – Поэтому скоро у «Камо грядеши» вообще читателей не будет.   «Вот и прекрасно!» – хотел сказать Виниций, но вдруг ощутил пустоту и ужас, когда представил, что пропало привычное «тук-тук-тук». – Тебе повезло, что люди читают не только мозгами, но и другими органами, – продолжала Алкоголичка. – И у кого-то возникает, например, чувство к тому же Петронию… – Петроний вас всех презирает, – заявил Виниций. – Вовсе нет, – возразила Алкоголичка, – а даже если оно и так, то это неважно. Важно то, что не только автор, но и читатель вдыхает жизнь в произведение. Таким же образом работает и фанфикшен: один творческий импульс порождает другой…   Она сделала глоток и улыбнулась. Виниций молчал. – Конечно, ты можешь настаивать, – продолжала Алкоголичка, – что литература должна быть строго назидательной, реалистичной, а творчество – это продукт исключительно интеллекта. Но пойми: в таком виде литература не нужна ни автору, ни читателю. Твой Сенкевич сам не без греха: думаешь, не видно, сколько всего торчит из-за текста? А иногда находишь что-нибудь совсем уж подавляемое: в каждом романе – сцена, где две женщины оказываются в постели, и одна лезет целоваться к другой… Вот тебе и консервативный писатель – поборник морали!   Виниций ощутил себя неуютно. Он знал, что в девятой главе Акта целовала его возлюбленную, но предпочитал об этом не думать… Как вообще можно было сердиться на Акту? Она же без эротики целоваться полезла, а просто из чувства прекрасного! – И всё же должны быть какие-то рамки, – сказал Виниций. – Бобры в Древнем Риме – это, по-моему, слишком! – А кто должен эти рамки устанавливать? – спросила Алкоголичка. – Нет, понятно, что всё гармоничное имеет систему! Только вот рамки гвоздями к полу не прибиты… понимаешь?   Виниций смутился. Что, в конце концов, позволяла себе эта ненормальная? Он, персонаж нобелевского лауреата, обязан был что-то понимать в её дешёвом тексте? На руке у Алкоголички Виниций внезапно заметил обручальное кольцо. «Вот же недостойная!» – подумал он с возмущением. Сначала Виниций принял Алкоголичку за разведённую жену; теперь же было ясно, что она женщина замужняя. – И как это ваш супруг позволяет вам напиваться в кабаках, да ещё и в обществе рептилоидов? – обратился к ней Виниций. – И ему, и вам должно быть стыдно!   Алкоголичка тотчас же изменилась в лице. До этого она была невозмутима и вела беседу так, будто имела превосходство; теперь же в порыве гнева она даже приподнялась на месте. – Вы, мальчики-мужчины, совсем опухли, – воскликнула она. – От привилегий жопа не слипнется? Вообразили, что можете командовать? Как сами, так со своими друзьями-придурками в пивных заседаете, а как мне – так и с подругами встретиться нельзя?   Виниций обалдел: рептилоиды оказались подругами. – Только и пользуетесь тем, что скелет у вас больше! – заорала Алкоголичка. – А чем ещё ты объективно лучше меня? Да ничем ты не лучше! – Парень, – посоветовал Виницию один рептилоид, – шёл бы ты восвояси… – Да, – сказал другой, – ты на её любимую мозоль наступил, она теперь до завтра не заткнётся. – Где было бы ваше превосходство, если бы мы поровну занимались детьми и бытом? – не унималась Алкоголичка. – Хорошо быть молодцом, когда времени свободного полно! А у таких, как ты, золотая задница, ещё и слуг навалом…   Виниций хотел ответить ей что-нибудь нахальное, но так ничего и придумал. – Иди уже, иди, – торопили рептилоиды.   Наконец, Виниций повернулся и зашагал прочь. Дура и дура – что с неё взять? – Куда?! – вскричала Алкоголичка. – Я с тобой ещё не закончила, долбаный ты конструкт для донесения авторской идеи!   Рептилоиды принялись её успокаивать, и вскоре она притихла. В зале появилось ещё несколько гостей; администратор всё так же невозмутимо стояла у входа. Виниций хотел пройти мимо, но не выдержал и решил напоследок высказать всё, что думает. – Да простит вас бог за то, какие вы крысы позорные! – произнёс Виниций, остановившись возле администратора.   Формулировку «Да простит вас бог, какие вы уроды» Виниций позаимствовал у Помпонии. Фраза позволяла опускать людей по-христиански, при этом оставляя моральное превосходство за собой. Помпония, конечно, была женщина во всех смыслах гениальная. – При чём тут бог? – удивилась администратор. – Такой порядок. А мне работа нужна. – Я теперь скорее на заправку пойду, чем к вам, – заявил Виниций.   Администратор издевательски усмехнулась. – Юбилей романа тоже на заправке праздновать будете? – спросила она. – Уже и предоплату внесли.   Виниций ощутил досаду: за последние дни он позабыл не только про штраф из музея, но и про дурацкий юбилей. Совсем скоро "Камо грядеши" должно было исполниться ровно сто тридцать лет. – Да пошли вы все нахрен! – воскликнул Виниций.   Он двинулся к выходу – через пустую «Шляхетскую» комнату. – Эй! – окликнула его администратор. – Ты, кажется, Скавиньского искал? Давай подскажу! – Не нужны мне твои подсказки, – гордо отозвался Виниций и вышел из ресторана.