Глава 3: Пустота и возвращение

Утро в Трастевере пришло тихо, как дыхание реки. Лоренцо ушёл в кофейню, не прощаясь надолго, зная, что вернётся. Они с Тати ничего не обсуждали, не договаривались — и так всё было ясно, как утренний свет, заливающий её студию. Днём она вышла купить что-то на ужин, уверенная, что он появится вечером, как всегда. И он вернулся, с бутылкой вина и лёгкой улыбкой, постучав в её дверь на Via della Lungaretta, дом 12, второй этаж. — Пироженки не принёс, но, думаю, мы что-нибудь придумаем. Что готовим? — сказал он, когда она открыла, её серо-голубые глаза блеснули, как будто она ждала его. Месяц, может больше, прошёл в странном ритме. Лоренцо привык к этому: закрывал кофейню, заходил к себе, чтобы принять душ, переодеться, собраться с мыслями, и шёл к ней. Вечера были их — ужин, вино, сигареты на балконе, где Трастевере гудел внизу, а её белые волосы ловили свет фонарей. Ночи были полны близости, когда её серо-голубые глаза горели, а волосы путались в его пальцах. Утром он уходил в кофейню, не прощаясь надолго, зная, что вернётся. Они не договаривались, но всё работало — до тех пор, пока не перестало. Однажды Лоренцо постучал в её дверь, но она не открыла. На следующий день — то же самое. И ещё день. Он не злился, но внутри что-то сжималось, как будто кто-то затягивал узел. Непонимание было тяжелее злости. Он спускался вниз, смотрел на её окна — темно. Её красный «Бублик» не стоял во дворе. Он проверял ещё несколько раз, но света не было, машины не было, она исчезла. Когда Луиджи зашёл в кофейню за эспрессо, Лоренцо, будто невзначай, спросил о ней. Тот пожал плечами: Тати продлила аренду на полгода, заплатила вперёд, а остальное его не волновало. Лоренцо кивнул, но внутри росла пустота, холодная, как брусчатка после дождя. Прошло две недели, и она появилась в кофейне. Заказала кофе и пироженки, как в тот первый день, когда ворвалась в его жизнь. Лоренцо принёс заказ, посмотрел на неё, хотел спросить — где была, что случилось. Но её глаза, серо-голубые, остановили его. Они были пустыми, как в ту ночь на улице, когда она почти слилась с темнотой. Из неё будто ушла душа, и он молчал, потому что слова казались бесполезными. Злился ли он? Может, чуть-чуть, но больше — ему было больно видеть её такой. Вечером он закрыл кофейню, пошёл домой. Дал себе слово не идти к ней. Принял душ, переоделся, сварил кофе, выкурил несколько сигарет подряд, стоя у окна. Но её пустые глаза не выходили из головы. Он сдался. Вышел из дома, и через несколько минут стучал в её дверь, Via della Lungaretta, дом 12, второй этаж. Тати открыла, и он вошёл. Студия была той же, но она — другая. Её белые волосы падали на лицо, плечи чуть ссутулились, и в её глазах не было той искры, что он знал. Лоренцо стоял, глядя на неё, и говорил тихо: — Тати, я не знаю, где ты была и что с тобой. И, чёрт возьми, я не буду спрашивать, если ты не хочешь. Но я здесь. Потому что… ты мне не безразлична. Он сделал шаг ближе, но не коснулся её, давая ей решить. Она стояла, глядя на него, её серо-голубые глаза были неподвижны, как море в штиль, и вдруг она заговорила, её голос был тихим, но резким, как порыв ветра: — Лоренцо… у тебя бывают выходные? Поедем… куда-нибудь? Всё равно… куда… Её слова ударили, как неожиданный бриз. Он ждал чего угодно — молчания, закрытой двери, её хаоса, — но не этого. Поездка? С ней? Куда угодно? Он молчал, собираясь с мыслями, глядя на неё. Она стояла, чуть ссутулившись, её волосы падали на лицо, и она ждала ответа, но не торопила. — Выходные? Да, Тати, бывают, — сказал он наконец, его голос был спокойнее, чем он ожидал. — Кофейня закрыта по понедельникам. Если хочешь, можем поехать. К морю, в Остию, или в горы, в Абруццо. Или… скажи, куда тебе хочется, и я организую. — Он слегка улыбнулся, чтобы разрядить напряжение, но глаза его были серьёзными. — Только одно условие: ты не исчезаешь, пока мы не вернёмся. Договорились? Она молчала, её глаза всё ещё были пустыми, и он не знал, что у неё в голове. Но вдруг она шагнула ближе, так близко, что он почувствовал её дыхание, тонкий запах — как грустные цветы, без тепла. — Я… не исчезну, — прошептала она, её голос дрожал, как лист на ветру. — Мне… некуда… исчезать… Её слова резали, как холодный ветер. Она дрожала, несмотря на тёплый вечер Трастевере, и её глаза, пустые и далёкие, смотрели на него, будто прося о чём-то, чего она сама не могла назвать. Лоренцо не выдержал. Он сгрёб её в охапку, прижимая к себе, пытаясь согреть, спрятать от той пустоты, что делала её такой холодной. Его руки обняли её крепко, чувствуя, как она стала ещё легче, почти невесомой, как тень. Он нашёл её губы — холодные, но жаждущие — и поцеловал её, медленно, глубоко, будто мог вдохнуть в неё жизнь. Она ответила, слабо, но искренне, и он подхватил её на руки, лёгкую, как пёрышко. Он нёс её к кровати, укладывая на простыни, его губы скользнули по её шее, по ключице, ища тепло, которое она потеряла. — Тати, — шептал он, касаясь её рёбер, её живота, — я здесь. Не исчезай. Его прикосновения были мягкими, но настойчивыми, каждый поцелуй — попытка вернуть её из пустоты. Она дрожала под ним, но её пальцы цеплялись за его рубашку, тянули её, и он сбросил ткань на пол. Их тела слились, кожа к коже, и он двигался медленно, чувствуя каждый её вздох, каждый отклик. Это была не просто близость — это была попытка удержать её, не дать ей раствориться. Ночь обволакивала их, её тихие стоны смешивались с его дыханием, и Трастевере за окном затих, уступая место их миру. Утро пришло тихо. Лоренцо проснулся, всё ещё обнимая её. Тати спала, свернувшись рядом, её белые волосы разметались по подушке, и она казалась чуть менее хрупкой, чем вчера. Он не шевелился, боясь спугнуть этот момент. Скоро понедельник, и они поедут — к морю, в горы, куда она захочет. Но сейчас он просто смотрел на неё, чувствуя, как её тепло, её дыхание, её тайна вплетаются в его жизнь, как аромат кофе, который он не мог забыть. Воскресенье пришло с запахом кофе и предчувствием дороги. Лоренцо зашёл к себе, бросил в сумку свежую футболку и шорты, зная, что останется у Тати. Завтра понедельник, выходной, и они поедут к морю — она решила, а он не спорил. Когда Тати спросила, водит ли он машину, он кивнул, и она, не моргнув, отдала ему ключи от своего красного «Бублика». Пока она возилась с ужином, Лоренцо решил отогнать машину на мойку — хотелось, чтобы она блестела перед поездкой. Он сел за руль, завёл мотор, и «Бублик» заурчал, как довольный кот. Мельком глянув на счётчик километров, он присвистнул. Столько за две недели? Где она, Тати, могла намотать такие расстояния? Спрашивать было бесполезно — она либо отмахнётся, либо уведёт разговор. Он решил подождать. На мойке Лоренцо пил кофе, пока рабочие возились с машиной. Когда всё было готово, один из мойщиков подошёл с широкой улыбкой: — Синьор, вам крупно повезло! Возьмите, сделайте себе талисман! Он открыл ладонь, и Лоренцо увидел несколько кусочков металла — неровных, острых, как осколки чьей-то разбитой жизни. — Застряли. Мы вытащили… — добавил мойщик, кивая на «Бублик». Лоренцо пошёл за ним, и тот показал: небольшие дырочки, чуть ниже окна водительской двери. Его кровь застыла. Это были не пули, как он сначала подумал, а осколки от взрыва, застрявшие в корпусе. Он знал такие — видел их, когда служил, и от этой мысли спина похолодела. Что-то взорвалось рядом с ней, а она, маленькая, с белыми волосами и серо-голубыми глазами, сидела тут, готовила пасту и говорила о море, будто ничего не было. Чуть выше — и её могло не быть. Он сжал осколки в кармане, бормоча «спасибо», но в голове бушевала буря. Кто стрелял? Когда? Где? И как она жива? Он сел в «Бублик», завёл мотор, но руки дрожали. Через несколько минут он уже поднимался по лестнице к ней, Via della Lungaretta, дом 12, второй этаж. Ужин был готов: Тати ставила на стол тарелки с пастой, салат, вино. Её белые волосы падали на лицо, она откидывала их тонкой рукой, и её глаза, спокойные, но с той же тенью, что в кофейне, смотрели на него. Лоренцо сел напротив, стараясь выглядеть как обычно, но осколки жгли карман. Он хотел крикнуть, встряхнуть её, спросить, но знал — она замкнётся или исчезнет снова. — Выглядит вкусно, — сказал он, наливая вино, но голос был чуть натянут. — Завтра к морю, да? Остия, час езды. Песок, волны, солнце. Можем взять вино, устроить пикник. Ты как, готова? Он наклонился чуть ближе, ища в её взгляде хоть намёк на то, что она чувствует. Ужин прошёл, они ели, болтали о мелочах, но осколки жгли его мысли. Он не спросил — не сейчас. Она замкнётся, а он не хотел её терять. После ужина Тати кивнула на балкон, и они вышли курить. Ночь была тёплой, Трастевере шумел внизу — мопеды, смех, звон бокалов. Она стояла, облокотившись на перила, сигарета дрожала в её тонких пальцах. Лоренцо поднёс зажигалку, и пламя на миг осветило её серо-голубые глаза, где всё ещё жила тень. Он шагнул ближе, чувствуя её запах — грустные цветы, как она однажды сказала. Его рука коснулась её талии, осторожно, но твёрдо, и он прошептал: — Тати, что бы там ни было, ты здесь. И я тоже. Она затянулась, её тело чуть расслабилось под его рукой. Его пальцы скользнули выше, под край её футболки, касаясь тёплой кожи, и он наклонился, целуя её шею, медленно, чувствуя, как она вздрагивает. Она повернулась, и их губы встретились — жадно, но нежно, как будто они боялись спугнуть этот момент. Он прижал её к перилам, его руки обняли её, и ночь стала их. Позже они оказались в её кровати, одежда упала на пол, и Лоренцо целовал её, будто мог стереть её тени. Она отвечала, её пальцы путались в его волосах, он растворялся в ней, в её тепле, в её ритме. Это был его способ сказать, что он не отпустит, что бы ни стояло за её пустотой. Утро пришло тихо. Лоренцо проснулся первым, Тати спала рядом, свернувшись калачиком, её белые волосы разметались по подушке. Он смотрел на неё, чувствуя, как осколки всё ещё жгут его карман, его мысли. Они поедут к морю, в Остию, и он будет держать её за руку, чтобы она не исчезла снова. Но сейчас он просто лежал, боясь шевельнуться, боясь спугнуть её тепло, её дыхание, её тайну, которая, как Трастевере, не давала ему покоя. Понедельник пришел тихо с запахом соли и ветра. Лоренцо сидел за рулём «Бублика», стараясь не думать о дырочках в двери — следах тех осколков, что всё ещё жгли его карман. Тати была рядом, в лёгком платье, её белые волосы собраны в небрежный пучок, и она смотрела в окно, её серо-голубые глаза ловили дорогу. Ветер врывался в салон, принося запах свободы, и Лоренцо вёл машину к Остии, чувствуя, как напряжение отпускает. Она не выбрала море — это был его выбор, но её тихая радость, лёгкая улыбка, говорила, что он угадал. Тати положила голову ему на плечо, и вскоре её ровное дыхание подсказало, что она задремала. Он улыбнулся, ведя машину плавно, чтобы не разбудить. Её близость была как тёплая волна, и он чувствовал, что это правильно. Они приехали к пустынному пляжу, где только песок, волны и редкие чайки кричали над водой. Лоренцо припарковал «Бублик», он бросил в сумку плед и полотенце для Тати, но, чёрт, не подумал о купальнике. Есть ли он у неё вообще? Она вышла из машины, и он не успел ничего сказать — Тати сбросила платье, оставив его на песке, и пошла к воде, просто в обычных плавках, с той свободой, которая всегда его поражала. Её бледная кожа блестела на солнце, белые волосы развеялись, и она шагнула в волны, будто море было её домом. Лоренцо замер на секунду, ошарашенный, но потом сбросил рубашку и побежал за ней, радуясь, что шорты хоть немного подходят для купания. Вода была прохладной, но он догнал её, обхватил за талию, и она засмеялась — впервые за долгое время, и этот звук был лучше любой музыки. — Тати, ты сумасшедшая, — прошептал он, притягивая её к себе, и его губы нашли её, солёные от моря. Волны бились о них, её руки обняли его шею, и он чувствовал, как её тело, лёгкое и тёплое, прижималось к нему, несмотря на прохладу воды. Они плескались, смеялись, и он целовал её плечи, её шею, пока она не выскользнула из его рук, дразня. Она нырнула, появилась снова, и её серо-голубые глаза блестели — не пустые, а живые, как море вокруг. Лоренцо поймал её, и они упали в воду, обнимаясь, пока волны не вынесли их ближе к берегу. Позже они лежали на пледе, Тати завернулась в полотенце, он — рядом, с песком в волосах. Солнце грело, и он смотрел на неё, думая, что этот момент — всё, что им нужно. Но осколки в кармане его шорт напоминали о её тайнах, и он знал, что когда-нибудь придётся спросить. Не сегодня. Сегодня — только она и море. День клонился к закату, и они собирались обратно в Рим. Солнце садилось, окрашивая море золотом, и Тати, завёрнутая в полотенце, выглядела спокойной, почти умиротворённой. Они сели в «Бублик», и она снова задремала на его плече, пока он вёл машину. Её белые волосы щекотали его кожу, и он улыбался, стараясь не нарушить её сон. По пути они заехали в маленькую тратторию, взяли пиццу и вино, смеялись, ели сидя в машине. Но, подъезжая к Риму, Лоренцо понял, что не хочет возвращаться в её студию, чтобы утром снова уходить. Он хотел, чтобы она осталась с ним, в его пространстве, хотя бы на эту ночь. Он припарковал «Бублик» возле своего дома, и они поднялись по узкой лестнице. Его квартира встретила их запахом кофе и старых книг. Лоренцо пошёл варить эспрессо, а Тати, бросив сумку у дивана, сказала, что хочет смыть с себя море и песок, и исчезла в ванной. Он стоял у плиты, слушая шум воды, и чувствовал, как её тепло, её смех, её тайны всё ещё держат его, как волны, которые не отпускают берег. Вторник с запахом кофе и утренним светом, льющимся сквозь ставни. Лоренцо и Тати вышли вместе: она — в лёгком платье, её белые волосы ловили свет, он — с ключами от кофейни в кармане. Она пошла в свою студию работать, он открыл кофейню, и день пролетел, как вспышка. Запах эспрессо, звон чашек, болтовня посетителей — всё, как всегда, но Лоренцо ловил себя на том, что ждал вечера. Закрыть кофейню, принять душ, переодеться и пойти к ней — к ужину, вину, их ночи. Это стало его ритмом, и он не хотел его терять. Вечером он закрыл кофейню, поднялся к себе. Но, войдя в квартиру, замер. Впервые за всё время она казалась пустой, холодной, неуютной, как будто чего-то не хватало. Он упал на кровать, не раздеваясь, и подушки всё ещё хранили её запах — грустные цветы, смешанные с теплом их ночи. Лоренцо вдохнул его, и что-то щёлкнуло внутри. Он не хотел идти к ней, чтобы утром снова уходить. Он хотел, чтобы она была с ним — не в студии Луиджи, а здесь, в его мире. Он встал, запер дверь и пошёл не просто к ней. Он пошёл за ней. Стучал в её дверь, Via della Lungaretta, дом 12, второй этаж. Тати открыла, её серо-голубые глаза посмотрели на него с лёгким удивлением. Лоренцо вошёл, не говоря ни слова, и начал собирать её вещи — дорожную сумку, ноутбук, пару платьев, висящих на спинке стула. Она стояла, наблюдая, и он чувствовал её взгляд, но не останавливался. Закончив, он взял её за руку — крепко, но нежно — и сказал: — Пойдём, Тати. Ко мне. Они шли молча, её рука в его, и только стук их шагов по брусчатке нарушал тишину Трастевере. В его квартире Лоренцо поставил её сумку у стены, рядом с полкой, где уже было место для её ноутбука. — Завтра разберусь с Луиджи, с твоей арендой, — сказал он, глядя на неё. — Оставайся здесь. Место для тебя есть. Для твоего «Бублика» тоже найдём. Больше ничего и не надо, правда? Он подошёл ближе, его пальцы коснулись её щеки, и он поцеловал её — медленно, глубоко, будто запечатывая это решение. Она не сопротивлялась, и он почувствовал, как её тепло возвращается, как она оживает под его руками. Ночь стала их, полной прикосновений, её тихих вздохов, которые он ловил губами. Он не хотел её отпускать, и, кажется, она это знала. Утро пришло, и Лоренцо проснулся рядом с ней в своей кровати. Тати спала, её белые волосы разметались по подушке, и он подумал, что это — их новый ритм. Два месяца прошли, и Лоренцо, к своему удивлению, начал чувствовать себя почти семейным человеком. Каждый вечер, закрыв кофейню, он возвращался домой — к ней. Они ужинали, иногда дома, пастой или чем-то, что Тати успела приготовить, иногда выходили в тратторию, если она утонула в работе над очередным павильоном или билбордом. Их ночи были полны близости, её вздохов, её белых волос, путающихся в его пальцах, её кожи, горячей под его губами. Они не говорили о прошлом, не задавали вопросов — новых тем хватало. По понедельникам он возил их куда-нибудь — к морю, в горы, просто проветриться, и она молчала рядом, но её рука в его говорила всё.