Правда и Ложь

***

Прошло всего два дня с тех пор, как Хюррем была наказана, и во дворце наконец воцарилась тишина. Больше не было её истерик, громких выкриков и споров, и, кажется, все только радовались этому. Особенно Валиде Султан. Для неё это стало своего рода победой — гарем снова жил по её правилам, в покоях не звучали крики этой дерзкой русской наложницы, и порядок был восстановлен. Сейчас мы все находились в покоях Валиде Султан. Почти в полном составе. Валиде Султан, Хатидже, Гюльфем, Ла и я. Мустафа был на уроках, а близнецы остались с няньками. Вокруг царила спокойная, даже расслабляющая атмосфера. Валиде Султан выглядела довольной и умиротворённой, наслаждаясь покоем гарема и ещё больше радуясь предстоящей свадьбе своей дочери. Казалось, для неё это было важным событием, наполненным гордостью. Она говорила о будущем Хатидже с таким воодушевлением, словно для её дочери это действительно было счастьем. Но сама Хатидже… Она сидела рядом, но выглядела словно тень самой себя. Бледная, с потухшим взглядом, безжизненная. Мне даже не нужно было заглядывать в её мысли, чтобы понять — она несчастна. Очень. Странно, что этого не замечает Валиде. Или… не хочет замечать? Ведь всем вокруг очевидно, что Хатидже переживает не самые лучшие времена. Иногда мне даже жалко её. Да, по крайней мере, я знаю, что в будущем она всё же выйдет замуж за того, кого любит. Но ведь это счастье окажется таким коротким, почти мимолётным. Её радость, её мечта, её любовь — всё это будет разрушено. Впрочем, что ещё можно сказать? Такова её судьба. День был посвящён выбору тканей для свадьбы Хатидже. Валиде Султан пребывала в явном восторге, словно это была её собственная свадьба, а не свадьба дочери. Она с удовольствием перебирала отборные ткани, касаясь их кончиками пальцев, оценивая качество и красоту. — Посмотри, моя дочь, этот цвет… — Валиде провела рукой по гладкому атласу нежно-голубого оттенка. — Напоминает море, не так ли? Такой чистый, светлый… Разве он не прекрасен? — Да, матушка, — голос Хатидже был едва слышен. Она взглянула на ткань мельком, без всякого интереса. — А этот? — Валиде поднесла к ней кусок лазурного бархата с серебряной вышивкой. — Как раз подойдёт для свадебного наряда… Благородный цвет, подчёркивающий достоинство невесты. — Конечно, матушка, — Хатидже кивнула, машинально поглаживая ткань. Я смотрела на неё и с трудом сдерживала раздражение. Её лицо было пустым, в глазах — ни капли радости. Она выглядела так, словно уже давно смирилась со своей судьбой, но отчаянно боролась с самой собой, чтобы не показать своего несчастья. Как Валиде может этого не замечать? Или, что более вероятно, не хочет замечать? В дверь постучали. — Войдите, — разрешила Валиде, не отвлекаясь от тканей. В покои вошла Хафизе Калфа. Она поклонилась нам, её лицо было спокойным, как всегда. — Прошу прощения, госпожи, но близнецы начали капризничать. Кажется, они хотят к матери. Я внимательно посмотрела на неё. Она не выглядела обеспокоенной или встревоженной, но я знала её достаточно хорошо, чтобы понимать: если она пришла лично, значит, дело не только в детях. — Простите меня, Валиде Султан, — сказала я, вставая, — но, похоже, мне нужно идти. — Разумеется, иди, — Валиде махнула рукой, не придавая этому особого значения. Я вышла вслед за Хафизе Калфой, и мы направились по коридору в сторону моих покоев. — Что случилось? — тихо спросила я, когда мы остались одни. — Искандер ага сказал, что выполнил ваше поручение, госпожа, — спокойно ответила она. Я на мгновение замерла, вспоминая. Поручение… Ах, да. Белые платки. Значит, всё прошло гладко. Мы продолжили идти, и, когда проходили мимо гарема, я заметила, как Нигяр Калфа спешит куда-то в сопровождении женщины. Что-то в этой женщине показалось мне знакомым, но я никак не могла вспомнить, откуда. Её одежда была простоватой, но лицо… —Нигяр Калфа. Кто эта женщина? — негромко спросила я, останавливая Нигяр. — Госпожа, это знахарка. Она делает амулеты, — с уважением ответила та. — Зачем она здесь? — Она пришла к Хюррем хатун. Я невольно приподняла брови. — Разве ей не запрещено выходить из покоев? — Так и есть, госпожа. Она не выйдет, просто встретит гостью у себя. Я внимательно посмотрела на женщину и внезапно вспомнила. Эта знахарка… Позже она скажет Хюррем, что та беременна. Значит, всё действительно движется в том направлении, в котором должно. Вскоре Хюррем объявит о своей беременности — Михримах. Чёрт. Это изменит всё. Её наказание точно снимут. Более того, это станет поводом для её примирения с султаном. Я с трудом сдержала раздражение и лишь кивком позволила им идти дальше. Нигяр и знахарка поклонились и удалились, а я, глухо сжав зубы, направилась в свои покои.

***

Когда я вошла в свои покои, там уже ждал Искандер ага. Он стоял в ожидании, держа в руках небольшой мешочек. Я сразу поняла, что в нём – те самые платки. Он поклонился и, не говоря ни слова, протянул мне мешочек. Я взяла его, легко покрутив в ладони, ощущая гладкую ткань сквозь тонкий слой материи. Затем, не спеша, оглядела присутствующих и мягким, но твёрдым жестом велела остальным выйти. В комнате остались лишь Искандер и Хафизе. Тишина, заполнившая покои, была мне на руку. Теперь можно было обсудить всё без лишних ушей. — Вижу, ты исполнил всё в точности, Искандер, — неторопливо произнесла я, внимательно изучая мешочек. — Хорошая работа. — Спасибо, госпожа, — склонив голову, отозвался он. — Как вы и велели, я передал эти платки тому человеку. Он пользовался ими два дня. Теперь заразиться будет довольно легко. Достаточно просто подержать их в руках или коснуться больного. Я улыбнулась уголками губ. Медленно развернув кусочек тонкого шёлка, я аккуратно извлекла один из платков, не касаясь его голыми руками, а затем, с той же осторожностью, опустила его в стакан с водой. Вода всколыхнулась, покрывшись лёгкими кругами. Медленно, почти лениво, я обернулась к Хафизе. — Напиши той женщине, которую мы готовили как лекаря, — спокойно сказала я. — Пусть начинает собираться. Скоро она будет служить во дворце. Хафизе кивнула. Она не стала задавать вопросов – слишком хорошо знала меня и понимала, что у меня есть свой план. Она лишь слегка улыбнулась, едва заметно, и, поклонившись, вышла из комнаты. Я задержала взгляд на двери, затем вновь перевела его на Искандера. Из-под складок своего платья я достала небольшой мешочек с золотом и передала его ему. Искандер, не меняя выражения лица, принял его, дожидаясь новых распоряжений. — У меня есть ещё одно небольшое поручение, — спокойно продолжила я, шагнув ближе. — Сегодня ты возьмёшь одну из моих служанок и выйдешь в город. Вернёшься к вечеру. Искандер коротко кивнул, не задавая вопросов. Я повернулась к дверям и велела войти одной из служанок, что ожидали за порогом. Молодая девушка тут же появилась в проёме, склонилась в поклоне, её глаза выражали лёгкое волнение. — Ты пойдёшь вместе с Искандером агой на рынок, — спокойно сказала я, изучая её лицо. — Он мужчина, и, думаю, в тканях разбирается плохо. Поэтому тебе нужно помочь ему с выбором. Служанка замялась, опустив глаза. Я сразу поняла её сомнения – не каждый день девушкам из гарема выпадал шанс выйти за его пределы. — Не волнуйся, — добавила я, чуть мягче, но всё с той же непоколебимой уверенностью. — Валиде Султан уже дала на это своё разрешение. Этого оказалось достаточно. Лицо девушки просветлело, она быстро поклонилась мне вновь и с готовностью ответила: — Я сделаю всё, как вы скажете, госпожа. Я коротко кивнула, наблюдая, как она осторожно двинулась следом за Искандером. Тот не задержался – плавно, не теряя времени, он уже направился к выходу.

***

Как и ожидалось, к вечеру весь дворец уже знал: Хюррем снова беременна. Но что ещё важнее, все знали и о том, что её наказание отменено. Ведь ребёнку, конечно же, нужен «свежий воздух». Теперь она могла беспрепятственно разгуливать по дворцу и гарему, и делала это с таким видом, будто не только уже родила, но и получила полное прощение Сулеймана. Как будто ничего не случилось. Не дождёшься. Сулейман мог забыть о её проступках, но я напомню. Причём так, чтобы он сам пришёл к нужным выводам. И в этом мне поможет Мустафа. Сегодня у нас с детьми семейный ужин с султаном, и я намерена воспользоваться этим моментом. Я шла по коридорам гарема, направляясь в учебные покои, где Мустафа заканчивал занятия. Всё было как всегда: тихий ропот служанок, шелест одежд, поклоны, которые мне кидали женщины на пути. Но стоило мне пройти мимо Ташлыка, как передо мной возникла Хюррем. Я сразу заметила её выражение лица. Удовлетворённость, гордость, но главное — насмешка. — Рада тебя видеть, Махидевран, — голос её звучал с издёвкой. — Надеюсь, ты тоже рада меня видеть. Как видишь, теперь я снова свободна. Она склонила голову набок, улыбаясь самодовольно. — Ты не сможешь от меня избавиться. Сулейман любит меня. Я не спешила отвечать, лишь приподняла бровь, позволив себе лёгкую улыбку — такую же издевательскую, как у неё. — Конечно, я рада тебя видеть, Хюррем, — ровно произнесла я, не отворачиваясь. — Я уж подумала, что ты проведёшь всю свою жизнь в своих покоях. Хюррем хмыкнула, её пальцы мягко легли на живот. — Но раз ты беременна, — продолжила я с невинной улыбкой, — тебе, конечно, стоит больше бывать на свежем воздухе. Она кивнула, улыбаясь ещё шире. — Конечно. Моему сыночку это будет полезно. Я сделала вид, что задумалась, чуть склонив голову. — Сыночку, говоришь? — в моём голосе скользнула лёгкая насмешка. — А может, это девочка будет? Я видела, как выражение её лица едва заметно изменилось. — Нет! — слишком резко ответила она. — Я рожу сына. Потом ещё сына. И ещё сына! Я буду рожать только сыновей! Глаза её вспыхнули каким-то лихорадочным блеском. Я улыбнулась чуть шире и, приблизившись, наклонилась к самому её уху. — Заколдовала я тебя , Хюррем, — шёпотом произнесла я так, чтобы слышала только она. — Девочку ты родишь. Я не смотрела на неё, но чувствовала, как её дыхание сбилось. — Ложь! — взвизгнула она, отступая на шаг. — Ты просто завидуешь мне! В её глазах металась ярость, она почти дрожала от злости. Но я лишь мягко улыбнулась и, не сказав больше ни слова, прошла мимо, даже не удостоив её взглядом. Оставшиеся в стороне наложницы, которые наблюдали за всей сценой от начала до конца, тут же начали переглядываться и перешёптываться между собой. — Махидевран Султан такая сдержанная… — шепнула одна. — Настоящая госпожа, — подхватила другая. — А Хюррем… посмотри на неё. В истерике. Я не стала оглядываться, но знала, что Хюррем слышит их. И это её разозлит ещё больше.

***

Как только я вошла в покои, Мустафа и Ахмед уже ждали, готовые к тому, чтобы отправиться с нами. Ахмед, как всегда, был рядом с Мустафой, его верный друг, и они с удовольствием переговаривались, смешно дёргая друг друга за рукава. — Ахмед, ты правда думаешь, что сможешь выиграть сегодня? — с серьёзным видом спросил Мустафа, поднимая бровь, а его голос был полон самоуверенности. Ахмед, надув губы, отвечал: — Конечно, смогу! Я всегда выигрываю. Мустафа рассмеялся: — Сегодня я выиграю! Ахмед покачал головой, улыбаясь в ответ, и посмотрел на служанок, которые уже начали готовить Мустафу к ужину. Мустафа встал с места и подошёл к ним, готовый к тому, чтобы его одели для предстоящего вечера. Я наблюдала за этим процессом, пока Ахмед поднимал глаза на меня и, подыгрывая, сказал: — А мы поиграем сегодня? Я кивнула, улыбаясь, и ответила с лёгким сарказмом: — Ты, наверное, уже научился играть. Но в этот раз, возможно, твой друг сыграете с кем-то более серьёзным, — я намекнула, что сегодня они будут "играть" с самим Сулейманом. Мустафа с радостью кивнул и бегло взглянул на Ахмеда. — Правда? Мы будем играть с отцом? — он был взволнован, но в то же время не знал, что это за "игра". Ахмед же выглядел не менее заинтересованным, представляя себе какие-то увлекательные приключения. Я улыбнулась и наклонилась, чтобы немного больше вовлечь Мустафу в разговор. — Да, Мустафа, — сказала я, наклоняя голову. — Сегодня ты с ним поиграешь. Но для этого тебе нужно будет сказать отцу одну вещь. Мустафа смотрел на меня с большим любопытством. Я заметила его ожидание и продолжила: — Ты скажешь ему, что я плакала перед тем, как прийти сюда, потому что Хюррем меня обидела. Глаза Мустафы расширились, и он нахмурился, не сразу понимая, что я от него хочу. — Правда? Ты плакала? — его голос стал серьёзным, он был обеспокоен, но я быстро успокоила его. — Нет, это всего лишь игра. Это не правда, Мустафа. Ты не должен говорить Сулейману, что это ложь. Ты можешь сказать это только мне, — мягко уточнила я. Мустафа, почувствовав, что это на самом деле просто игра, быстро расслабился и его лицо снова озарилось улыбкой. — Конечно! Мы с Ахмедом всегда побеждаем в играх! Мы всё сделаем как надо, — радостно сказал он, уже предвкушая новую игру. Я кивнула и одобрила его реакцию. Мустафа был готов и настроен на эту игру. Всё, что оставалось — это подготовить его для ужина. Я повернулась к служанке и тихо приказала: — Отведи Ахмеда в сад. Пусть прогуляется. Ахмед кивнул и с радостью последовал за служанкой. Я же взяла Мустафу за руку, погладив его по голове. — А теперь идём, — сказала я, ведя его в покои Сулеймана, а за нами шли две служанки, несущие детей.

***

Когда мы вошли в покои Сулеймана, он сразу заметил нас и широко улыбнулся. Мустафа не мог удержаться от радости и, беззаботно смеяясь, бросился к своему отцу. Сулейман встретил его с такой же любовью, подхватив его на руки. — Мой маленький воин, — сказал он, улыбаясь. — Как ты себя чувствуешь, сынок? Мустафа обнял его крепче, его глаза светились от счастья. — Я хорошо, папа! Я соскучился, — ответил он с радостью в голосе, глядя на Сулеймана, который держал его на руках. Я подошла ближе, и Сулейман, заметив меня, взял мою руку и поцеловал её с небольшой улыбкой, как обычно. — Рад видеть тебя, моя роза, — произнес он с тёплым тоном. — Я тоже рада провести время с семьёй, — ответила я, не добавляя ничего лишнего. Сулейман направился к близнецам. Ханзаде и Эмир были такие маленькие, всего по два месяца, и, глядя на них, я видела, как он становился совсем другим — нежным и внимательным. Он держал их на руках, шептал что-то ласковое, играя с ними. Я молча наблюдала, ощущая лёгкую отстранённость, но, тем не менее, не отворачивалась. Затем мы сели за стол. Мустафа и Сулейман разговаривали, и я заметила, как он задал вопрос, который, наверное, не ожидал услышать. — Папа, а зачем женщины так много плачут? — спросил Мустафа с явным любопытством. Сулейман немного удивился, подняв взгляд на него. — Почему ты спрашиваешь, Мустафа? — его голос был мягким, но в нем сквозила лёгкая настороженность. — Все женщины плачут. Вчера тётя Хатидже плакала, а сегодня мама плакала, — ответил Мустафа. Я почувствовала, как взгляд Сулеймана стал более острым. Он повернулся ко мне, и его лицо сразу изменилось. Он смотрел на меня. — Правда ли это, — спросил он меня, не скрывая своего удивления. — Ты плакала? Я почувствовала, как напряжение в воздухе стало более ощутимым. Мой взгляд на мгновение встретился с его, и я изобразила лёгкое недоумение, стараясь избежать прямого ответа. — Мустафа, это не совсем так, — ответила я, слегка улыбнувшись, пытаясь сделать это как можно естественнее. — Наверное, ты что-то не так увидел. Всё в порядке. Мустафа, однако, не отступал. — Нет, мама, ты плакала, — сказал он уверенно, не обращая внимания на мои слова. — Хюррем накричала на тебя, и ты плакала. В этот момент я заметила, как выражение лица Сулеймана меняется. Его глаза потемнели, и он стал выглядеть более серьёзным. Он немного замедлил движение ложкой, его руки слегка напряглись, но его голос остался спокойным. — Я разберусь с этим, — сказал он, его голос стал твёрдым и уверенным. — Никто не будет тебя обижать, Махидевран. Когда разговор продолжился, я внутренне ощутила облегчение. Мустафа действительно справился с задачей, и Сулейман, похоже, поверил ему, что я действительно плакала. Несмотря на свою внешнюю спокойность, я не могла не чувствовать тихую радость. Мальчик, хоть и маленький, стал инструментом в моей игре, и он сделал всё правильно. Теперь, вероятно, Хюррем не скоро получит прощение от Сулеймана, если, конечно, я не ошибаюсь. Я знала, что у него есть свои принципы, и, несмотря на всю свою строгость, он не мог оставить такой случай без внимания. Я посмотрела на Сулеймана, и мысль о том, что теперь всё зависит от него, наполнила меня какой-то странной уверенностью. Он не мог просто так отпустить этот инцидент. И если даже его чувства к Хюррем не изменятся в будущем, я уверена, что этот вопрос будет стоять между ними, по крайней мере, до конца похода. И это было, пожалуй, лучшее, что я могла бы добиться — немного времени, чтобы привести всё в порядок.