от Вероники

В голове пустота. Штиль. Ничтожная прострация. Не могу даже пошевелиться — не хочется, сил нет. Прикрываю глаза, лишь бы на долю секунду абстрагироваться от окружающего шума и пространства, лишь бы вновь стать непричастной ко всем наземным делам. Трудно дышать. Пульс клокочет в висках, простреливая каждый из них. Жаль только, что метафорично. Я жмурюсь и задерживаю дыхание. Плотно сжимаю губы. Мне безумно стыдно, я чувствую себя виноватой. Мне совестливо. Кто-нибудь, умоляю, избавьте меня от постоянных мыслей. Заставьте перестать думать. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную. Аминь.

***

Нас с самого начала было пятеро. Никудышные, потерянные, недоверчивые, непонимающие и лживые — такие мы и до сих пор. «Пента». «Квинквэ». «Квинта». Быть может, «флеш»? Как ещё себя наречём? У одного — взрывчатка вместо голоса, штормовой хруст веток на языке, мутные пьяные глаза и душа нараспашку: хочешь — бери, не хочешь — вот и не надо, иначе подойдёшь, погладишь, а руку тебе всё равно нахально откусят. У другого — пламя на макушке вместо волос, путаница мыслей с английского-французского-церковнославянского-и-всех-всех-прочих, отчего не ведаешь, о чём он постоянно лепечет. И сердце у него до ужаса преданное (кому или кем?), что до дрожи. До «нет, извини, давай не будем». Третья по-лисьему очаровывает. Подкрашивает, напомаживает, целует ярко-ярко и сильно-сильно, соблазняет. Третья любима всеми, кроме одного, и любит одного назло всем. На ней одежды-то почти и нет, а что есть, что осталось, то только никем до конца не изорванное. В качестве уважения. Четвёртый — агнец божий, светлый до умопомрачения и невинный, красивый, как апостол Иоанн, любимец Христа. Молчаливый, кроткий, несчастный, беззащитный и жалкий. Бессодержательный. А у пятой зеркало который месяц в ванной разбито. Так и неясно, кто ж она такая. Просто одна из. Просто есть. Просто примите к сведению и тотчас забудьте. И так из раза в раз, из взгляда во взгляд прокручивается в голове, пока сижу на занятии. О чём ещё думать, ежели не об участниках встречи? Не о сути же её? — Вероника, согласна с ним или нет? — внезапно, точно упавшая с благодушных небес бомба. С кем? Сейчас разве кто-то говорил? Кирилл выжидающе смотрит, поставив локти на преподавательский стол и подбородком упёршись в раскрытые ладони, скалится. Не моргая, взираю на него. Скрещиваю руки на груди. — Не могу выбрать конкретную позицию, поэтому не знаю, — так ответить куда проще, чем переспрашивать, чтобы действительно разобраться. — Откуда столько сомнений? — не прекращает, как всегда, допытывается до самой сути, пинцетом выдёргивая правду. Как бы ненароком задевает жизненно важные органы, которые изнутри принимаются кровоточить. — Неоднозначное мнение. Вот и всё, — и пока не начинает вновь допрашивать, нас, во славу вроде как самого Господа, прерывает Даша, взметнувшимися ресницами и рукой привлекая внимание. Она вытягивает огненные губы и что-то сахарно мурлычет. Её мне слушать не нужно. Отворачиваюсь обратно к окну, смотрю не за него, не на дешёвый серый пейзаж двора, а на него — на пыльное, мутное стекло. Желтоватое. Отвратительное. Боком чувствую, как Петя без устали наблюдает за мной. Горячо-мучительно дышит. Совсем близко сидит. Следит. Так посетитель зоопарка разглядывает понравившегося зверька. Потому что красиво. Потому что мило. Безнаказанно, извращённо и неприятно. Звонок запаздывает на две минуты, но звенит всё равно достаточно скоро. До свидания, прощай, пока, до встречи. Нет, провожать не нужно, спасибо, тебе того же. До понедельника.

***

— Вы бы дьяволу душу продали? — класс неоднозначно хохочет и торгуется. Несколько рук вздымаются вверх, несколько скрывают согласную улыбку, перешёптывания. Плечи-паровозы-вагоны трогаются, громыхают, пыхтят. Мои замедляются до полной остановки. — А вы? — спрашивает храбрец с последней парты, самодовольно поглядывая на трусишку с соседней. Чтобы заметила, приметила, выбрала его одного-единственного и достойного. Учительница опирается бедром об угол стола. Книга в руках отчего-то дёргается, выдавая, как говорят, предательскую дрожь. — Вероятно, если бы попала в те же обстоятельства, что и Маргарита, — вздыхает по-напускному печально. — Но ведь это грех, так нельзя. Дьявол постоянно врёт и лукавит, сделка с ним невозможна ввиду того, что все козыри изначально находятся в его руках. — Это нечестно, — всё тот же неизвестный влюблённый храбрец. — Это Воланд, — всё та же наигранно-святая учительница. Я безучастно листаю страницы раскрытого перед лицом романа и незаметно для остальных трясу ногой под партой. Нервы. Нетерпеливость. Наугад открываю первую попавшуюся — сто пятую — и зачитываю восьмую строчку с конца. Внутренне усмехаюсь. «Дом скорби засыпал». Был бы здесь Петя, обезумел бы. Как хорошо, что его занимает сумасбродная преподавательница по французскому языку. У всякого есть своя логика. Или как там правильно? Мысленно задаю ещё один вопрос и машинально утыкаюсь указательным пальцем в ответ. Смеяться хочется сильнее. Ибо вопрос: «Что с нами всеми будет?», ответ: «Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже и разлила». Допустим, что дьяволу иногда можно продать свою душу.

***

Глеб разливает по столешнице клюквенный морс и принимается поспешно вытирать её стоящими в центре салфетками. Трёх ему явно не хватает. Он бежит к кассе за ещё одной целой пачкой и по дороге расстроенно шипит. Миша его успокаивает, помогая убрать разводы и лишние капли с пола. Продавщица не подаёт вида, будто что-то произошло. Безразлично пересчитывает медные ржавые монеты и притоптывает ногой в длинном грязном сапоге. Даша быстро собирает со стола нашу еду и вещи, кладя себе на колени, и защищает их ценой собственных ярких ногтей. — Ты растяпа, — деловито бурчит она, и Глеб еле сдерживается, чтобы не загрызть её прямо на месте. У него желваки на скулах ходуном ходят. Кулаки сжимаются так сильно, что с лёгкостью разрывают влажные салфетки. А Миша блестящими голубыми глазками уже пожирает его, поминутно сглатывая. — Точно ничего съесть не хочешь? Я оставлю тебе маффин, — совсем некстати интересуется Петя, склоняясь к моему лицу. Я вижу каждую веснушку на его щеках. И одну яркую над губой, справа. Гнилые мёртвые мошки, а не пятнышки, дарованные солнцем. — Я уже говорила, — отстраняюсь, но на ничтожно малое расстояние, ибо врезаюсь лопатками в острые перекладины на спинке стула. — Ешь сам, твоё же. — И всё Моё — Твоё, — трепещет. Из Евангелия же фраза. Своими словами не мог озвучить похожую мысль, подражатель, мимикрист? Пока мы препираемся, в маффин успевает вцепиться пара красных ноготков. Я не возражаю. Петя сдерживается, чтобы не возразить. — Раз никому не нужно, я возьму? — Даша будто случайно прикасается языком к шоколадной посыпке, слизывая её. Затем смелеет, откусывая верхушку. — Спасибо. Да на здоровье, подавись. На дне упаковки вообще-то лежит записка «вы отравлены». Присмотрись получше, Дарья. Распробуй и прочувствуй целиком весь вкус сладости. Вернее, никакой там записки нет, однако было бы очень своевременно подложить её туда. Отличная завязка для детективной истории. Легко ли догадаться, кто добавил в блюдо яд? — Я тебе ещё куплю, — бормочет мне в ухо Петя, хватая за предплечье и ощутимо дыша на шею. Обводя спёртым воздухом петлю на ней. — Не стоит, я не голодна, — вывожу по буквам и на грани. «А мне плевать». Так и скажи. Давай, Петь, не стесняйся, здесь все свои. Поведай уже им о том, как ты любишь. Любишь ли? Он кусает губы до снятия плёнки тонкой кожи на нижней и наконец отодвигается. Замолкает. Хороший какой и обиженный. В очередной раз отвергнутый. Рыженький, тёпленький, веснушчатый. Даша смотрит на нас внимательно. Ужель боится, что отберу его, поцелую, изнасилую, совращу? Я не она. Плотские утехи безобразны и вызывают исключительно омерзение. Напомнить ей, какие слухи ходят о её связях? Ин-те-рес-ны-е. Чётко по слогам, до скольжения языка по гладкому нёбу и зубам (где скользит её язык — знать не собираюсь). Небезызвестная тёзка разве не предупредила, какие последствия от того бывают? Иль попросту она не читала, духу не хватило? Глебу и Мише приходится идти за другими салфетками, этих оказывается недостаточно.

***

Кто он, Господь Милостивый, такой, чтобы усаживаться ровно передо мной, массивными, да костлявыми плечами перекрывая обзор на доску, преподавательский стол, самого Кирилла и Глеба в придачу? Не то чтобы всё вышеперечисленное меня сердечно волновало, но всё-таки... Непривычно как-то и удручающе. Так сейчас он ко мне ещё и лицом к лицу повёрнут, склонив голову вбок, словно ему всерьёз интересно слушать Петю. Я же всё вижу, дорогой, не играй ту роль, которая тебе нова и не подходит. В особенности учитывая, что смотрит он не на собеседника своего, пышущего словами и цитатами, а на меня, на дно узких зрачков. «Приятно познакомиться, я Воронцов Ян» — было сказано буквально пять минут назад. Что за напасть и почему в кабинете до сих пор нет никого, кроме нас троих? Судьба подстроила всё так, что остальные поскользнулись в коридоре и сбросились с лестницы? Как смешно. Зачем пришла ты к нам, Милость Божья? Для чего нарушила наш священный покой? Действительно ли грубое чужое «гекса» звучит лучше «пенты»? Мы не настолько близки, мы не в проклятом бензольном кольце, которое практически никак не разорвать. Мы не... — Ника тоже рада тебя видеть, — говорит Петя, кладя руку мне на плечо и сжимая его. Я впервые в жизни так яростно вздрагиваю. Отшатываюсь в буквальном смысле, пересаживаясь на край стула, чуть ли не на подоконник расположенного вблизи окна взбираюсь. Петя становится настырнее и смелее. Петя перестаёт Петей быть. — Нет, — бросаю резко и хлёстко, чем справа вызываю недоумение, а напротив — ухмылку. Хотя для Яна, скорее, подходит зубоскальство. — Я тебя чем-то обидел? — мягко спрашивает он, прищуривая тёмно-карие глаза цвета гнили. Почему-то вместо меня отнекивается Петя. А мне и нечего сказать, как будто я теперь немая. Как будто всё. Бах — и всё! — Ника хорошая, но не особо разговорчивая. Ладно? — Петя нелепо жестикулирует, подаваясь вперёд. Стул под ним болезненно скрипит. Скрипят и мои кости от напряжения. — А ты её личная свита, сопровождающий, фаворит? — как открыто насмехается. — Я её друг, — так неуверенно и с такой надеждой, что меня охватывает стыд, и я прикрываю его фальшивым кашлем и дрожащей рукой. Больше мы не говорим. Ни разу за все сорок минут урока. Я испытующе дышу ему в спину, тихо упрекая во всём. Беспричинно так-то, смею заметить.

***

Итоги вышли удивительными. Я неделю наблюдала за каждым из нас, чтобы понять, какие чувства у нас вызвало внезапное появление нового члена коллектива. Вновь усвоила, что мнение отдельно взятого индивидуума, безусловно, уникальное и с моим, общепринятым, привычным, каким-либо ещё может быть никак и не связано. Даша считает, что Ян закоснелый сноб. Красивый, богатый, в меру таинственный, но сноб. Одевается как наследник аристократического рода, собирающийся в скором времени помереть от чахотки. Ей это претит. Иными словами, зависть её серьёзно и основательно бунтует. Глеб отчего-то называет его только по фамилии и проговаривает горластое «Воронцов» раболепно и ненавистно одновременно. Лишний раз старается с ним не заговаривать. В глаза не смотрит. По сути, бесится из-за каких-то своих внутренних противоречий, которые терпеливо разъедают его тело. Начисто. Миша никак с Яном не пересекается. Вот серьёзно. Впрочем, как и со всеми нами, одиннадцатиклассниками, но с ним явственнее всего. Изредка только глядит так угрюмо исподлобья, что жутью веет. Наш жертвенный ягнёнок точит на него свои молочные зубки. А Петя ежесекундно провожает его непонятным виноватым взглядом, точно обязан ему всей жизнью за что-то. Угодничает перед ним, подмасливает его. Только на нас двоих вместе глядя, превращается в Мишу. Редко-редко, да, как поминается, метко. В такие моменты он снова становится отталкивающим, рядом с ним я ощущаю себя мерзкой, грязной, лишней. Своего мнения у меня нет. Звучит убого, но это так. Про Яна я не желаю думать самостоятельно. Однажды только мешкаю, когда он, подловив удачный момент отсутствия Пети рядом со мной, богомерзко говорит: — Ты будто сошла с полотен Уотерхауса. И больше всего похожа на девушку с «Борея». — Я не интересуюсь живописью. — Очень жаль, Вера. С той поры он меня постоянно Верой и кличет. А ведь так ко мне прежде никто не обращался. Мог быть любой другой сокращённый вариант моего имени, но он выбирает именно этот. Пока что даже не знаю, какие чувства испытывать. Вера, Вера, Вера, Вера. По вкусу напоминает малину. Кисло-сладкую, летнюю, собранную прямо со случайно попавшегося в лесу куста, внутри которой оказывается целый рой прожорливых мелких жуков.

***

Петя подаёт пальто, помогая его накинуть, хотя я об этом не прошу, и, наклонившись ко мне, деланно равнодушно спрашивает: — Почему он называет тебя Верой? Я так гаденько улыбаюсь, что сердце принимается клокотать. Кто бы говорил. — А ты почему меня Никой? Моё имя — Ве-ро-ни-ка. Каждая из его частей произносится полностью. Поправляя воротник пальто, он задевает мою шею. Противно. У него руки по-человечьи горячие. Моё же тело обычно температурой ниже нуля. — Ника подходит тебе больше, — убеждает меня Петя, теперь поглаживая плечи. Слишком тактильный. Слишком-чрезвычайно-прекрати. — Так считаешь только ты. Он отступает на шаг, пряча руки за спину. Вечернее ноябрьское солнце огненно-рыжим бликом отражается от его волос, слепит глаза, выдёргивает из равновесия. Твидовый тёмно-синий пиджак оттеняет тёпло-персиковую кожу. — Прости, — неискренне. Шепчу бегло, угловато и чудовищно тихо, чтобы не было услышано, но душой понято: — Никогда. Петя как раз и хмурится, озадаченно переспрашивая: — Что? — Ничего. Мы вместе выходим из школы, молча переглядываясь на пороге. Сквозь облака прямыми полосами просачивается тёплый коралловый свет. Воздух уже подмораживается, раздражает дух и глотку. Сжимаю губы, прячу руки в карманах. Петя устало вздыхает, и бледное облачко пара тотчас выходит из его рта. Не успеваем дойти до школьных ворот, чёрных, исцарапанных, покачивающихся под действием ветров, как нас догоняет Ян. Боже, я его сегодня вообще не видела, откуда он появился и как давно находится неподалёку от нас? — Не будете против, если провожу? — вклиниваясь между нами, бархатно спрашивает, на ходу застёгивает пуговицы точно такого же, как у меня, пальто и поправляет растянутые лямки рюкзака. Петя неопределённо хмыкает, хочет вернуться ко мне, дабы рядом встать, но Ян как бы ненароком преграждает ему путь. И от него же слышит: — Боюсь, Ника не любит, когда её сопровождают до дома. Я закатываю глаза и от нарастающей беспомощности вычурно выпрямляю спину, тем самым пытаясь сделать вид, что со мной всё в порядке. Потому что, Петя, ты, видимо, вовсе не догадываешься, не хочешь знать, избегаешь того, что... — Может, ей не нравится, когда её сопровождаешь именно ты? — цедит Ян и невинным ангелом хлопает пушистыми ресницами. Угадывает с первого раза. Или знает обо всём с самого начала. Что, упаси Боже, между ними (нами) происходит? У перекрёстка мы останавливаемся ровно на полминуты. Петя, Ян и я. Сочетание несочетаемого. Чудом образовавшаяся троица, отделившаяся от основной группы. От прежней пенты и нынешней гексы. А это совсем уж лишнее. Две пары глаз пристально наблюдают за мной. Светлые и тёмные. В ответ я ни на кого не смотрю. Меня здесь вообще не должно быть, побыстрее бы дойти до остановки и на первом попавшемся автобусе добраться до дома. С упоением смакую мысль о том, что на следующем повороте Петя уйдёт в другую сторону, прощаясь со мной. А Ян? По-моему, ему в целом необязательно ходить пешком после уроков, у него, наверное, личный водитель есть. Не в духе жителей нашего невзрачного пыльного города щеголять по улицам в такой викторианской белоснежной рубашке с рюшами на рукавах и воротнике, как у него. Не в духе быть столь выделяющимся из толпы. Вот и Петя останавливается, готовясь к привычному «до завтра, хорошего дня». Он косится на Яна и прощается сразу с нами двумя. Невыносимо медлит, прежде чем уйти, несколько раз оглядывается на меня через плечо. Когда полностью исчезает из виду, я не имею понятия, что делать дальше. Откуда-то сверху, со своего почти двухметрового роста, который в сравнении с моим, да и любым другим, чудовищно огромный, доносится: — Петя, однако, забавный. Да обсмеёшься с него, конечно. Задирая подбородок, в упор гляжу на Яна. — Где ты живёшь? Он нависает надо мной, я не дышу. — В гости хочешь? — Можно? — Хоть сейчас. Я перевожу всё в шутку и неловко переступаю с ноги на ногу, кусаю губы, скрываю лицо за прядями волос. Мы с места не двигаемся, никуда не уходим, так и стоим посреди улицы, и редкие прохожие огибают нас как неудавшийся мраморный памятник. Мне нужно домой, я не желаю здесь больше находиться, я не могу пошевелиться. Ян продолжает о чём-то говорить, обводя меня каким-то жалостливым, презренным взглядом. — Однако я настаиваю на том, чтобы ты когда-нибудь зашла ко мне. Тебе обязательно понравится. — Почему мне должно понравиться? — У меня есть собственная библиотека, а ты, как я знаю, любишь читать. — Мы с тобой знакомы от силы неделю. Откуда ты об этом знаешь? — сердце истощённо стучит, бьётся-бьётся-бьётся о рёбра, иносказательно деформируя их. — Мне рассказывали о тебе. — Кто? — Не скажу. Я замираю в удивлении. Зачем тогда начал об этом говорить? Бред какой-то, абсурд и нелепица. — Тогда ладно, я пойду домой, — безразлично бросаю ему в тёмные кудри, разворачиваюсь и собираюсь идти к автобусной остановке, но Ян меня догоняет и тихо смеётся. — Любопытство — порок, Вера. Поэтому не обижайся. Я вскидываю плечи, плотнее кутаюсь в пальто. — Я не обижаюсь. Мне действительно пора, а тебе наверняка идти в другую сторону. — Откуда столько уверенности? — Так всегда выходит. Я всегда иду домой в одиночестве. — Как печально, — с сарказмом. — Поэтому я просто обязан тебя проводить. Я одёргиваю его, шатко прохожу вдоль бордюра, нарочито серьёзно твержу: — Тебе зачем это нужно, Ян? Ты что-то задумал? Он внезапно хватает меня за локоть и тянет на себя, отводит нас в сторону, под крышу ужасного газетного киоска, полгода как заброшенного, становится ближе. Хватка у него стальная — не выбраться. — Помоги мне кое с чем. Неужто думает, что я мать Тереза с невообразимо щедрым и добрым сердцем? Сразу кинусь ему на выручку? Не так это. Тем не менее спустя секунду соглашаюсь помочь.

***

Глеб просто бешеный и сумасшедший. Додумался до очередной неприятности. У него так всегда с первого класса выходит. Ни дня не может прожить спокойно. Остальным к этому ещё привыкать, особенно его избранному Мише, но я-то всё знаю. Он неделю ходил выброшенным из стаи волком, щерился, огрызался на всякое ненароком брошенное в его адрес слово. К чему-то упорно и кропотливо готовился. Стал недоверчивее, открыто избегал Яна. Ему точно стыдно за что-то было перед всеми нами после появления того. И вот сегодня он решился. После того как Кирилл прощается с нами, пожелав прекрасных и счастливых выходных, первым выходит из кабинета, кряхтит из-за тяжести заваленных на руки книг и идёт в библиотеку. Мы остаёмся одни, собираем вещи, хватаем рюкзаки и сумки. Глеб с подозрительно отрадной улыбкой привлекает к себе внимание, становясь у доски и взмахивая руками. — У меня есть для всех объявление. Его грохочущий, уверенный бас подкупает. Мы останавливаемся, чтобы внимательно его выслушать. — Давненько мы все вместе не ходили в нашу пекарню. А так как у нас в коллективе пополнение, то предлагаю взять с собой и Воронцова. Согласен? Ян присаживается на край своей парты и ребячливо играется с молнией на кожаном портфеле. Поправляет кудри около лба, прячет лицо. — Я не хочу, — говорит спокойно и в меру миролюбиво. Этот тон, наверное, и служит стартовой точкой, найденной в коробке́ спичкой, оттого медленно, но верно выводит Глеба из себя. — Почему? — Не люблю обедать в подобных местах. Щёлкают фитилём, свирепо зажигают обречённый огонёк. — О, ясно, — у Глеба дёргается уголок рта, он пытается спасти пародию улыбки. Лихорадочно шаркает вдоль доски, точь-в-точь как Кирилл, рассказывающий нам тему занятия. — Конечно-конечно, негоже особам, похожим на тебя, захаживать в такие убогие заведения. Даша аж присвистывает, накручивая на палец одну из прядей своих длинных шоколадных волос. Миша испуганно прижимается к стене, а Петя делает робкий шаг вперёд, вот-вот готовясь вмешаться в нарастающий конфликт. Я хочу поскорее покинуть класс. Вот только если сдвинусь хотя бы на пару сантиметров, это тотчас будет замечено сразу двумя. Один обязательно будет останавливать. Другой..? Другой будет ли? От него же и слышится: — Причина не в этом. — А в чём же? Ян выпрямляет и без того ровную спину. — Я больше предпочитаю профитроли и саварен из ресторана около дома. Спичечное пламя достигает размеров зверского пожара. Острая фаза конфликта восходит на трон. Невольно усмехаюсь. Ян же издевается над Глебом без зазрения совести и стеснения, в открытую, так что повестись на подобный несуразный трюк глупо. Но все ведутся. Спрятав руки в карманы школьных брюк и остановившись в центре класса, Глеб, кажется, бесится. Уже, естественно, не улыбается, хмурится. Он довольно остро реагирует на всё, что касается денег, классового деления общества, доходов и возможностей. Потому что почти ничего из этого не имеет. Тщательно скрывает своё финансовое положение и лишний раз старается прикинуться беспечным, свободным, зажиточным старшеклассником, который способен удовлетворить потребности всех своих знакомых. Но приходит Ян, тот, кто действительно имеет многое, если не всё, и сценарий скрупулёзно подготовленного спектакля комично завершается, не удостоивший аплодисментов. Глеб, наверное, совершенно не понимает, о каких десертах сейчас говорят. В результате пуще прежнего распаляется. — Воронцов... — шипит он, и его перебивают, глумясь. — Тебя что-то задело? Пожар сжигает всё на своём пути. Петя не выдерживает и подбегает к Глебу, придерживая его за плечи. Что-то быстро-быстро и тепло-нежно-понимающе шепчет ему, успокаивает. Тот вырывается из его настырных (я-то знаю) рук и тяжёлыми шагами шествует к парте Яна. Миша предпринимает попытки протиснуться к другу, но безбожно трусит, а Даша крестится. Я даже повторно на неё смотрю, не веря, а она всерьёз складывает красные ноготки воедино и то ко лбу, то к животу, то к плечам притрагивается. Я и забыла, что у нас религиозный кружок. В него так-то верующие и записываются. Случайно, без моего ведома выходит так, что класс подразделяется на две части: за спиной Глеба оказываются все, кроме меня и Яна. Как так вообще получилось? Не собираюсь принимать чью-либо сторону. Я обыкновенный наблюдатель, непричастный ни к чему из того, что происходит в стенах этого кабинета. Я, можно сказать, и есть эта самая тусклая потрескавшаяся стена. Также выясняется, что Ян у нас подлинный мазохист. Убрав подальше портфель, почти на мой стул, и вскинув руки ладонями вверх, как святой мученик на иконе, мирно произносит: — Если хочешь, Глеб, можем вместе сходить туда. Я оплачу. Бывает иногда такое сильное пламя, что его невозможно потушить. И оно губит всех, кто с ним близок. После желчно брошенного вызова, Глеб срывается с места и подбегает к Яну. Всё происходит так быстро, что никто из нас не успевает среагировать. Лишь после оглушительно звонкого удара все точно оживают и мечутся кто куда. Не двигаюсь только я, с ужасом обнаружив, что на паркет около ножек парты стекают крупные багряные капли. Звёздчатыми пятнами они образуют созвездие Ориона. Кто-то остро вскрикивает. Петя тащит нашего бунтовщика к выходу, но на середине пути его перехватывает бледный трясущийся Миша. Самостоятельно уводит Глеба из кабинета, пока тот, отчаянно сопротивляясь вплоть до разорванной пуговицы на пиджаке, исступлённо кричит: — Что за чёрт? Откуда здесь столько крови? Я тебя даже не задел! Его мечущаяся пламенная фигура скрывается за полупрозрачной дверью. Я ощущаю на себе чужой взгляд. Оборачиваюсь к Яну. Он продолжает сидеть на парте, прижимая руку к носу и губе, и улыбается. У него весь подбородок, пальцы, шея, рубашка в тёмно-красном, а он улыбается. Господи, пусть не переигрывает. Мешкая, Даша всё-таки подходит к нему и взволнованно оглядывает, трогает, вздыхает. — Ты как? — душераздирающе и трепетно спрашивает, и Ян по-актёрски эффектно шипит от боли, жмурится, откидывает голову назад. Петя в оцепенении стоит у доски, обессиленно прислонившись к стене, на которой та висит, и растирает трясущиеся горящие руки. У него небрежно торчит воротник водолазки. А что делаю я? Я готовлюсь получить плату за свои действия. — У меня всё в порядке, правда, не волнуйтесь, — звонко произносит Ян, мягко отстраняя от себя Дашу, которая мгновенно перебегает от него к Пете. Как яркая бабочка с одного прекрасного цветка на другой. Как проворная кукушка с кедра на берёзу. И тут на сцену выхожу я. Окровавленная, не по-мальчишески тонкая, изящная рука тянется ко мне, а не менее багровые губы произносят: — Вера, подойди. Когда же подхожу, потупив опустошённый взгляд в пол, слышу следующее: — Идём сейчас. И не своим голосом, для меня каким-то слишком живым и обеспокоенным, заученной фразой оповещаю остальных: — Я отведу Яна к медсестре. Но все мы знаем, что никакой медсестры никогда в школе не бывает. Особенно в пятницу после девятого урока, почти в пять часов вечера. И я лгу, предаю, недоговариваю, сговариваюсь не с тем. Получается так, что не я помогаю выйти Яну из кабинета, а он мне, крепко схватив за запястье, взяв свой портфель и мой рюкзак одновременно в другую руку. Всё красное-тёмное-винное-неестественное. Его пальцы переплетаются с моими и выводят на них случайные багряные узоры. Я не слежу за тем, куда он меня ведёт. По плану мы должны были просто уйти, будто бы в медицинский кабинет, и всё. Дальше мы не загадывали и не обсуждали. Только в тот момент, когда перед моим лицом открывается скрипучая деревянная дверь, я точно просыпаюсь от кошмарного сна, оживаю. Пытаюсь вырваться из хватки Яна, но он настырно ведёт меня внутрь, почти толкает. — Ян, это мужской туалет, я туда не пойду, — лепечу ему в плечо, а он подводит меня к раковине, кидает наши вещи на поломанный синий кафель и включает кран с мутной водой. — Просто помоги мне оттереть это всё. Как раз выглядит так, будто ты обрабатываешь мне раны, если вдруг кто зайдёт, — шипит он, присаживаясь на край раковины. Наверное, не стоит рассказывать ему о том, что четыре года назад, когда его ещё не было в нашей школе, моя бывшая одноклассница такую раковину сломала, выбила из стены, случайно задев коленом. Он и подавно должен её разрушить. — Слезь, здесь все конструкции хрупкие. — Да плевать, Вера, мне больше жалко рубашку. Она из коллекции одного французского дизайнера, — закатав пышные, воздушные рукава, Ян игнорирует мою просьбу и с явным неудовольствием хочет оттереть с груди крупные волчьи ягодные пятна. Изначально провальная затея, он растирает убого-красный только сильнее, глубже впитывая в ткань краситель. Изредка кончиками пальцев зачёрпывает неочищенную воду и сдирает с кожи псевдокровавую плёнку. Я неохотно продолжаю находиться рядом, стоя в стороне, в углу почти, и внимательно за ним наблюдаю. Разыграли мы всех, конечно, удачно, однако почему-то до сих пор паршиво где-то в центре груди, в той части, которую блаженные люди именуют душой. Его красивое сосредоточенное лицо скрыто за кудрями цвета вороньего крыла. Губы практически горят из-за явного контраста с белой кожей, по подбородку продолжают стекать прямо на кафель редкие красные струйки. Плечи неторопливо приподнимаются, пальцы хлопочут над одеждой. Ноги вытянуты вдоль узкого прохода, буквально полностью преграждая дорогу к выходу. Он хочет, чтобы я ему помогла? Так уж и быть. Достаю из кармана юбки чистый белый платок и обмакиваю его под краном. Подношу мокрую ткань к губам Яна и осторожно веду вдоль их контура. Перед этим, естественно, подхожу чрезвычайно близко, как то обычно делает Петя по отношению ко мне. — Не шевелись, — шёпотом его прошу и замечаю, как под ногтями у меня скапливается тёмная грязь. Он аж вздрагивает и смотрит на меня испуганно-храбро, впервые с начала нашей встречи снизу вверх. Любопытный ракурс. Весь нараспашку, растрёпанный, с расстёгнутыми верхними пуговицами рубашки. Являлся ли он в таком виде перед кем-либо ещё? Почему меня это, собственно говоря, волнует? — Ты говорила, что этот твой роданид аммония легко смоется. Ну как? Нет сил его исправлять и заново объяснять суть того опыта, поэтому с неохотой говорю: — Всё в порядке, ототрётся. Он замолкает и задумчиво прикусывает нижнюю губу. В эту секунду я ненароком задеваю её мизинцем. Замираю. Отвожу взгляд вбок, несколько раз складываю платок в нелепый треугольник и принимаюсь теперь стирать пятна с подбородка. У него, оказывается, ещё и вся шея в бордовых брызгах. И на ключицах несколько капель. Под рубашкой. Ян тянется к карманам брюк и вытаскивает оттуда свёрнутую в трубочку пачку купюр. Достаёт три из них, подаёт мне. Вижу, как у него подрагивают пальцы. — Держи, — он кладёт деньги мне в ладонь, свободную от испачканного платка, и сгибает её в кулаке. — Как договаривались, три тысячи. Купюры на ощупь горячее пламени. Выпустить бы их, отшвырнуть от себя, но зачем тогда пару дней назад согласилась на этот спектакль? «— Поможешь мне кое с чем? — Смотря о чём идёт речь. — У тебя же естественно-научный профиль? Расскажи мне об опыте с роданидом аммония и хлоридом железа. — Хочешь сделать бутафорскую кровь? — Я тебе заплачу, если покажешь мне, как сыграть раненого. — Думаешь, я продамся какому-то неизвестному парню? Дёшево берёшь. — Вера, мне нужно кое-кого проучить. Ты разве не борешься за справедливость? — Мне плевать на неё, Ян. — Тогда будь добра лишь немного мне подсобить. — Исключительно из любопытства? — Конечно». Прячу деньги в карман юбки, сокрушённо опускаю руки и расправляю платок. Какой же он теперь отвратительный. Его никак ни очистить, ни исправить. Ян хитро щурится. Не успеваю отойти, как он дотрагивается до моего запястья, окольцовывает его. Слегка притягивает к себе, и я от неожиданности выпускаю платок, который путается в ногах, наступаю на него. Мне надо уйтиуйтиуйтиуйти. — Отпусти меня, — он не реагирует. — Ты что делаешь? — Тебе жаль Глеба? Вера, серьёзно? — он саркастично выгибает бровь и хмыкает. Озвучивает то, о чём я боюсь думать. Ударить бы его по-настоящему. Как бы он тогда себя вёл? — Мне неприятны твои прикосновения, а Глеб меня не волнует. Просто скажи, зачем ты это сделал? — Мы сделали, — поправляет он, а мне противно. Гадко, точно погружают в бочку с дёгтем, замуровывают в ней и отправляют в открытое плавание по морю. Казнят таким образом. — Глеб провинился. — Перед кем? — Он твой бывший одноклассник. Знаешь же, что способен на многое, — увиливает. — Так что? Вода шумно стекает по стенкам раковины, прозрачными каплями разбиваясь об её дно. Изредка зудит кран. Из открытого окна доносятся ледяные порывы ноябрьской непогоды. Вот-вот будет ливень. — Однажды он обидел мою близкую знакомую, — пульс вторит барабанной трели капель в противовес замедляющемуся дыханию. — Это было на линейке десятого класса. Я тогда ещё пытался со всеми подружиться, знаешь, угодить и поддакнуть каждому. Потому и пригласил всех к себе поразвлечься перед началом долгой и тоскливой учёбы. Согласились единицы, многие невзлюбили меня сразу после того, как узнали, что я племянник директора. Только Глеб, Даша и трое парней меня поддержали. Мы перекусили, немного выпили, чуть сблизились. В тот же вечер, как назло, ко мне пришла двоюродная сестра и, узнав о нашем торжестве, решила присоединиться. Ближе к полуночи она убежала из моего дома в слезах и сказала, что больше никогда в жизни не простит моих друзей и меня. Оказалось, что до ужаса пьяный Глеб вознамерился против её воли разделить с ней постель. Увы и ах, его никто не остановил. Когда об этом узнали, было уже слишком поздно. Вот мне в голову и пришла мысль немного подпортить ему репутацию в качестве возмещения убытков. Наконец Ян выключает досаждающий грохочущий кран и отпускает мою руку. Я отхожу от него и останавливаюсь лишь в тот момент, когда чувствую за спиной холод шершавой стены. Кажется, будто на мне нет одежды. Настолько он пробирающий до самых костей. Одинокая грушевидная лампочка умерщвлённо мигает. Беспричинно раскачивается — незаметно, конечно, на пару миллиметров — и отбрасывает фигуристые тени на кафельную плитку пола. Одну резкую — на лицо Яна, маской Призрака Оперы прикрывая левую её часть. — Это серьёзные обвинения, — нетвёрдо произношу, еле передвигая онемевшим языком. — У тебя есть доказательства? — Хочешь оправдать Глеба, насильника? — он складывает руки на груди, убирая с прохода ноги, тем самым, как я думаю, даруя мне право выбора. Я могу уйти прямо сейчас и больше никогда с ним не связываться, позабыть о сегодняшнем инциденте. — Разве не знаешь, что об этом говорит Бог? «Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своём. Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя», — никогда прежде не предполагала, что Ян всерьёз интересуется религией. Кто-то ведь говорил, что он записался на кружок, просто чтобы заполнить недостающие учебные часы. — У Глеба оба глаза целые. Мы с ним слишком долго разговариваем. Давным-давно стоило разойтись по домам. — Я никого не оправдываю и ни на чьей стороне не стою, — окрашенный в венозный красный платок так и лежит на полу, догнивая. — И не говорю, что твоя сестра врёт. Однако в таких обстоятельствах нужно подтверждение не только жертвы. Меня словно укачивает, и Ян неторопливо встаёт с края раковины, опуская прежде закатанные рукава рубашки. Так они до сих пор и краснеют. — У меня есть свидетель, — он подходит к двери, которая всё это время была наполовину открыта, и прикрывает её до тонкой, узкой щели. Из коридора доносится быстрый топот чьих-то шагов. С каждой секундой они всё ближе к нам. Прежде чем назвать заветное имя, Ян наклоняется к моему уху и шёлково шепчет: — Это Даша. Сначала мне не удаётся отыскать какие-либо слова, чтобы ему ответить, но в последний момент я беззвучно выдаю: — Почему она всё это время молчала? — Нечем было подкупить. Гулко хлопает дверь, вызывая дрожь по телу, и на пороге мужского туалета появляется Петя. Он тяжело дышит, явно от бега, и измождённо опирается о стену. Пристально смотрит на меня подозрительно-злыми глазами и только затем переводит неистовый взгляд на Яна. Вновь Петя на самого себя не похож. Вместо него передо мной стоит кто-то другой, чужой и жуткий. Его двойник, ненавидящий меня всем сердцем. Из-за образовавшегося сквозняка крикливо ударяется о стекло старая оконная рама. Петины рыжие волосы под глумловато-жёлтым свечением лампочки выглядят опаснее. Как огонь Божьего гнева, символизирующий разрушение. Это пылающий хаос. Истеричный куцый смех выводит из обители мыслей. — Так ты осталась с ним? Запаздываю с ответом, созерцая дикую злость в глазах его, как он тотчас захлопывает дверь перед моим лицом и уходит. Опять слышу гул обиженных, почти преданных шагов. Опять не понимаю, почему участвую в этой игре. Смотрю на Яна, ожидая отыскать в нём помощь и снисхождение. По-детски доверчиво ошибаюсь. В его глазах плещется сугубо человеческая смертельная усталость и безразличие. Он думает о чём-то своём, отрешённо уставившись в пол. Язык мой прилипает к гортани моей. Хороших выходных, Милостивый Богу. Прощай.

***

Место для проведения профилактической беседы выбирают неудачное. Совсем уж мимо. Могли бы и постараться. Сначала хотели отвести нас в библиотеку, но она оказалась занята учениками из начальной школы, которым проводили совместный урок чтения. Потом с явным нежеланием собирались вернуться в наш кабинет, обычно пустующий, но иногда выделяющийся под занятия религиозного кружка. Выяснилось, что и в него нельзя зайти: уборщица только начала оттирать последствия пятничной драки. Потому и выбирают актовый зал, где проводится ремонт. Под слоем летающей в воздухе штукатурки, на установленных по центру большого помещения двух стульях, жалких табуретках, нас и допрашивают. На полу лежат невскрытые упаковки штор и светильников, на каркасе сцены покоятся поставленные друг на друга скамейки и сломанные колонки. За дырявой серой занавеской прячется расстроенное пианино, часть клавиш которого вырвана, а часть перепачкана в строительной пыли. Кирилл садится напротив меня и повторяет позу, складывая ногу на ногу и поддерживая колено переплетением пальцев. Ямочки на его щеках неуклюже броско привлекают внимание. Забываюсь, с опозданием приветствую его. — День, конечно, не особо добрый, но здравствуй, — бормочет он и смотрит куда-то мне за спину, медля. Прежде здесь был Миша, до него вроде как сам Петя. Я пришла третьей, почти золотая середина. — Как твои дела? Прикрываю глаза и опускаю плечи. Жёсткая ткань рубашки тихо шуршит от еле заметных движений тела. Что за намёки... — Мы пришли сюда ради этого? Он качает головой, вздыхает. — Ясное дело, что нет, но не буду же я начинать с вопросов о том случае. Мне хотя бы выяснить, что после всего произошедшего испытываешь ты. — Ничего. — Это плохо или хорошо? — Хорошо. Ему не хватает в руках записной книжки или блокнота, а очки ему надеть бы более округлые и крупные. Так на настоящего детектива походил бы. Сейчас просто изображает пародию на него. В его возрасте необходимо расширять горизонт и идти навстречу новым перспективам вместо того, чтобы проходить практику в одной из самых убогих школ города. И ничего, что она попросту ближе всех находиться к университету, затратил бы на двадцать минут больше времени в дороге, и жизнь, быть может, изменилась бы в лучшую сторону. — Ты сильно тогда испугалась? — Нет, было нестрашно. — Миша сказал, что ты, грубо говоря, забилась в угол и пришла в себя только в самом конце, чтобы помочь Яну. По глазам его озорным вижу, что в сказанное он не верит. Вот и правильно. — Миша часто врёт. Знаете, я бы, вероятно, так описала его поведение, а не своё, — чванливо приподнимаю уголок рта. — Но Яну я действительно потом помогла. Кивая, Кирилл даже как-то оживляется, ведёт плечами. Нервозно трясёт кончиком обуви, водя его из стороны в сторону. — К слову, насчёт этого. Удар сильным был? Я видел, что в кабинете, на полу, осталось внушительное пятно крови. От летающих вокруг частиц побелки хочется чихнуть, поэтому тру кончик носа и хмурюсь. Жду пару мгновений, но, к сожалению, ничего не получается. Правда внутри всё так и зудит. — Ян говорил, что ему было больно. По всей видимости, удар вышел неслабым. — И вы потом побежали к медсестре? — Не совсем, — мнусь, вспоминая хронологический порядок событий и их суть. Щёки слегка краснеют, что определённо лишнее, пульс учащается. — Я помогла оттереть ему кровь в мужском туалете. Намочила платок и смыла грязь с его лица. Тот платок, пожалуй, так и лежит где-то под раковиной. Кирилл звонко чихает. Смущённо извиняется и от неловкости взлохмачивает волосы, касаясь их на макушке. Ямочки около его губ предательски исчезают. — Ты молодец, оказала пострадавшему первую помощь, — звучит абсолютно непоощряюще. Больше как формальность и перекладывание ответственности на плечи того, кто этого не желает. Поэтому также сухо благодарю, крепко сжимаю челюсти, напрягаюсь всем телом. — Подружилась с Яном? Этот вопрос ощущается немного яростным ударом в солнечное сплетение, без предупреждения и хотя бы капли жалости. По крайней мере дух перехватывает, я не нахожу нужных слов. — В каком-то смысле да, — отвечаю настолько неуверенно, будто задаю повторный вопрос. Я бы наши взаимоотношения дружбой не назвала, но ведь кому-либо ещё об этом знать необязательно, так? — По показаниям Пети, вы втроём в последние дни стали проводить больше времени, почти образовали свою маленькую группу внутри нашей большой. Поэтому он сказал, что вы особенно переживаете из-за случившегося. Слишком быстро киваю, даже не дослушав до конца. Петя ему поведал о хорошей такой нелепице. Выдумал то, чего на самом деле нет. Вернее, существующее в действительности вознёс до абсурда. Никто из нас троих друг с другом никогда не был близок. Это совсем уж нелепо. Однако подтверждаю услышанное. С лёгкой, будто бы сочувствующей улыбкой, в которую Кирилл, я знаю, верит лишь наполовину. Делает вид, что доверяет мне. — Как ты думаешь, почему Глеб и Ян себя так повели? Пожимаю плечами, потому что не знаю, правду ли тогда сказали о якобы двоюродной сестре и якобы изнасиловании. Прозвучало нереалистично. Тем более свидетель был только один. Даша. Даша, которую не сразу удалось подкупить, чтобы она выдала нужную информацию. Даша, которая пойдёт на всё, лишь бы добиться собственных целей. Даша, которая ничего не забывает и никого не прощает. Человек, умеющий подстраиваться под других. Недостаточно одного свидетеля против кого-либо в какой-нибудь вине и в каком-нибудь преступлении и в каком-нибудь грехе, которым он согрешит: при словах двух свидетелей, или при словах трёх свидетелей состоится всякое дело. — Думаю, их конфликт был основан на взаимной неприязни. — Вероятнее всего.