Глава 28: Угли бури

Лоренцо, с Франческо и людьми Густава, летел в Рим на частном самолёте Шольцев, его сердце разрывалось от неизвестности. Тати, моя буря, что с тобой? Его запястья всё ещё ныли от скотча, голова гудела от укола, но страх за Тати и малыша был сильнее боли. Он сжимал кулаки, глядя в иллюминатор, где тьма ночи над Адриатикой отражала его тревогу. Ты в Риме, в клинике. Но жива ли? В портфеле, который полиция вернула из ангара, лежали документы по делу Шольцев — доказательства отмывки денег через офшоры, завышенные на 20% контракты, намёки бухгалтера на «дополнительные расходы». Мафия. Они использовали завод, а Шольцы были слепы. Он повернулся к Франческо, его голос дрожал от усталости и решимости: — Франческо, я нашёл в документах завода переводы на офшорные счета, не связанные с производством. Затраты завышены, поставщики — однодневки. Это местная мафия, я уверен. — Лоренцо, ты влез в их гнездо, и они тебя схватили. Густав не знал, что дело зайдёт так далеко. — Я подготовлю иск, как только увижу Тати. Они ответят за всё, что сделали с нами. Франческо кивнул, его взгляд был тяжёлым: — Густав поднял всю полицию Черногории, чтобы найти тебя. Тати заставила нас действовать. Она приехала за тобой, несмотря на беременность. — Тати в Черногории? Она рисковала малышом? Франческо, скажи, что с ней! — Она в клинике в Риме, Густав с ней. Врачи делают всё, но… держись, Лоренцо. Лоренцо закрыл глаза, представляя Тати — её серо-голубые глаза, её запах, грустные цветы, пропитанные их последней ночью. Тати, держись. Я иду к тебе. В аэропорту Рима Лоренцо ждала машина, и он мчался в клинику, где врачи боролись за жизнь Тати и их малыша. Его сердце колотилось, каждый поворот римских улиц казался вечностью. Моя буря, не оставляй меня. В клинике его встретил Густав, чьё лицо, обычно твёрдое, как римский мрамор, было потерянным, глаза блестели от вины. Он схватил Лоренцо за плечи: — Лоренцо, Тати в реанимации. Угроза выкидыша, её сердце дало сбой. Я поднял лучших врачей, они делают всё. — Густав, как это случилось? Она гнала за мной, а я не защитил её! Скажите, она выживет? — Врачи стабилизируют её, малыш жив. Тати сильная, Лоренцо. Она борется, как буря. Лоренцо стоял у палаты реанимации, глядя через стекло на Тати — бледную, с закрытыми глазами, окружённую проводами. Его мир рушился, слёзы жгли щёки. Тати, моя любовь, ты научила меня быть сильнее. Не уходи. Врач, усталый, но спокойный, подошёл к ним: — Синьор Риччи, Тати сильная. Мы стабилизировали её, малыш жив, он борется, как она. Завтра вы сможете её увидеть. — Она выживет? Скажите мне правду, я должен знать! Малыш в порядке? — Её сердце слабое, но мы контролируем состояние. Малыш держится, он маленький боец. Отдыхайте, вам обоим это нужно. Лоренцо кивнул, его голос был хриплым: — Спасибо, доктор. Скажите ей, что я здесь, если она очнётся. Я не уйду. — Мы передадим, синьор Риччи. Она в надёжных руках. Завтра всё будет яснее. — Пожалуйста, спасите её. Она — моя жизнь, мой малыш — наше будущее. Густав положил руку на плечо Лоренцо: — Лоренцо, поехали ко мне на виллу. Эту ночь нельзя переживать одному. Я не оставлю вас. — Густав, я не могу оставить её. Но вы правы, я должен быть сильным для Тати. Поехали. — Мы вернёмся утром. Врачи сделают всё, мои связи не подведут. Лоренцо шепнул, прижав ладонь к стеклу палаты: Мы справились, Тати, моя буря. Мы вместе. Они уехали, оставив за спиной клинику, где Тати боролась за жизнь. На вилле Густава, в кабинете, где пахло кожей и деревом, на столе стояли коньяк, сигары, оливки и сыр. Ночь была тяжёлой, ни Лоренцо, ни Густав не могли уснуть. Густав налил коньяк, его рука дрожала, он указал на кресло напротив: — Лоренцо, садись. Если бы не состояние Тати, ты бы никогда не узнал того, что я хочу рассказать. Это о ней, о её прошлом. — Густав, что вы скрывали? Тати — моя жизнь, я должен знать всё. Говорите. — Я не хотел вмешиваться, но ты должен понять, почему я бросил всё, чтобы найти тебя. Густав откинулся в кресле, его голос был пропитан болью: — Я впервые увидел Тати, когда её родители пригласили моего отца быть её крёстным. Мы с отцом часто бывали в их доме. Но когда ей исполнилось тринадцать... Это было как удар молнии... тощая девчонка с острыми коленками и растрёпанными белыми волосами. Я был почти тридцатилетним, но моё сердце осталось с ней. — Вы любили её? Все эти годы? Почему вы молчали, Густав? — Я знал, что между нами ничего не может быть. Она была ребёнком, а я — наследником империи. Но я никогда не забывал её. Он сделал глоток коньяка, его глаза потемнели: — Год спустя Карл, мой отец, женил меня на деньгах, как когда-то женили его самого, на женщине, которую он не любил, потому что его сердце принадлежало матери Тати. Когда я развёлся, Тати была замужем, потом исчезла. Я нашёл её на выставке, но она уже была с тобой. — Вы отступили ради неё? Но продолжали любить? Густав, это разрывает меня. — Я видел, как она смотрит на тебя, Лоренцо. Я не мог встать между вами. Но моя любовь к ней заставила меня бросить всё, чтобы спасти тебя ради неё. Лоренцо сжал бокал, его сердце сжималось от боли, но не от гнева. Он видел в глазах Густава искренность и уважение: — Густав, спасибо, что спас нас. Тати — моя, и я никогда не отдам её. Но я благодарен за всё, что вы сделали. — Лоренцо, чтобы ни случилось, я всегда приду на помощь Тати, а значит, и тебе. Ты её счастье, и я уважаю это. — Мы справимся, Густав. Вместе. Ради неё и нашего малыша. Густав кивнул, уходя в тень, его фигура казалась меньше, чем когда-либо. Лоренцо смотрел в окно, где римская ночь сияла звёздами. Тати, моя буря, ты держишься. В клинике Рима Тати лежала, её дыхание было слабым, но ровным. Малыш снова толкнулся, напоминая, что он — маленький Риччи, боец, как его мать. Её серо-голубые глаза были закрыты, но её кулон блестел, как маяк их любви. Она боролась, и врачи, поднятые связями Густава, делали чудеса. Лоренцо, я держусь. Ради тебя, ради нас. Лоренцо, на вилле, открывал документы по делу Шольцев. Факты были железными: офшорные счета, фиктивные контракты, следы мафии. Он готовил иск, но параллельно анализировал зацепки по аварии фон Мейбомов — отсутствие проверки тормозов, «указание сверху». Я найду правду, Тати. Но без риска для нас. Он и Густав ждали, когда Тати выпишут, их сердца бились в унисон с её борьбой. Тёмные волны отступали, и их любовь, как римское солнце, разгоралась вновь