Глава 20: Триумф и молоко

Лоренцо проснулся рядом с Тати в их комнате в особняке его родителей в Милане, всё ещё ощущая тепло их ночи, где они растворили напряжение дня в объятиях друг друга. Она лежала, обнимая подушку, её кольцо на пальце сверкало в утреннем свете. Он поцеловал её спину, вдыхая её запах — грустные цветы, теперь с привкусом их страсти. В голове звучали её слова, сказанные вчера в постели: — Лоренцо, Карл и Густав не опасны для тебя. Я знаю, как с ними общаться. Они нужны тебе сейчас. У них связи, и они помогут твоей репутации! Мы просто используем их! Я хочу, чтобы ты поднялся на тот уровень, которого достоин! Её уверенность зажгла в нём огонь, и он кивнул, целуя её: — Тати, ты права. Я буду работать с Шольцами, но осторожно, как ты просила. С тобой я дойду до вершины. Они встали, и Тати надела лёгкое платье, собираясь в салон, куда записалась вчера, чтобы подготовиться к приёму — маникюр, укладка, всё, чтобы сиять, как звезда. Лоренцо улыбнулся, провожая её. Тати провела утро в салоне, где её белые волосы уложили в мягкие волны, струящиеся, как римские фонтаны. Она готовилась не просто к приёму, а к битве, где синьора Лючия увидит, кто такая фон Мейбом-Риччи. Лоренцо уехал с отцом, синьором Джованни, в его офис, чтобы продолжить разбирать дела. Отец показал новые документы, включая спор Шольцев, и Лоренцо задавал точные вопросы, доказывая, что он не просто сын, а адвокат. — Лоренцо, ты готов, — кивнул отец с одобрением. — Сегодня на приёме будь на высоте — там будут важные люди. Лоренцо вспомнил слова Тати о репутации и ответил: — Не подведу, папа. Вечером они вернулись в особняк, и Тати уже была в своём изумрудном платье, которое струилось по её фигуре, скрывая пока меленький животик. Лоренцо, в тёмном костюме, выбранном ею, не мог отвести глаз. — Тати, ты затмишь всех. Синьора Лючия не знает, с кем связалась, — шепнул он, целуя её шею, вдыхая её запах — грустные цветы, теперь с привкусом лака и решимости. Она засмеялась, поправляя его галстук: — Лоренцо, веди себя, синьор Риччи. Сегодня мы играем по моим правилам. Они спустились в зал, где лёгкая музыка смешивалась с гулом голосов миланской элиты — адвокатов, бизнесменов, сияющих драгоценностями дам. Слуги скользили с подносами канапе и шампанского, а синьора Лючия моментально увела Лоренцо, делая его центром внимания. — Лоренцо, наш сын, младший партнёр фирмы Риччи, — объявляла она, и он жал руки, принимал тосты, но краем глаза искал Тати. Она стояла в стороне, его синьора Риччи, с бокалом воды, наблюдая спектакль с грацией королевы. Лючия игнорировала её, и сердце Лоренцо сжалось, но Тати не показывала обиды, её осанка была безупречной. Всё изменилось, когда слуга объявил: — Карл и Густав Шольц! Зал затих, и Лоренцо напрягся, но Тати оживилась, её глаза вспыхнули. Карл, высокий, с седыми висками, вошёл с властной улыбкой, пожал руку синьору Джованни, поцеловал пальцы синьоре Лючии, которая расцвела от внимания. Затем он увидел Тати, и его лицо озарилось: — Татьяна Марта фон Мейбом! Моя девочка! Иди к своему старому крестному Карлу! Он крепко обнял её, и Лоренцо заметил, как синьора Лючия побледнела, осознав, кто перед ней. Густав, друг детства Тати, поцеловал её пальцы с тёплой улыбкой, и Лоренцо выдохнул, понимая, что он — лишь часть её прошлого. Карл повернулся к Лоренцо, его взгляд был оценивающим, но добрым: — Лоренцо, мальчик мой! Береги мою крестницу! Когда вы ждёте малыша? Он заметил её животик, едва уловимый под платьем, и Лоренцо улыбнулся: — Ещё много времени, синьор Шольц, но мы счастливы. Тати сияла, держа руку Карла, и гости зашептались, осознав, что она — фон Мейбом, крестница Карла Шольца. Синьора Лючия сжала бокал, её лицо было смесью шока и раздражения. Тати была права — её фамилия изменила всё, и приём, задуманный как «возвращение блудного сына», стал триумфом синьоры Риччи. Лоренцо подошёл к ней, взял её руку и шепнул: — Тати, ты перевернула их игру. Я горжусь тобой. Карл пожал Лоренцо руку: — Лоренцо, приходи в мой офис в Риме. У нас есть дела, которые тебе подойдут. Лоренцо кивнул, помня её слова о связях: — С радостью, синьор Шольц. Приём продолжался, но Тати была в центре внимания, и Лоренцо стоял рядом, её синьор Риччи, зная, что вместе они поднимутся на вершину. К концу вечера Тати устала, но держалась ради него, ради их малыша, ради их будущего. Она танцевала вальс с Густавом, её другом детства, и он был галантен, но её глаза искали Лоренцо. Когда он пригласил её на танец, она прижалась к нему, и он шепнул: — Тати, ты сияла сегодня. Спасибо, что выдержала это ради нас. Её серо-голубые глаза улыбнулись, но она шепнула: — Лоренцо, я так хочу полежать. Но ради тебя — до конца. Он сжал её руку, чувствуя ее свадебное кольцо, и поклялся себе поскорее увести её. Гости начали разъезжаться, и они вчетвером — Лоренцо, Тати, синьора Лючия и синьор Джованни — стояли на крыльце, провожая последних. Лючия, до приёма едва замечавшая Тати, теперь была сама любезность: — Тати, дорогая, ты прекрасно держалась. Тати кивнула, сохраняя выучку фон Мейбом, но её рука в руке Лоренцо говорила, что она знает цену этой перемене. Шольцы уехали последними, и Карл ещё раз обнял Тати, шепнув: — Моя крестница, приезжай в Рим, мы ждём вас с Лоренцо. Она улыбнулась, обещая, и Лоренцо понял, что она была права — связи Шольцев помогут ему. Они вернулись в комнату, и Тати сбросила туфли, морщась от усталости. Лоренцо помог ей снять изумрудное платье, расстёгивая молнию, и поцеловал её шею, вдыхая её запах — грустные цветы, теперь с привкусом шампанского и Милана. Она села на кровать, и её слова сжали его сердце: — Знаешь, мне так жаль, что ты не сможешь познакомиться с моими папой и мамой... У нас в доме бывали значимые люди. Но мама была добра со всеми, кто приходил к нам, неважно, кем они были... Лоренцо сел рядом, обнял её, прижимая к себе: — Тати, твоя мама звучит как ты — сильная, добрая, настоящая. Я чувствую её в тебе, и наш малыш будет таким же. Она прижалась к нему, и он поцеловал её волосы, чувствуя её кулон на своей груди. В дверь постучали, и прислуга, Мария, вошла с подносом: — Синьора Лючия прислала молоко и печенье для своей любимой невестки и будущего внука. Они переглянулись, и Лоренцо еле сдержал смех, пока Мария не вышла. Как только дверь закрылась, они расхохотались, приглушённо, чтобы никто не услышал. — Тати, молоко для «любимой невестки»? Она поняла, кто такая фон Мейбом! — пошутил он. Тати отхлебнула глоток молока, смеясь: — Лоренцо, это её капитуляция! Они ели печенье, сидя на кровати, и эта ночь стала их, несмотря на чужие стены. Он притянул её к себе, и они заснули, переплетённые, с её запахом — грустные цветы, теперь с привкусом молока и их победы.