от Дарьи

Сталкиваюсь с Вероникой у входа в актовый зал. Она смотрит на меня по-привычному недоверчиво и пусто, как стекло — неоживлённо. Она такая испуганная и маленькая. Крохотная. Как Петя мог взглянуть на неё теми самыми глазами, которыми раньше глядел на меня? Это несправедливо. Так нельзя поступать с людьми, Петенька. Кирилл поджидает меня со странным выражением на лице. Кажется, его одновременно что-то обрадовало и удивило. — Зайду? — спрашиваю у него, и он вяло кивает. — Здравствуй, Дарья, — сажусь на край неказистой табуретки и, честно, всем сердцем боюсь, что новые колготки зацепятся за выпирающие деревяшки. Это печальнее всего. Даже драка так не огорчает. — Многое я сказать вам не смогу, — начинаю напрямую с полуправды-полулжи, одёргиваю подол юбки. Бёдра непристойно оголяются. Он понимающе прикрывает глаза. — Мне главное, чтобы после всего случившегося вы были в порядке. Можешь меня сейчас использовать как личного психолога, если тебе плохо. У меня здесь роль простая: провести с вами беседу, чтобы подобное больше не повторилось. — Похвально, — облизываю губы и чуть улыбаюсь от сладкого клубничного вкуса блеска. — Спасибо вам, серьёзно, — задумываюсь, хочет ли он ещё что-то от меня услышать, и решаю, что этого достаточно. — Но мне ваша консультация не нужна. Последнее его нисколько не обижает. — Так уж и быть. Тогда расскажи, что произошло в пятницу. Каким образом они вообще подрались? По ушам режет его будто бы ничего не знающий тон. — Вы не совсем правильно выразились, дрался только Глеб. Причину я не знаю. Откуда мне знать? В мальчишеские разборки я не влезаю. — Но ты дружишь сразу с ними двумя. Возможно, была свидетельницей того, как они конфликтовали прежде? Лучисто улыбаюсь, обнажая зубы. — Клянусь вам, что до этого они друг с другом даже не разговаривали. Ян из-за своих постоянных пропусков ни с кем в классе не подружился, наверное, по имени только меня знает. И то, это только потому, что я староста. — То есть Глеб решил его ударить просто так? — Спросите это у него самого. Мне интересно узнать причину не меньше вашего. Кирилл понуро кривит губы, огорчённо и разочарованно оглядывая меня с ног до головы, и на этом вопросы касательно драки заканчиваются. В оставшиеся семь минут он расспрашивает меня исключительно о самочувствии, несмотря на мои сердечные уверения в том, что всё в порядке. Всё замечательно, пока никто ни о чём не догадывается. Лишь бы остальные держали язык за зубами и только мило щерились на каждое из обвинений, делая вид, будто впервые переступили порог нашей школы. Тонкие часики на моей руке звонко цокают, перемещая еле заметную секундную стрелку по циферблату. Поспешить бы. Покончить бы с допросом, завуалированно названным профилактической беседой для обучающихся.

***

В положении Яна много плюсов. Я бы сказала, что минусов в нём, как бы ни старалась найти, всё никак не отыщу. Их попросту нет. Ему позволительно всё. Буквально. — Добрый вечер. Что будете заказывать? — официант, парень чуть старше меня, с забавной бабочкой на шее неловко ютится где-то справа. Я откладываю меню в сторону и больше по памяти, по привычке, чем по какой-либо иной причине выученно произношу: — Мне, пожалуйста, салат нисуаз и Кир Рояль, — он беспокойно делает пометки в блокноте, вытащенном из нагрудного кармана, и после озвученных блюд замирает с поднятым в воздухе карандашом, пристально меня рассматривая. Новенький. Раньше его здесь не видела. Он похоже не знает, что мне можно. — Прошу меня простить, а ваш возраст..? — не успевает паренёк договорить, как к нему подходит официант с другого столика и, схватив за плечо, что-то настойчиво шепчет на ухо. Его-то я знаю. Алексей или Александр... Как-то так его зовут. В прошлый раз он брал у меня заказ. — Извините, Дарья, — он всегда так приятно тянет гласные в моём имени, что до дрожи. — Евгений у нас работает недавно. Не беспокойтесь о вашем ужине, в скором времени мы его вам принесём. Подталкиваясь в бок, они вдвоём, переговариваясь, уходят в сторону кухни. Да, у Яна преимуществ много. Мне не хватит времени и сил, чтобы перечислить их все. Взять хотя бы его возраст. Он мой ровесник, нам обоим по семнадцать лет. Однако, благодаря знакомству его отца с владельцем этого французского ресторана (они то ли одноклассниками были, то ли одногруппниками), мы можем здесь заказывать всё. Захотим алкоголь? Так уж и быть, и плевать, что совершеннолетними мы станем только через полгода. Захотим самое дорогое и редкое блюдо? Конечно, берите, коль вам того желается. Повезло и то, что Ян всякий раз платит за меня. Если бы не это обстоятельство, я бы отказалась от встреч в «La Cène», потому что попросту не имею таких денег, за которые здесь можно отведать обычный кофе. Поэтому пока есть возможность, пока Ян это позволяет и, кажется, поощряет, я пробую то, что прежде мне только снилось. — Почему каждый раз, когда мы встречаемся здесь, ты берёшь Королевский Кир? — сидя напротив меня, Ян унылыми карими глазами рассматривает пустую тарелку перед собой. Он сделал заказ раньше меня, но, вероятно, еду нам принесут одновременно. — Так ведь видеть тебя — это уже праздник! Появляешься раз в два месяца, а потом исчезаешь, — я драматично вскидываю руки. — Но в этот раз ты останешься с нами подольше? Он неопределённо качает кудрявой головой, окидывая взглядом полный зал гостей. В субботу их всегда больше всего. В такие моменты я верю, что нахожусь на вершине общества. — Я же обещал тебе, что исполню твою просьбу взамен на свидетельство против Глеба, — к нам незаметно подходит тот новенький официант и ставит рядом со мной бокал, украшенный ягодой чёрной смородины. — Вот и исполняю. Я делаю маленький глоток и ощущаю на кончике языка очаровательный терпкий привкус. — Странно, наверное, будет, если ты внезапно начнёшь так часто посещать школу. Ян усмехается. Присматриваюсь к его губам, обращая особое внимание на бледный пластырь в уголке. Заранее понятно было, что та драка являлась частью его плана, он ведь так открыто провоцировал на неё, но я никак не ожидала, что он сможет пожертвовать своим милым лицом. Мог всё что угодно устроить из этого представления, а выбрал быть боксёрской грушей. — Я буду приходить только на занятия религиозного кружка. Это правильнее и логичнее всего. — Наш святой Иоанн, — поддеваю его, откусывая ягоду. Чёрный сок льётся по тонким стенкам бокала. — Да хоть Иисусом зови. Мы оба смеёмся, чем привлекаем внимание сидящей за соседним столиком пожилой пары. Старички глядят на нас с непередаваемым укором. Как же их задевает чужое веселье, на которое сами они, увы, не способны. Стараясь поддержать разговор, с деланным бесстрастием спрашиваю: — Сильно болит? На меня смотрят с неподдельным недоумением. Приходится ноготком тыкать в свой рот, чтобы намекнуть: — Я про губу. Лицо напротив становится печальнее. — Не особо. В основном вспоминаю о ней только тогда, когда приходится широко раскрывать рот. Я заинтересованно приподнимаю бровь и залпом допиваю Кир. — Не хочу знать, при каких обстоятельствах тебе приходится это делать. — Боже... — Ян закатывает глаза, и в ту же секунду нам приносят два блюда: мне относительно низкокалорийный салат, а ему, как назло, очередную сладость, от одного вида на которую я готова убить себя. Мы в один голос благодарим официанта, и я словно нехотя нанизываю на вилку лежащую сверху маслину. Это невообразимо вкусно, но вида радости от простой еды я не хочу подавать. Чтобы отвлечься от поедания нисуаза, продолжаю, легкомысленно покачивая ногой под столом: — Знаешь, с твоей стороны очень благородно мстить за честь сестры. Ты прямо этакий рыцарь, эталон справедливости. Земное олицетворение Немезиды. — Почему не Фемиды? — Ты не совершаешь правосудие, — рассуждаю я. — Ты мстишь. На твоих глазах повязки нет, ты не беспристрастен. Пластырь в уголке его губ натянуто сморщивается, стоит ему состроить пародию улыбки. — Вот какого ты обо мне мнения. — А разве не так? Он осторожно отламывает кусочек клафути и медленно кладёт его в рот. Даже со своего места я чувствую приторный аромат вишни. — Кто знает? Вся эта ситуация довольно спорная. Если бы наш дорогой grand-papa узнал о бесчестьи любимой внучки, то не оставил бы ей и шанса на наследство. Ей и так переходит лишь треть. Остальное принадлежит мне. Суетливо проглатываю маслины и боюсь даже думать о сумме, про которую ведётся речь. Достигает ли она половины от миллиона? Или получается меньше? Ненароком царапаю вилкой по краю тарелки. Не дай боже, если число больше. — Неужели для тебя это невыгодно? Пушистые ресницы Яна невинно хлопают, будто он даже не понимает, о чём я ему говорю. Будто и сам о таком не думал. — Это долго объяснять, Даша. Но если говорить коротко, то намного проще отправить сестру на попечение её будущего мужа с этой жалкой третью наследства, чем потом до конца дней тащить за собой как мешок с требухой, удовлетворяя все её потребности уже за собственный счёт. — Ты так излагаешь, словно из-за потери невинности она становится ненужной. Никто её замуж не возьмёт, наследство не дадут, единственное, что ей остаётся делать, — садиться на шею двоюродного братца и доживать дни. — Так и есть. — Мы же не в средневековье живём. — Объясни это нашему консервативному старшему поколению. Мне-то плевать, никто же к врачу её не поведёт в первую брачную ночь. Однако если бы я хотел сказать об этом дедушке, а сестра начала бы отнекиваться, то он бы, несомненно, поверил мне. Об этом знаю и я, и Катя. Поэтому теперь она старается лишний раз со мной не связываться, да и сама ни в чьи дела больше не лезет. — То есть ты не благородный рыцарь, а циничный и лицемерный? — Начнём с того, что я вообще не рыцарь. Не замеченный мной прежде бокал красного вина, который Ян заказывает уже раз в третий с начала наших встреч, также внезапно оказывается в его руке. Название не вспомню. Однако, как всегда, на бутылке обязательно должно быть написано что-то на французском. — Ты только об этом Веронике не говори, — одновременно прошу и напоминаю ему о самом важном в нашей сделке. — Её рыцари не интересуют. У меня даже рука дёргается, пытаясь наколоть анчоус. А как же Петя? Неужто Петя её не привлекает? Ах да, он, скорее, напоминает принца, никак не рыцаря. Маленький рыженький принц с золотой остроконечной короной на растрёпанной макушке. Со звёздочками на щеках вместо веснушек. Со всеобъемлющей любовью ко всем, кроме меня. — Кто тогда? — Мне это и предстоит узнать, — Ян тянется к бутылке с вином и, увидев мой опустошённый бокал, вежливо спрашивает: — Тебе налить? Его сладкие ягодные напитки я не люблю, но ведь больше никогда в жизни не смогу попробовать нечто подобное, так ведь? Почему бы тогда и нет? — Не откажусь, — и виляюще принимаю льющийся с его рук багряно-сардовый ойнос.

***

Глеба отстраняют от занятий на месяц. Исходя из слов свидетелей, из их обвинений, завучи и директор решают поступить именно так. Половина нашего класса считает, что это слишком жестокое наказание, ведь один удар в лицо распутного мажора (который заслужил ещё десять таких же) не стоит настолько длительного пропуска школы. Но я, как главный очевидец, заверяю всех, что всё так и должно быть, что драка была чудовищной, что жертве досталось невообразимо много, что всем нам, всем членам религиозного кружка, было до безумного страшно. Старосте класса, конечно же, верят. И жалеют её. И утешают. К тому же администрация школы обещает провести тщательную проверку на предмет насилия в стенах нашего учебного заведения, ведь, по словам других учащихся, подобный случай не единичный, о других просто не принято говорить вслух. Ян этого, вероятно, и добивался. Он хотел, чтобы от Глеба отвернулись все: и учителя, и одноклассники, и друзья. Так всё, в принципе, и выходит. За исключением Миши. Когда Глеб перестаёт приходить на уроки, исчезает и он. Может быть, это всего лишь забавное совпадение, может быть, до деталей продуманный план. Я не знаю. Но думаю, что Миша всё-таки единственный человек, кто не отворачивается от так называемого агрессора, теперь всеобщего врага. Верит ему (и в него) до последнего.

***

Ян обещал посещать все занятия нашего кружка. В эту среду он не явился, мне пришлось отдавать Кириллу очередную собственноручно написанную записку будто бы от Яна, в которой говорится, что ему вновь нездоровится. Вновь нужно идти в больницу. Вновь, к огромному сожалению, невозможно прийти на урок. Заматываю терракотовый шарф как можно туже поверх бежевого плаща и с размаху открываю дверь ногой. Выхожу из школы, застёгиваю сумку на все замки и тут же чуть не врезаюсь в стоящую прямо на ступенях Веронику. Мысленно проклинаю всю её родословную вплоть до седьмого колена и вслух, громко выругавшись, спрашиваю: — Что остановились? Вероника никак на мои слова не реагирует, но я замечаю замершего чуть поодаль Петю, с озадаченным и разом отчаявшимся выражением глядящего вниз, на площадку перед школьным порогом. Слежу за его вызывающим сочувствие взглядом, высовываясь из-за тонкого плеча впереди, и понимаю причину их растерянности. Сама же застываю на изгрязнившемся коврике, неловко его растаптывая. В чёрном пальто, классических брюках и рубашке, с букетом хрупких румяных роз Ян стоит на грунтовой дорожке и, очаровательно улыбаясь, видимо, продолжает свою пламенную речь: — Ужель не желаешь ты принять мой подарок? — почти поёт он. Я не вижу лица Вероники, но точно знаю, что оно смущённое и вместе с тем хмурое, потому что у меня точно такое же. Ян перестарался. Его бы остановить, пока эта лихорадочная деятельность и настойчивость не привели к обратному результату. — Что же ты молчишь, Вера? Подглядываю за Петей и вижу, как сильно у него сжимаются кулаки. Все костяшки уже белее январского снега. С неба набегают свинцовые тучи, принося за собой мокрый студенистый ветер. Несколько мелких капель падают мне на кончик носа, и я мгновенно чихаю, чем привлекаю внимание сразу троих. Вероника заметно вздрагивает и наконец подаёт голос, недоверчиво засматриваясь на мрачные облака, а затем также осторожно на Яна: — Пожалуйста, уймись, — я не выдерживаю и смеюсь, продолжая прятаться за её спиной, хотя абсолютно уверена в том, что меня в таком положении хорошо видно. Взять, к примеру, в расчёт и мой более высокий рост, и мою более броскую фигуру. — Прекрати. Махровые розы, перевязанные бордовой лентой, горестно опускаются лепестками к земле. Ян досадливо подходит к школьным ступеням, становясь на последнюю. Между ними двумя их остаётся целых пять. — Чем же я тебе не угодил? От его щенячьих, преданных, грустных глаз у меня самой сердце разрывается и начинает умолять разум спуститься к нему и заключить в крепкие объятия, лишь бы он снова стал счастливым. — Я не знаю, что у тебя на уме, — Вероника внезапно отступает на шаг и, чтобы мы с ней опять не столкнулись, мне приходится отойти в сторону, встать с Петей почти бок о бок и, как преданные зрители, ждать концовки выступления. — Но ведь я сказал, что хотел тебя порадовать. Только и всего. — Это и подозрительно. От нетерпения Ян поднимается ещё на две ступени выше. Пуще прежнего сжимает букет, и, присмотревшись, я вижу, что шипы с него не были убраны. Как бы никто не укололся, а то финал будет печальным. — Почему? — от прикосновений ветра его глаза скрываются за упавшими на лоб кудрями. — У тебя не должно быть причин для подобного поведения. Ты о таком вообще не должен думать. Петя подаётся вперёд, навстречу им, но я его придерживаю за рукав пиджака и одним пристальным взглядом прошу не вмешиваться. Он молниеносно отдёргивает руку и отряхивает одежду. В его движениях столько пламенной ярости ко мне, что я таю, смягчаюсь, вспоминаю о том, что было. Ощущаю заново на себе все его влюблённые прикосновения, взоры и обещания. В противовес мне, Вероника оказывается более покорной и тихой. Когда её хватают за запястье, с многочисленными заверениями прося выслушать, она только продолжает угрюмо поджимать губы. И молчит. На её месте любой другой человек кричал бы и неистово вырывался, звал на помощь. Я в ту же секунду преграждаю Пете путь и становлюсь на край ступени, там, где почему-то посередине лестницы заканчиваются перила, простираю руки в сторону и удерживаюсь на весу. — Не иди за ней, — умоляю его. Он злобно мне скалится, но даже в этой злости столько ласки, что хочется спрыгнуть. Петя и не намеревается сдвинуть меня с места. Высота хоть и небольшая, однако, как и я, помнит, что недели три назад какая-то первоклассница получила здесь перелом ноги. — Её буквально похищают, Даша, — растолковывает он мне как по буквам и всё выглядывает за моей спиной два удаляющихся силуэта в чёрном, разбавленных пятном роз. — У кого? — мы наконец смотрим друг другу в глаза, не моргая. — У тебя, Петь? Он не находит ответа и мечется зрачками по моему телу, пытаясь выцепить хоть одну деталь, которая успокоит его, вернёт в прежний строй. Мы не в Древней Греции находимся, где каждые полгода Аид похищает Персефону, а Деметра, несчастная мать и богиня, ежедневно об этом горюет. Да и Петя на Деметру особенно не похож, если честно. Мне хочется сказать ему сейчас что-то очень цепкое и запоминающееся, что-нибудь, что я вычитала из Священного Писания, но на ум почти ничего не приходит. Несмотря на мои каждодневные старания, когда я учу либо физику, либо Библию (и вот неясно, куда я пойду после окончания школы: на физико-математический факультет или в монастырь), успехов никаких практически нет. А ведь я это всё ради Пети и делаю. — Любовь не завидует, — несмело произношу, боясь, что фразу вспомнила не ту, не в том виде, но понимающе-горестное хмыканье напротив убеждает меня в правильности цитируемого. — И долготерпит, и милосердствует, и не превозносится, и не гордится. Как иронично. Опустив глаза, я предлагаю также робко, стараясь перевести внимание с тех двоих на нас, на прежних: — Давай я с тобой пойду домой? Нам-то по пути, — и на Петю это отчего-то действует сильнее, ведь соглашается он почти сразу же, не глядя более вдаль, на успевшие исчезнуть чёрные фигуры. Только изредка он протяжно вздыхает и на пути к воротам просит идти в тишине. Раз он того хочет, я сделаю для него всё. За плотно завязанным шарфом прячу смущённую, счастливую улыбку. Господи, спасибо.

***

Мел по-совиному скрипит, пока я вывожу на доске уравнение. В классе нас от силы четверо, не считая Троцкой. Неумело и криво удерживаю на сгибе локтя сборник вариантов для подготовки к экзамену по физике, другой рукой начерчивая оформления задачи. Колонка «дано» стыдливо пустует. — Читай условие ещё раз, — из конца кабинета выкрикивает мне Троцкая, поливая пластиковой ярко-пурпурной лейкой петунию. Оборачиваюсь к ней, пробегая глазами по классу, чтобы найти кого-то, кто уже решил задание. Однако все сидят с покорно опущенными головами и бездумно водят карандашами по полям тетрадей. — Да ведь незачем, — повышаю голос в ответ и сжимаю мел сильнее. — Понятно, что рядом с уравнением Эйнштейна нужно записать формулу нахождения энергии фотона. И отсюда мы тогда сможем заметить изменение кинетической энергии, а из неё уже и запирающего напряжения. Сквозь сонливую тишину слышится переливание воды из одного цветочного горшка в другой. Как бы эти петунии потом не захворали от переизбытка влаги в почве. — Тебе просто неохота это записывать? — я киваю, и Троцкая по-доброму смеётся, ставя лейку в один из многочисленных шкафчиков, стоящих здесь ещё с годов пятидесятых. — Ладно-ладно, садись, ответ засчитан. Я вытираю руки о мокрую мягкую тряпку, лежащую у доски, и, захлопывая сборник, иду к своему месту — третья парта второго ряда ровно по центру класса. Такая же золотая середина, как и в кабинете, где проводится религиозный кружок. Никто голову так и не поднимает. Что за скука. К тому же я единственная девушка среди всей группы парней. А сегодня здесь только трое из них и то самые безынициативные и безрадостные. Делать мне на физике сейчас практически нечего. — Кто там следующий? Гранин? Иди решать задачу из второй части. Та, что на дом была задана, — Троцкая проходит рядом с ним, проклявшим всех и вся, и мимолётно задевает его за плечо, подталкивая к доске. — Только быстрее, а то мы не успеем пройти ещё одну тему. Если что, останемся на перемене. Теперь мысленно помираем все мы. Серьёзно, не было ни дня, когда нас не задерживали на физике. Это уже обязательная часть урока, без которой мы ничего усвоить не сможем. Бессмысленно тыкаю по кнопкам карманного калькулятора, наугад выводя на его экран случайные числа, и открываю тетрадь на последнем домашнем задании. Задача по оптике была лёгкая. Я закончила её решать в прошлый четверг примерно в час ночи. Это ещё рано, если сравнивать с привычным количеством времени, которое уходит на профильные предметы.

***

Миша теснится сразу между нами двумя и с приятным усердием попеременно раскачивает то меня, то Глеба. Качели дрожат, дёргаясь у основания прутьев, скрежещут, доживают остаток своих дней. Эту детскую площадку стоило бы давным-давно снести, построив на её месте новую. Или во всяком случае устроив здесь парковку. Владельцам машин, живущим в окружающих пятиэтажных домах, откровенно говоря, их некуда ставить, отчего каждое утро приходится тратить минут пять на поход к соседнему двору, где транспорт обычно и оставляют. Глеб позвонил мне в пятницу вечером и договорился встретиться в воскресенье. «Всё на том же месте» — как он выразился. Я тут же согласилась. Не только узнаю от него какую-нибудь новую информацию, но ещё и сама поведаю ему о чём-нибудь. О том же, что с нами будет Миша, я наверняка не знала, правда, догадывалась, с пытливым любопытством строила на этот счёт немало предположений. — Что же, теперь я свободен, — болтая ногами по песку, произносит Глеб, тем самым препятствуя заботливому чужому раскачиванию. Миша звонко клацает зубами и крепче сжимает металлическую опору некогда востребованного аттракциона. У него на руках изорванные чёрные перчатки без пальцев, будто он их сам же и обрезал. — Это не то, чем следует гордиться, — ворчит он. — В моём положении обязательно нужно оставаться позитивным. — В твоём положении никогда не стоит быть. Пока не влезаю в их словесную склоку и только одними губами и жестами прошу Мишу перестать меня раскачивать. Он соглашается буквально автоматически и вмиг оборачивается лицом к Глебу, предоставляя моему взору свой белобрысый затылок. Глеб тоже прекращает расшатывать качели, по причине чего на площадке наступает склизкое безмолвие. Непривычное, потому и быстро умерщвлённое. — Чем ты думал, когда его бил? — болезненно взывает Миша, опираясь плечом в потрёпанной ветровке на каркас конструкции. — Кого угодно мог ударить, а выбрал племянника директора. Ты сумасшедший. — Мишка, я его и пальцем не тронул, — он чертит подошвой армейских берцев некое подобие решётки для игры в крестики-нолики, покуда голос его до дрожи дребезжит. — Конечно, откуда тогда кровь? Её видели все, у Даши хоть спроси, — внезапно рукой тычут и в меня, — до самого понедельника не оттирали. А тот звонкий хлопок? Чудо, что Ян тогда удержался на парте и не отлетел куда-нибудь в стену. На всякий случай я активно киваю на каждое обвинение, потому что, по мнению школьной администрации, до сих пор числюсь наиболее важным свидетелем. — У Яна до сих пор на губе пластырь, — компрометирующе вклиниваюсь в спор, в тщетной попытке пересечься с бессовестными глазами Глеба, которые то и дело скрываются за спиной его друга. Он же и говорит: — Я понимаю, что с его стороны велась открытая провокация, это ощутили все, но не настолько же она была оскорбительной, чтобы так пылко на неё реагировать и выходить из себя. Слышу, как Глеб показательно фальшиво смеётся в тон воющему вдалеке ветру. Не выдерживаю, выкрикивая: — Или причина в другом? Несколько помедлив, Миша нерешительно оборачивается ко мне и хмурится, отвечая на вопрос, ему не адресованный: — Ты о чём? Ни он, ни Глеб не знают, что в тот момент я была рядом. Я была там. Я всё видела. Всё слышала. Всё понимала. Всё-всё-всё знала. Мне до сих пор снятся отвратительные сны, в которых сестру Яна укладывают на кровать в комнате его родителей, её дяди и тёти, и жёстко затыкают ей рот трясущейся ладонью. В которых против воли с нею снимают хлопковую молочную рубашку. В которых ей на ухо лихорадочно шепчут чужое имя, признаваясь в безудержных чувствах. Меня начинает тошнить. Покачиваясь, встаю с качелей, отряхиваю плащ и пугливо умещаюсь в проёме между ними двумя. Недоверчиво вытягиваю губы трубочкой. — Мало ли. Знаешь, Миш, они, может быть, и прежде знакомы были. Может быть, уже и грызлись друг с другом. Как гром среди ясного невинного неба, порочным ненастьем звучит: — Заткнись! — Глеб резко вскакивает с места и подбегает ко мне, грозно нависая. Путанно дышит. — Прекращай молоть чепуху, — указательным пальцем он тычет мне ровно в глотку. — Ничего тогда не было. Он всё выдумал. И не догадывается даже, что «он» знает обо всём именно с моих уст. Если бы я промолчала, тот вечер так бы и закончился обыкновенной суетой из-за ухода сестры. Из-за самого простого, пускай и непонятного её побега, после которого по неясным причинам сбежал и Глеб. Как совпадение. Как случайность. Благо Ян сразу почувствовал, что между ними что-то случилось — страшное, зверское и постыдное. А спустя чуть меньше года от меня услышал, что именно. Произошло преступление. Подлинное. И слухи эти теперь распространяются с невообразимой скоростью. — Перестань, пожалуйста, — Миша сдержанно берёт его под локоть и отводит от меня на несколько шагов. — И следите за выражениями, — обращается уже к нам двоим. Я примирительно поднимаю руки и одариваю его кривой улыбкой, натянутой. Чтобы наверняка заронить зерно сомнения между ними, чтобы заставить Мишу задуматься, напоследок бросаю ему, пока он усаживает Глеба обратно на качели и терпит все его переругивания: — Не хочешь знать, про что мы говорим? — тяну томно, таинственно и выжидающе. Скосив на меня светлые глаза, полные сомнений, Миша гордо, но вместе с тем ущемлённо произносит: — Если надо будет, Глеб мне всё расскажет сам. И краснеет. Смущается, как закатное малиновое солнце, что выводит меня из себя сильнее и ещё более искушающе вынуждает увериться: — Ты так думаешь? Прежде чем Глеб вновь кричит мне что-то до души оскорбительное, Миша подходит к нему и, наклонившись, аккуратно прикрывает его рот ладонью, тихо прося замолчать. Как мило с его стороны. — Даша, давай не будем уподобляться Яну и выводить друг друга из равновесия, — просит он, не оглядываясь даже в мою сторону. Целиком отдаваясь обществу друга, вниманию его, восхищению, которое тот с лёгкостью вызывает в нём, да не во мне, слава Богу. — Я так делаю? — Вполне осознанно. — Ты ошибаешься. — Как скажешь. — Нет, я серьёзно, ты ошибаешься. — Пускай. — Да Миша! Хватит! — не замечаю, как перехожу на крик, плавно летящий вдоль всей площадки. Ветер и подавно его подхватывает, невидимыми зигзагами унося прочь. — Я просто хочу сказать, чтобы ты был осторожен. Глеб мрачнеет, одним махом скидывая со своих губ чужую ладонь, отчего Миша неловко отшатывается вбок. Затем поднимает воротник джинсовки и с силой отталкивается от земли, некстати начиная скрипеть изжившими свой век качелями. Сперва я никак не могу понять, что же мне напоминает этот противный лязг, но вскоре вспоминаю: кровать под весом двоих тоже может так гадко скрежетать. — Дашуль, — не как ирония или сарказм, а по-человечески, по-тёплому мягко, как только один Глеб и умеет, — ты пришла устроить мятеж на нашем корабле? Не мне мятежницей быть, всерьёз ли подхожу на эту роль? — Во-первых, ты сам меня пригласил, — напоминаю, сгибая пальцы как при подсчёте. Крошки красного лака всё больше отшелушиваются с ногтей, оставляя на них неприглядные дыры. — Во-вторых, судно, вмещающее двух людей, — это лодка. Его мелькающая, как прицепленная на маятник, фигура вводит в обманчивый транс. — Я думал, нас трое в лодке. — Ага, не считая собаки. Миша, прежде не подающий признаки жизни, сейчас коротко усмехается от намёка на название известного произведения. Да только более не смешно, так как их сейчас действительно двое, а выброшенная за борт псина (то есть я) вряд ли доберётся до берега в целости и сохранности. — Откуда ж мне было знать, что ты перешла на сторону врага? — не унимается Глеб, изредка разнося песок под ногами и тем самым создавая клубы пыли. — Врага? Никаких сторон нет, и я ничью не принимаю. — Тогда скажи мне, почему ты веришь слухам, которые распустил Воронцов о том дне? Ты с его сестрой общалась? Она тебе что-то сказала? — он старается всеми силами не замечать недоумевающий взгляд Миши, в зрачках которого так и плещется любопытство, страх, непонимание, необходимые разрешить. — Почему он уже как месяц говорит мне, что вы — ты и он, смею заметить, — в курсе всех дел? Даша, ты же знаешь, что я не мог, я не бы не посмел, это бесчеловечно, потому что в тот вечер искал только... Грубо обрываю его под конец мыслей, потому что и так знаю, что он хотел сказать. Личное местоимение второго лица. Родительный падеж. Первое задание из экзамена по русскому языку. «Вставьте в пропуск n-ого абзаца такое-то слово, так-то подходящее по смыслу». В нашем случае оно совершенно не подходит, и я бы написала что-нибудь другое, несмотря на ошибку и полученные в итоге ноль баллов. — Меньше нужно пить, Глеб, — осаждаю его, пока практически выплёвываю эту фразу в пространство между нами. — Разберись в собственных воспоминаниях. Мне бы в своих тоже не мешало навести порядок. Ухожу от них буквально через минуту, не прощаясь и не оборачиваясь, чтобы на память приторно улыбнуться, смотрю аккурат в землю, в сапоги, в пыль, в дорогу. Глеб не мог, но сделал. Глеб не хотел, но совершил. Глеб хотел не её, но... вышло так. Произвол судьбы. Небесная кара. Я могла бы помочь и спасти, но не смогла. Я могла бы позвать кого-нибудь, но не смогла. Я могла бы не вести его в ту комнату, но не смогла. Я могла бы не убеждать его в том, что она согласна, но не смогла. Я могла бы не говорить, что мы с ней чертовски похожи. Глеб тогда, возможно, не стал бы, но он стал. Он сделал это.

***

В кабинете находятся трое, которые всегда приходят раньше остальных. Они о чём-то подозрительно перешёптываются. Переглядываются. Одновременно поворачиваются к двери, когда я переступаю порог, поэтому, ухмыляясь, говорю: — Привет всем, кого не видела, — в общем-то, я не видела всех. Вернее будет сказать, ни с кем не общалась сегодня, но в коридоре раза два замечала куда-то спешащего Петю с забавным рыжим завитком на макушке. Он же первый со мной в ответ и здоровается, Вероника лишь сдержанно кивает, Ян вальяжно машет рукой. Негармоничная троица, сидящая неказистой кучей в середине-конце первого ряда. Все одеты в чёрное. Кого-то уже успели без меня похоронить? Устраиваюсь на своё место, ставя сумку гигантской грудой на парту. До звонка ещё десять минут. — Что за траур? — до основания разрушаю их прежний разговор очередным вопросом. Они меня сначала не понимают, только Ян хитро усмехается и произносит: — Дак ведь Глеба с нами больше нет, вот так и чтим память о нём. Господь свидетель, что эта шутка звучит жестоко даже для меня, не то что для Пети, который осуждающе выкрикивает: — Ян! — а затем посылает ему один из своих самых презрительных взглядов. Но и в нём, как по мне, продолжает сквозить то святое, данное от рождения людское всепрощение. — Через месяц он вернётся. — Через месяц и нас может не стать. — Резонно, — внезапно подаёт голоса Вероника. Как необычно. Я привыкла к тому, что она всё время молчит. Она как воздух или как небо — нечто само собой разумеющееся, подающее признаки присутствия лишь в крайних случаях. Как правило, всегда помалкивает, не дышит почти, застывает на веки вечные. Можно ли любить подобный кусочек льда? Столь бесполезное существо? Петя, скажи, как тебя вообще могло заинтересовать то, что в себе никакого интереса не имеет? Как ты мог влюбиться в пустоту? В кабинет, чертыхаясь, заходят Кирилл и Миша. Каждый из них тащит по два гипсовых снежно-белых бюста. Из-за крепко держащих их рук не могу разглядеть, кому посвящены эти скульптуры. Они цепко привлекают не только моё внимание, но и внимание панихидной тройки. — Приветствую, — шмыгает Кирилл и укладывает ношу на свой стол. Небольшой грохот напоминает постановочную пощёчину. — У нас пополнение. С неприкрытым скепсисом спрашиваю: — Кто это? Он забирает из рук своего помощника оставшихся двух и ставит рядом, в ровный утончённый ряд. Миша устало плетётся к своей парте, волоча рюкзак по полу. Неужто несли это чудо из библиотеки? Как их не столкнули с лестницы вечно бешеные первоклассники? Я бы так не рисковала. — Сейчас вы сами ответите на этот вопрос, — Кирилл разворачивает к нам лица четырёх бледных скульптур и с материнской лаской проводит пальцами по их верхушкам, стряхивая пыль. — Итак, варианты? Первая вскинутая ладонь принадлежит Пете. Конечно, он умный и чудесный. — Крайний слева — это Шекспир. — Рядом с ним Достоевский, — вслед за ним еле слышно произносит Вероника. Третьим высказывается Ян: — Справа, очевидно, стоит Пабло Пикассо. Я в упор не вижу никого из перечисленных людей. Как они так легко узнают их лица в объёмном, трёхмерном изображении? Мне тяжело их запомнить даже на картинах или фотографиях, встречающихся в учебниках и энциклопедиях. Они как были для меня при знакомстве плоскими лицами, так до конца жизни и останутся ими. Четвёртого человека, вероятно, должна угадать я. Не удастся. Вижу перед собой лишь неизвестного, чем-то напоминающего сочетание моего покойного деда и мужчины, с которым периодически пересекаюсь по утрам в подъезде. Не думаю, что кто-то из них был настолько знаменитым, чтобы запечатлеть свой образ в памяти людей. На помощь приходит Миша, загнанно спрашивая: — Не Эскулап ли это случайно? Это кто вообще такой? Беспокойно постукиваю ногтями по краю парты и стараюсь не пересекаться ни с чьим взглядом, ведь ответили все, кроме меня. И это позорно. Всем обо всём известно — я же не знаю ничего. Не тот уровень, на котором я обязана быть. Не вершина. — Вы правильно узнали каждого великого человека, — говорит Кирилл, мягко улыбаясь, и вновь проводит по их поверхности пальцами. Шёлковые, что ли, чтобы их так часто гладить? — Признаться честно, мне самому подсказали, кто из них кто, потому что, например, Эскулапа и Пикассо я бы сам не вспомнил. А вы молодцы. Имеется в виду, что все, кроме меня. — Что вы с ними будете делать? — мне это, естественно, не особо интересно, но чтобы показать своё участие в беседе задаюсь этим бессмысленным вопросом. — Поставлю куда-нибудь сюда, а то в кабинете как-то пусто, вам так не кажется? — он задумчиво потирает подбородок, затем не менее сосредоточенно упирает руки в бока. — Около доски, вот здесь, о’кей? — и головой кивает в сторону небольшой тумбочки, в которой обычно хранят годовые запасы мела, ручек, карандашей и тетрадей. Так-то всё равно. — Хорошая идея, — поддакиваю ему, также внимательно разглядывая предложенное место, будто мысленно ставлю туда все четыре бюста. Хотя я думаю, что этим противоречивым множеством будет не особо удачно помещать таких разных людей. Со следующего занятия у порога кабинета нас встречает квартет гипсовых мёртвых лиц. Для пущих странностей кружка не хватало только этого.

***

Чем ближе зима, тем короче становятся дни. Тьма стремительно пожирает свет, обгладывая его остатки (останки) до самых костей. От него таким образом ничего и не остаётся. Поэтому уроки в пятницу вечером теперь сопровождаются таинственной мрачной дымкой. В окнах лишь изредка мельтешат снежные хлопья — так звёзды на ночном небе иногда горят. Кирилл предупредил нас, что немного задержится, и слёзно попросил подождать его в коридоре, потому что ключ от кабинета, о чудо, он где-то да потерял. Вот и ищет его с самого обеда по всей школе. Я сижу на скамейке неподалёку от класса, в широкой части коридора третьего этажа, и почти не дышу, так как Ян, чёрт бы его побрал, решил прилечь рядом со мной. Как поведал мне, очень уж устал за день и совершенно не выспался. Поэтому его кудрявая голова сейчас лежит на моих бёдрах, длинные ноги тянутся вдоль всей скамейки, куда, в принципе, могут сесть ещё трое, а глаза с поволокой смотрят на меня из-под прикрытых век, любопытствуя. Не имею понятия, куда деть руки, отчего несколько стеснённо скрещиваю их на груди. Как бы я его не предупреждала, что в школе следят за порядком в коридорах, отчитывая тех, чьё поведение выбивается из перечня приемлемого, он только равнодушно продолжал болтать ногами, упираясь грязной подошвой в сидения. Следы же останутся. Нас ведь увидят. Поймут, кто это сделал. И мой статус старосты уже ничем ему не поможет. Ладно, так и быть. — Согласна со смыслом той притчи? — спрашивает он и вытягивает руки, поднимая их. Они у него безбожно трясутся. — Почему я должна быть не согласна? — Потому что итог у неё бредовый. — Я бы так не сказала, — Ян красиво хмурит брови, кончиками пальцев как бы случайно задевая мои волосы, лежащие на плечах. Вот и зачем? — Но разве плохо, что один из слуг решил спрятать свой талант? Это даже умиляет. — Он обязан был его приумножить. — Перед кем обязан? — Перед Богом, по крайней мере. Это его лишь сильнее огорчает, и он несогласно вздыхает, продолжая гладить концы моих волос. Ему кто-нибудь позволял так поступать? Почему он меня трогает? Я не против, но каждое его прикосновение до жути чувственное и трепетное, хотя я знаю, что он ко мне совершенно ничего не испытывает. Он вводит меня в заблуждение, неосознанно обманывая моё сердце, которое прежде его ни разу не замечало. — Это спорный момент, — произносит Ян. — Я считаю, что он единственный из трёх слуг, кто поступил правильно. Знал же, что его господин жнёт, где не сеял, и собирает, где не рассыпал. Он дорожил тем талантом, который ему дал хозяин. Сохранив его, он проявил к нему уважение, любовь, почтение. Он убоялся. Те же, кто воспользовался данным, прикоснулся к нему своими грязными руками, осквернили его. — Слишком гиперболизируешь. — Ого, какие слова знаешь, — у него аж глаза сияют. — Если ты единственный из параллели сдаёшь литературу, это не значит, что остальные не в курсе существования средств художественной выразительности. В экзамене по русскому есть такое задание. — А, точно, — Ян прикрывает лицо ладонями и так и оставляет их, словно мраморную маску надевает, посмертную. Жутко выглядит. — Двадцать второе вроде бы? — Да, оно. — Оказывается, что-то ещё помню. — Ты к экзаменам хотя бы готовишься? — Без особого энтузиазма, — чувствую, как он улыбается. Наверняка лукаво. — Смысл? Только ему об этом и говорить. Без подготовки поступит куда угодно, ясно же. Боже, пусть Ян о таком вообще не заговаривает, пусть молчит. Я ему завидую. Я хочу придушить его, когда он напоминает мне о своём особом положении. Почему ему позволительно так много? Нечестно! Нечестно! Несправедливо! Руки машинально опускаются на его голову. Замирают. Медлят. Я начинаю путать тёмные кудри в узелки, в петли. Почему Бог даровал ему не только состояние, статус и власть, но и красоту? Он похож на фаворита Христа. На избранного. Ангелы уступают ему по прелести своих посредственных ликов. — Что-то не так, Даш? — переплетая наши пальцы, спрашивает Ян и смотрит прямиком в мои глаза. Совсем незаметно, тихонько, еле-еле убирает мои руки от своих волос. — Выглядишь так, будто сейчас убьёшь меня. — Очередная гиперболизация. — Это было сравнение. — Это и то и другое. Он убирает мои кисти в сторону и прикрывает свои кудри, теперь явно показывая, что прикасаться к ним нельзя. А к моим волосам, значит, можно? Дискриминация по неясно какому признаку. Слышу лёгкие, как балетные, шаги на лестнице и оборачиваюсь на звук. Это предсказуемо. Вероника неторопливо подходит к нам и смотрит на наше странное положение не менее странно, вопросительно. Никак не могу успокоиться из-за того, какая она кукольная. Точно неживая. Когда она приближается к нам и становится ровно напротив, Ян по-актёрски расцветает и, глядя на неё снизу вверх, очаровательно улыбается. Будто влюблён в неё уже несколько лет пылко и страстно, самозабвенно. К тому же не взаимно. Ей бы куда-нибудь сесть, да только все места заняты растянувшимся вдоль скамейки Яном. — Подвинешься, пожалуйста? — полушёпотом просит она и всё с тем же пристальным вниманием смотрит на мои бёдра, на которых так нахально пристроились. Что она чувствует от вида этой картины? Испытывает ли что-либо? — Если только ответишь на мой вопрос, — предлагает Ян. — Хорошо, — как покорно. — Что думаешь о заданной Кириллом притче? — В смысле? — Правильно ли поступили с тем, кто закопал монету? Его выбросили во тьму внешнюю. — Нет. Да ладно. Каким чудом их мнения совпали? Сговорились, что ли? Ян в приятном удивлении приподнимается на локти, а я от него резко отстраняюсь, чтобы ненароком не удариться о кудрявую макушку. — Почему ты так считаешь, Вера? Вероника, которую практически никто по полному имени не называет, словно у неё имени в целом нет, безразлично пожимает плечами в мрачной чёрной рубашке. Её короткие русые волосы у концов, к основанию шеи ближе, своенравно изгибаются в противоположные стороны. — Потому что нет ничего плохого в таланте, зарытом в землю. — А как же: «Возьмите у него талант и дайте имеющему десять талантов, ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет»? — влезаю я, поднимаясь со скамейки и тем самым уступая место, потому что глядеть на нехотя стоящую Веронику жалко. Голодных побитых котят, выброшенных на улицу, с той же тоской забирают домой и прикармливают, согревая в собственных объятиях. — Это несправедливо, — говорит она, меняясь со мной местами. Теперь я возвышаюсь над ней, пока она садится рядом с Яном и марионеточно выпрямляется, опускает глаза, точно позой своей пародирует Святую Деву с иконы. Слово «несправедливо» отзывается во мне песочным скрежетом на зубах, непрерывным шумом в голове, нехваткой дыхания при утоплении. Можно было выразиться иначе. — И предвзято, — соглашается Ян, наконец нормально усаживаясь и упираясь спиной в оконную раму позади. От неё смертельным холодом несёт за километр. Так запросто простыть, кстати говоря. — Этот раб был бесполезным, — оглядываю пустой коридор, задерживая взгляд на лестнице, как будто в любую секунду там может появиться кто-то важный и дорогой сердцу и улыбнуться. — Он не принёс пользы своему хозяину, он не сделал совершенно ничего. Так почему его должны были помиловать? — Его бездействие не дало зла. За это нынче наказывают? — восклицает Ян. Я молчу. Выглядываю вдалеке Петю. Когда же он придёт? Я его так давно не видела, что забыла, каким бы был его ответ. Встал бы он на мою сторону, защитил бы? Вспомнил бы он обо всём, о нашем? Нет..?