от Яна

Я её никогда за руку крепко не держал. Не притрагивался к ней с силой, боясь ненароком сломать. С первой встречи она напоминала мне о прошлом. Детскими ассоциациями я о ней и думаю, воспроизводя в голове тот хрупкий девичий образ. Точное её подобие. Руки у неё всегда ледяные, запястья невесомые и лёгкие, кости прорывают бледную кожу изнутри. Фиолетовые вены исполосовывают их вдоль и поперёк. Она из фарфора сделана. Как та кукла с золотистыми локонами и в кружевном чёрном платье и кожаных полусапожках. Покойная бабушка подарила мне её сразу после рождения, несмотря на заверение взрослых, что будет внук. До последнего она надеялась на прелестную девчушку, лучшую версию моей матери, идеал, которым та так и не стала. — Предложение поехать со мной всё ещё в силе, — засыпанная тонким слоем снежинок макушка Веры категорично вертится из стороны в сторону. Лица я её не вижу, поэтому приходится всякий раз пригибаться, чтобы увидеть реакцию на слова. Хотя всё и так очевидно: она либо недовольна, либо не согласна, либо против. — Не нужно, — голос у неё такой тихий, что вой летящего по улице снега полностью его заглушает. Буквально додумываю за неё ответ. — Мы ждём автобус двадцать минут. Ты сейчас окончательно замёрзнешь, — кончик её носа предостерегающе краснеет, щёки покрываются вишнёвым румянцем. — Скоро приедет, — бурчит она, делая из рукавов пальто муфту. Под шарф ей залетают несколько снежинок. Пугливо вздрагивает. — Со мной было бы быстрее, — недовольно вздыхаю, отчего пучок пара стремительно вылетает изо рта и растворяется в пространстве. Если меня пальто совершенно не греет, то её тем более. Боюсь, что она так умереть может прямо на моих глазах, заледенеть, превратиться в холодную статую. Дырявая крыша остановки, лет десять назад покрашенная в убогий синий, ныне потрескавшийся в сугробы, протяжно прогибается, стонет. Стены стоят картонными пластами. Кроме нас на целой улице никого нет. Перед предстоящей метелью все умные люди успели скрыться в домах и прочих помещениях. Господи, нет, я уверен, что Вера в скором времени свалится на дорогу и я не успею её поймать. Буду тащить по снегу как пристреленный труп, размазывая багровую кровь по белому покрывалу. Её обязательно нужно переубедить. — Давай я тебе хотя бы такси вызову? — незаметно стряхивая с её плеч особо крупные снежинки, умоляюще спрашиваю и улыбаюсь. Стараюсь сделать так, чтобы это затронуло её сердце. Или что там у неё вместо него? Она наконец-то снисходит до прямого взгляда на меня, поднимая голову. Напоминает ребёнка, который замечает в небе воздушный шар и пытается разглядеть эту стремительно удаляющуюся цветную точку. — Мне от тебя ничего не нужно, Ян, спасибо, — вежливо отказывает посиневшими губами. — И ты можешь со мной не стоять, если устал. Уходи. Как горох об стену. Даша дала мне задачу повышенной сложности, только вот я истый гуманитарий, а не технарь, поэтому решение смогу найти не сразу. Если, конечно, на половине пути не сделаю нелепую погрешность, полностью изменяющую все последующие ходы. — Я настаиваю. Она возмущённо морщит носик. — Пять минут. — Что? — Если через пять минут автобус не появится, я поеду с тобой. И честно, в эту секунду мне захотелось, чтобы весь общественный транспорт нашего города прекратил движение из-за непогоды. Киваю и, чтобы согреться, принимаюсь ходить вокруг Веры оголодавшим коршуном. Она опускает глаза на землю. Её тонкие плечи чудовищно дрожат. Вспоминаю, что беседа с приятным человеком помогает справиться с холодом, поэтому спрашиваю: — Почему ты всякий раз отказываешь Пете проводить тебя до остановки? Вопрос царапает по телу подобно листу бумаги. Быстро, гадко, больно. — Его упрямство и настойчивость мне опостылели. — А мои? Безбожно скалюсь, останавливаясь напротив. Снег под весом тела хрустит деревенским овсяным печеньем. — Свои ты хотя бы признаёшь. Значит, это напускное, — она сглатывает, небрежно облизывает губы. — Повторюсь, Ян, зачем тебе так себя вести? Я вот всё никак не могу понять, всерьёз ли Вера догадывается о моих истинных намерениях или она просто до чудовищного недоверчива и мизантропична? Она боится близости с каждым человеком. Или она боится только меня. — Я поступаю искренне, — вру ей. Сквозь тюль белёсой пурги пробиваются огни приближающегося транспорта. Только бы не нужный ей автобус. На чьей ты стороне, дорогой Господь Бог? — Ты ничего ко мне не испытываешь. — Тебе необходимы доказательства обратного? Что мне для тебя сделать? Она высвобождает руки из самодельной муфты и пересчитывает монеты в ладони. Видимо, надеется, что транспорт через перекрёсток подъезжает к ней. — Отстань от меня. Тогда я поверю, что ты хотя бы прислушиваешься к моим словам. Пара медных десяток дрожит под её пальцами, перекатываясь. Катится-катится-катится, падает. Скрывается в выпавшей с неба вате и без вести пропадает. Как неудачно выходит. Вера тотчас присаживается на корточки, выискивая монетки, но безуспешно возит руками по ледяной корке земли. Её кожа болезненно краснеет. Сгибаюсь к ней и, аккуратно поддерживая за предплечья, обратно поднимаю. Она сердито смотрит на меня и, как всегда, даже не вырывается из столь нахальной хватки. — Ты там ничего не найдёшь, только пальцы отморозишь. У тебя ногти и так уже синие. — Вдалеке едет автобус, — возражает она мне и мельком глядит в пространство за спиной, огибая серыми уставшими глазами мои плечи. Всевышний, если ты меня слышишь, избавь нас от этого морока. Избавь её от спасения. — Не факт, — я невзначай забираюсь под рукава её пальто и легонько окольцовываю худые запястья. — Почему ты не носишь перчатки? — Не хочу. — Без них у тебя кожа трескается и кровоточит. Она снова поднимает суровый взгляд на меня. — Как ты это понял? — Если ты не заметила, я постоянно прикасаюсь к твоим рукам, — подушечками пальцев чувствую, как ускоряется её и без того быстрый пульс. Десять, двенадцать, пятнадцать. Умножаю на шесть. Девяносто. Девяносто ударов в минуту — повод забеспокоиться о состоянии близкого человека. Внезапная начальная стадия тахикардии. Вера вырывается из моей хватки так резво и изумлённо, точно впервые в жизни понимает, что я и правда всё это время притрагивался к ней. Она будто прежде и не замечала этого, настолько подобное самонадеянное поведение было в порядке вещей. Не смешно ли? Она потерянно смотрит на собственные руки, убитым крольчонком их разглядывая, что упускает из виду упавшие на ресницы снежинки. Вблизи с тёплой кожей они стремительно тают и скатываются по румяным щекам как слёзы. Прелестно. Говорю наугад, но твёрдо: — Прошло пять минут. Не дождавшись от Веры ответа, достаю из рюкзака телефон и заказываю такси на два маршрута: сначала до её дома, затем до моего. С прошлой недели сохранился Верин адрес, поэтому не удосуживаюсь его напомнить. На экране крупными буквами высвечивается номер выбранной машины, профиль водителя и просьба подождать некоторое время. Исходя из его местоположения на карте, он выезжает на нашу улицу и по прямой едет до автобусной остановки, где мы стоим. Крупная красная точка. Она соединяет в себе сразу двух людей. Отче Наш, мерси. Автобус так и не объявился, а деньги на проезд и вовсе затерялись в снегу.

***

Петю солнце не просто поцеловало, наоборот, довольно страстно обесчестило. Он весь такой рыженький и веснушчатый, что только один его вид полностью оскорбляет существование бледно-снежного декабря. Ему бы стать менее ярким и тёплым. — Здравствуй, — догоняю его у выхода из раздевалки и кладу руку на плечо в несуразной, но греющей куртке. Он практически дёргается, пугливо ко мне оборачиваясь. Яхонтовые глаза оробело выхватывают мой образ. Он без приветствия и улыбки бросает: — Ники сегодня нет. Причину не знаю, поэтому можешь её не искать. Отступаю на шаг и, помогая, своим пропуском веду его через турникет. Он несколько недоверчиво меня благодарит, и мы вместе выходим из школы. — Я здесь не за этим, — спешу его обрадовать, придерживая дверь. — Хотел предложить вместе где-нибудь погулять, если ты не против. Его это только больше вынуждает быть настороже. Сощурившись, Петя поправляет соскальзывающий с плеча рюкзак и тормозит на последних ступенях, отчего я вынужден обернуться к нему. Боже, у него такой вид, будто я предложил убить человека, а не прогуляться по прекрасным зимним улицам города. — С какой целью? — спрашивает он, пряча руки в карманах спортивных штанов. Меня это немного выбивает из колеи. Почему он не в учебной форме? Разве Петя не эталон правильности и неуклонного следования школьному уставу? Перестав в замешательстве скользить глазами по его ногам, я беззаботно приподнимаю плечи. — Да просто так. Подружиться с тобой хочу, — здесь, явное дело, преувеличиваю. — А если честно? — Это и так честно. Я даже не стараюсь скрыть ложь, улыбаюсь и только жду, когда он сдвинется с места и мы пойдём дальше. — Ты хочешь меня о чём-то расспросить? — Петя искоса смотрит на толпу каких-то шестиклассников, выходящих из школы, и спускается с лестницы, уступая им дорогу. Вместе с ним отхожу в сторону. Не сказать чтобы я действительно собирался его допрашивать, но кое-что узнать, безусловно, хотелось бы. — Скорее да, чем нет. — И о чём же? Выискиваю в карманах пальто залежавшуюся там с прошлой недели пачку сигарет и зажимаю одну из них губами. Никак не могу отыскать зажигалку, поэтому раздосадованно и больше от отчаяния похлопываю по одежде с верой нащупать нужную вещицу. Петя неоднозначно приподнимает брови и внезапно говорит: — Впрочем, неважно. Я согласен с тобой прогуляться, но место выбираю я. Да мне плевать, это и к лучшему, а то идей у меня совершенно никаких нет. Вытаскиваю изо рта сигарету и не успеваю согласиться с ним, как он достаёт из бокового кармана рюкзака коробок спичек и протягивает мне. Яхонтовые глаза отводит к небу. — И возьми, а то выглядишь так, будто сейчас помрёшь без этой своей отравы. Тотчас поджигаю огонёк и кланяюсь ему, выдыхая дым вбок. Забираю спички к себе и собираюсь его обнять, сердечно поблагодарив, да он, увы, отшатывается от меня как от прокажённого. — Петя, Господи, надо было раньше с тобой куда-нибудь сходить. — Не обольщайся. — Как же? Ты мой спаситель, — смеюсь над ним без злого умысла и иду позади, минуя ворота школы. — Часто спички с собой берёшь? — Только чтобы поджечь чей-нибудь дом, — говорит он, замирая на перекрёстке, окольцованном алым блеском светофора, и смотрит на меня с лукавой издёвкой на губах. Петя пониже меня будет, поэтому чуть наклоняюсь к нему, невинно спрашивая: — Сегодня мой собирался? — Естественно. Первым смеётся он, отворачиваясь к дороге с видом на стремительно проезжающие мимо машины. Удлинёнными мутными фантомами они скользят по поверхности роговицы. Голову слегка кружит. Буквально через несколько метров мы оказываемся напротив неприметной застойной пекарни и, судя по вмиг засуетившемуся Пете, прибываем к запланированному месту. Могло быть и хуже, правда. — Решил полакомиться булочками бриошь? — поддеваю его, стряхивая пепел в стоящую у входа в заведение урну. Он закатывает глазки и поправляет свои лисьи волосы, убирая отросшие пряди за уши. Пропускает одиозную незнакомку с двумя пакетами выпечки, получая вслед крик о том, чтобы не занимал место у двери, и нервно хмыкает, заходя вместе со мной внутрь. — Бриошь здесь нет, но шоколадные маффины и слойки вполне съедобные. Напоследок бросаю окурок вдогонку уходящей дамочке и подсаживаюсь к Пете за столик у окна. В пекарне по-унылому пусто, безлюдно, дико, не считая продавщицы у кассы, и это давит на грудь неясным тяжеловесным грузом. Снимаю пальто и вешаю его на спинку стула. Мебель старчески кряхтит. — Почему именно это место? — спрашиваю у скоропостижно насупившегося Пети, который, скинув куртку на колени, подпирает лицо ладонью. Он неподходяще тускло для себя мрачнеет. — Тебе не нравится? Повторяю его позу, к тому же кладу ногу на ногу и упираюсь указательным пальцем в висок. Льстивый аромат переизбытка корицы и ванилина жжёт нос, а терпкий запах патоки выедает всякое желание её употребить. — Неплохо, — говорю коротко. — Пришёл бы сюда ещё раз? — безразлично оглядываю помещение и останавливаюсь пристальным взглядом на потолке. Осыпавшаяся белёсая штукатурка, желтоватые плесневые пятна в углах, советские лампочки, около которых скапливается рой тихо жужжащих мух. Из открытого крохотного окна над дверью дует промёрзлый зимний ветер. — Возможно, а что? Петя невесело кривит губы и не верит ни единому моему слову. — Эта та самая пекарня, про которую говорил Глеб. Он хотел позвать всех нас сюда, — откидываясь назад, произносит он, вытягивает ноги под столом и врезается носками кроссовок в ножки моего стула. Так человека и скинуть можно. Ему об этом, в общем-то, известно. — Если со мной ты посетил это место, то почему тогда отказал Глебу и спровоцировал его на драку? — Упс, — безобидно развожу руки в стороны и также прижимаюсь лопатками к спинке стула. Между нами расстилается пустота обшарпанной столешницы, лоснящаяся хлебными крошками и каплями клюквенного морса, оставшимися после предыдущих посетителей. — Звучит совсем уж некрасиво. Разве я его провоцировал? — Да, Ян, любому стало бы ясно, что ты вывел его на эмоции. И я не понимаю, почему Ника делает вид, будто это не так. После этого случая вы наоборот сблизились. Моя улыбка становится шире, и я почти смеюсь от осознания истинного мотива Пети. Никакой он не ангелочек, Господи, у него от разговора со мной имеется своя выгода. И на выдохе я говорю: — Так проблема не в Глебе? Петя начинает копошиться в карманах штанов и через считанные мгновения выуживает оттуда мелочь. Равнодушно пересчитывает её и спрашивает, бессовестно пренебрегая моим вопросом: — Тебе что-нибудь купить? — Тебя беспокоит только увлечённость Веры мной? — Я буду слойку с абрикосом, а ты? — Петь... — Тебе куплю с вишней. Подожди меня здесь, скоро вернусь. Он встаёт из-за стола и подходит к витрине, пальцем утыкаясь в пыльное стекло, чтобы показать сонной продавщице нужные сладости. Ко мне не оборачивается, но плечи горбит и путается в словах, делая заказ. Монеты звонко гремят, покуда сыпятся из его рук в мозолистые ладони женщины, шустро прячущей их в кассе. Слышу, как в конце он добавляет, что забыл сказать о морсе. Покупает и его и возвращается ко мне, не поднимая глаз. Перекладывает куртку с колен на край столешницы, чтобы не мешала. Забавно молчит. Затем протягивает вишнёвую слойку мне и принимается есть свою. Затыкает себе рот, чтобы было оправдание не отвечать на чужие вопросы. Запивает молчание красноватой жидкостью. — Сколько я тебе должен? — спрашиваю у него, и в ответ получаю неряшливое покачивание рукой. Отмахивание то ли от денег, то ли от меня самого. Так дело не пойдёт. — Я сейчас пойду и посмотрю, сколько она стоит. Он резво проглатывает большой кусок выпечки и хватает меня за предплечье, перегибаясь через весь стол. Прозрачная пластиковая бутылка с морсом, открытая и практически доверху полная, опасно покачивается, чудом не переливаясь. — Забудь, это мой подарок тебе. — В честь чего? — аккуратно убирая его руку со своей, сажусь на самый край стула, чтобы удержать приемлемую дистанцию между нами. — В честь нашей дружбы, — издевается надо мной, намекая на слова в самом начале встречи. Петя неспешно доедает сладость, я к своей даже не притрагиваюсь, откладывая её в сторону. Прозрачный пакет запотевает изнутри, пока от него исходит чудовищный жар. От одного вида на это пышущее теплом зрелище мне становится тошно. Я прикрываю рот ладонью и опускаю взгляд на пол. Треснувшая плитка с жётлыми швами между крупными квадратами, забитая в углы уличная грязь и комнатная пыль, лужи подтаявшего снега у входа, идущие с порога. Резко, с мизофобным осознанием отстраняюсь от столешницы и поджимаю ноги под стулом, только концами обуви касаясь пола. Неосознанно кривлю губы. — Кстати, мне скоро нужно идти к репетитору по английскому. Поэтому сейчас доем и пойду, — бормочет в перерывах между откусыванием слойки, от которой доносится приторный запах консервированных абрикосов. — Оставишь меня одного? — Придётся, — он стучит пальцем по горлышку бутылки, точно перенимает привычку у Даши, и задумывается. — По поводу Ники, меня не беспокоит, как ты выразился, её увлечённость тобой. Просто потому, что этой увлечённости нет. — Ты сам сказал, что мы сблизились. — Не в этом смысле. — А сколько тебе потребовалось времени, чтобы быть с ней хотя бы не в этом смысле? Петя сворачивает опустевший полиэтиленовый пакетик в кривой шар и бросает в меня. Не успеваю отклониться в сторону и получаю еле ощутимый, лёгкий удар в плечо. Шар отскакивает от тела и укатывается под стол, скрываясь в его тени. Слышу фальшиво-бодрое, беспечное: — Мы с ней друзья. Ни больше ни меньше. Поправляю волосы на затылке. Сдерживаюсь, чтобы не прыснуть со смеху. — У тебя необычное понятие о дружбе. — С чего бы? Он допивает морс и вертит в руках пустую бутылку. На её стенках изнутри остаются блестеть несколько красных капель. — Начнём с того, что на друзей так не смотрят, как ты на Веру. Ну, знаешь, с желанием, — Петя возмущённо закатывает глаза и чуть не роняет бутылку на пол, подхватив её у самого края стола. — А во-вторых, ради подруги не все согласятся бросить свою девушку. Очаровательные янтарные глазки не менее чудесно округляются. Брови приподнимаются, голова недоверчиво склоняется вбок. Петя сжимает пластиковую крышку от напитка до лёгкого хруста. Смог бы он так сдавить мою глотку, если я в скором времени не замолчу? — Даша здесь ни при чём. И я всё-таки не выдерживаю, прикрывая за несвоевременным кашлем отголоски смеха. Если бы Дашу никак не касалась вся эта история, то самой истории не было бы. А раз уж она ни с чем не связана, то только так же, как и я, и Глеб, и Вера, и остальные. Все мы безвинные, все мы родились чистыми от нечистого. Не так ли, Боже? — Что ж вы тогда расстались? Не сошлись характерами? — А это уже не касается тебя, Ян, — подхватив куртку и ловко её надев, Петя отрывается от бутылки и ставит её ровно по центру стола. Встаёт, поправляет одежду, рюкзак и, в последний раз уколов меня гневным взглядом, всё-таки примирительно твердит: — Не прощаюсь, но надеюсь, что в следующий раз мы поговорим о чём-нибудь другом. — Составить список тем? — Будь добр. Нескладно и робко он прикасается к моему плечу, решив, видимо, что я не против, и незадачливо машет рукой, скрываясь за стремительно хлопающей дверью. Она его прямо-таки подталкивает в спину, поспешно выгоняя из заведения, как пугливая женщина из своей спальни нерадивого любовника. Продавщица слишком громко вздыхает. Ветер слишком тоскливо воет. Сердце почти не стучит. Жду пять минут, и только спустя назначенное время накидываю пальто, беру со стола слойку с вишней и покидаю пекарню. Как только оказываюсь на улице, минуя порог, отправляю подарок Пети в урну, туда же, куда прежде стряхивал пепел. Обхожу дом, тянусь к телефону, лежащему в кармане, и вызываю такси. Машина будет через четыре минуты, значит, успею закурить.

***

Всё смешалось в доме Облонских. Шучу. Всё смешалось в нашем религиозном кружке. — Иуда тянется к свету и милости, а Иисус — к отверженным и нелюбимым. Так они и встретились, — произносит Даша после заданного Кириллом вопроса о проблемах насущных и стучит ногтями по парте. Петя позади меня с любопытством говорит: — Так пишет Андреев, а не Библия. Ты забываешь о первоисточнике, в котором нет и слова о подобном, и аргументируешь художественным вымыслом. — Но давайте согласимся, что Андреев пишет неплохо, не правда ли? — поворачиваясь к нему полубоком, открываю обзор одновременно на всех, за исключением Веры, взгляд на которую теперь доступен мне только искоса. На моё возражение она единственная улыбается, тотчас переставая, когда Петя начинает пристально на неё смотреть. Вновь погружается в созерцание разлагающегося двора за окном. — Мы это и не отрицаем, просто напоминаем, что в религии исключительно верным является библейское толкование, — зачем-то разъясняет Кирилл, хоть мне и так это понятно. Он ужасно проспиртованными салфетками, чей запах буквально душит, протирает бюсты на тумбочке у входа и немного пританцовывает, лавируя между ними. Его горчичный, вручную вязаный свитер напоминает холщовый мешок, надеваемый на голову повешенного. Даша отрывается от домашнего задания по физике, которое ей разрешили сделать на нашем занятии, и тычет ручкой в калькулятор, выводя на его экране один из многочисленных примеров. — Почему никто не говорит про предательство Петра? Или ему это простительно? — прерывает свой обет молчания Вера. Она опускает глаза к парте и подпирает щёку ладонью. Все глядят на неё с подозрением, а тёзка апостола и подавно мнительно щурится. Наклоняется к её лицу, прежде бегло взглянув на меня, и вкрадчиво шепчет на ухо, пускай ответ и предназначается всем: — Так он не только раскаялся, но и покаялся, в отличие от некоторых. Вера от него пятится, двигая стул к краю парты, и сдержанно искривляет концы бледных сухих губ. Закатывает рукава чёрной водолазки по самые пальцы. — Да что ты говоришь, — вырывается из моего рта быстрее, чем я успеваю над этим поразмыслить, отчего повисшее между нами напряжение приходится разгонять ещё более убыточным изречением. — Иуда умер за Христа. Выгнутые удивлением и неприятием брови Пети сравнимы с реакцией прихожан на вывешенный у паперти плакат: «Бога нет, приходите позже». И вешал его, естественно, я. Кирилл отрывается от бледнолицего Шекспира, бросает грязные салфетки в урну, стоящую под доской, и опирается на тумбочку растёртыми до красноты руками. Круглые очки небрежно лежат на его голове. Видит Бог, это тот ещё моветон. — Обычно говорят, что Христос умер за всех нас, — поправляет он. — Не без этого, — я вытягиваю ноги под партой, упираясь ими в пустующий стул Глеба. Остаётся неделя до его возвращения. — Но Иуда повесился, потому что не смог выдержать того одиночества, которое принесла ему смерть Иисуса. Он не смог жить, потому что умер тот, кого он любил больше всех. — Он повесился из-за чувства вины, но никак не из любви к Нему, — перебивает Петя. — А Пётр отрёкся от Него три раза из великой любви? — хлёстко произносит Вера, и её сосед по парте аж дёргается. Аж чему-то своему, внутреннему не верит и с заминкой говорит: — Из неведения. В неведении его и таилось спасение. Он предательство заранее не планировал. — Это и стало причиной его прощения? Не считая тех слёз, которые он пролил по Богу, — продолжает Вера. — Как ты помнишь, прощение мог получить и Иуда. Однако делать этого не стал. Он был вором, Сатана давно уже поразил его душу. Алчность разгоралась в нём всё сильнее, потому и возможность получить такую сумму, как тридцать сребреников, окончательно убедила его в предательстве. Почему бы, собственно говоря, и нет? Да и им к тому же руководила не только собственная воля, но и воля лукавого. — Почему же, по-твоему, он затем раскаялся? — Муки совести у него были похлеще, чем у Раскольникова. Иуда прекрасно понимал, что сделал, поэтому и бросил те деньги, ощутил щадящую вину, застыдился своего поступка. Проблема у него была только одна. В этом и его отличие с Петром. Вера точно нехотя поворачивается к Пете и молвит тише самой безмятежности: — О чём речь? — Иуда обращается не к Богу за покаянием, а к самому себе. Он полностью утрачивает надежду на Божественное прощение вследствие своего недоверия и нелюдимости и оказывается в полном одиночестве. Пётр же возвращается к остальным ученикам Христа, становится проповедником и миссионером. Он не просто горько плачет о собственном падении, он затем трижды подтверждает свою любовь к Богу. — Я бы больше прониклась самоубийством в свою честь, чем ничтожным «да» на вопрос, любят ли меня. На миг воцаряется разочаровывающая тишина. Она разубеждает некоторых из нас в прежде непреклонных догмах. — Но ты и не Бог, Ника, чтобы о таком говорить. Слова Пети прорывают меня на смех, и я, целиком развернувшись к нему, опираюсь локтями на спинку собственного стула, лишь бы не упасть. Моя выходка звучит донельзя изуверски, поэтому я затыкаю себе рот ладонью, а после сразу двумя прикрываю лицо, глаза, доступ к кислороду, сотрясаясь плечами в некоем подобии припадка. До чего же всё нелепо. — Боже мой, Петь, ты сейчас такой шанс упустил. Верни назад свои слова, — кое-как произношу спустя секунды молчания, которые окружающие тратят на возможность оценить степень моей вменяемости. Сквозь щели между пальцами ловлю янтарный растерянный взгляд. — Прости, что? — изумлённо выдыхает он, да так, что я ощущаю его всей поверхностью кожи. Отрывая руки от лица, с остатками ухмылки на губах объясняю, подскакивая в тонах и звуках: — Умри за Веру. Так взаимности и добьёшься. Она ведь об этом только что прямым текстом сказала, впредь внимательнее слушай её. И когда заканчиваю говорить под стремительно сужающиеся зрачки Пети на фоне нежно-персикового лица, дверь кабинета порывисто открывается, впуская внутрь запыхавшегося Мишу, который в спешке докладывает, попутно выискивая глазами Кирилла, чтобы в основном оправдаться лишь перед ним: — Прошу прощения, Троцкая снова задержала нас после физики. Мне очень жаль. Он неловко садится за своё место, бросая под ноги рваный рюкзак, тогда как Кирилл поражённо меня разглядывает и замирает около тумбочки с бюстами, вылизанными спиртовыми салфетками. Мне всё кажется, что он хочет что-то сказать, эмоционально мне возразить, но пока этого не происходит, я заговариваю первым и прошусь у него покинуть класс. — Я могу выйти? — официозно, с гордо поднятой рукой. Кирилл потирает подбородок указательным пальцем и чересчур отрешённо, уставившись в моё плечо, отпускает. — Конечно. А сам, когда мимо него прохожу к выходу, потерянно отстраняется на полшага назад, ближе к стене. Вот и появились четверо свидетелей, которые могут предъявить ко мне обвинение по сто десятой статье.

***

Поправляю воротник рубашки под пальто и без стука захожу внутрь. Стойкий шлейф цветочных женских духов раздражает обоняние. Такое чувство, будто меня сейчас вырвет собственным сердцем на пол. Длинный стол, составляющий соединение нескольких парт воедино, пустует, только чьи-то бумаги остаются лежать на крайнем слева стуле. Коричневые кожаные диваны также отдыхают от присутствия людей, несмотря на сбившиеся подушки, которые свидетельствуют о недавнем пребывании кого-то из сотрудников. Кабинет Елены Михайловны, нового завхоза, уже неделю закрыт на замок в связи с её отпуском, однако дверь в каморку Ирины Александровны, завуча по воспитательной работе, приветливо полуоткрыта. Между двумя столь разными личностями находится огромный стенд с расписанием, забавный детский календарь, подаренный кем-то из родительского комитета, и пара картонных коробок с мелом. Из всей пустоши учительской моё внимание привлекает мерный стук пальцев по клавишам со стороны каморки. Мы договаривались, что я приду к двенадцати. Что же, чуть опоздал, уже час. — День добрый, Ирина Александровна, — приветствую женщину, с дежурной улыбкой заходя к ней. Она тотчас отрывается от работы за компьютером и со смешанными чувствами во взгляде из-под тонких очков оглядывает меня с ног до головы. Знаю, что за задержку злиться не будет. Она благодарна уже за то, что я попросту явился к ней. — Здравствуй-здравствуй, — доброжелательно говорит она и складывает пухлые руки в замок. — Спасибо, что мы всё-таки встретились. — Ну что вы, я бы с удовольствием пришёл пораньше, но, увы, были дела, — сажусь за потрёпанный стул напротив, и теперь нас разделяют лишь стопки тучных папок с досье учащихся. — О чём вы хотели поговорить? Завуч мельком взглядывает в приоткрытое окно за компьютером, а после вновь на меня. На её лице возникает беспричинная жалость и сочувствие. — Всё также о твоей успеваемости, скоро конец полугодия будет. У тебя неаттестация. Ничего нового. Кладу руки на колени и слегка откидываюсь назад. — По какому предмету? Ирина Александровна печально поджимает блестящие розовые губы и звучно вздыхает. — По всем. — Ух ты. — Ян... — начинает она, но не договаривает, потому что я тотчас её перебиваю. — По крайней мере будет зачёт за посещение внеурочного кружка. Она молча выгибает бровь и тянется к одной из папок на столе. Достаёт чёрную, ту, что лежит в самом конце, в основании кучи, и раскрывает, подцепляя пурпурным ноготком. Очки самовольно скатываются на кончик носа, пока глазами выискивается подтверждение моих слов. — Действительно, — завуч что-то помечает карандашом, выхваченным из органайзера, и поднимает на меня удивлённый взор. — Признаться честно, не знала, что ты интересуешься религией. Не интересуюсь. Однако это отличный повод, чтобы задеть её чуткое сердце за живое и перевести разговор в другое русло. Нет никакого желания выслушивать её сетования касательно моих оценок, предстоящих экзаменов и будущего, которого в худшем случае может и не быть. — Стараюсь это не афишировать, — ненароком опускаю взгляд на золотой крестик, выглядывающий из-за выреза женской блузки, и улыбаюсь уголком губ. Гул проезжающей неподалёку машины на мгновение отвлекает нас. — Поэтому безумно был рад, когда увидел, что в нашей школе появился подобный кружок. Убрав папку в сторону, досье, с доступной на меня информацией, любезно предоставленной родителями и дядей, Ирина Александровна снова переплетает пальцы с одиноко блестящим кольцом на безымянном. Её светлые накрученные волосы, такого же цвета, что и у Миши, придают ей вид Божьего посланника. В сложившейся ситуации это довольно иронично. — Да, Кирилл Евгеньевич проявил себя на славу, когда предложил нам устроить нечто похожее. Твой дядя с радостью согласился, точно знал, что ты будешь его посещать, — ничего он, конечно, не знал, всего лишь понял, что это вполне себе выгодное дело, ведь в стенах школы есть немало людей, с головой погружённых в религию. Но не среди старших классов, в этом-то и обстоит вся проблема с жалкими шестью участниками, не включая самого Кирилла. — Вернее, прости меня, Василий Викторович, — она с детской шалостью и виной прикрывает рот руками и вытягивает его в смущённое «ой». Я безмятежно пожимаю плечами, точно прощаю её и позволяю эту вольность, панибратство забывать имя начальника, а ей только это и нужно было, чтобы впоследствии с коллегами так его и называть «дядя Яна», «дядя моего любимого ученика», тем самым показывая всем привилегированное положение в кругу начальства. — Как по мне, для него такая должность несколько необычна, — на языке проступает привкус горького табака, недавно выкуренного за школой, пока говорю это, и, вероятно, от меня самого исходит слабоватый запах сигарет. Ирина Александровна любезно делает вид, что не замечает его. — Соглашусь, Кириллу Евгеньевичу бы в актовом зале у нас выступать и вести занятия вместе с Бессоновой. Ему это в университете и предлагали, но он почему-то решил создать свой кружок в совершенно другой тематике. — Справляется он, однако, неплохо. — Не спорю. Раз заинтересовал даже тебя, то у него имеется талант и в сфере педагогики. Завуч совершенно не следит за своими словами, вылетающими из столь бесстыдного и наглого рта, а я и не замечаю, как оскорбительно они звучат. Понимаю только, что нужно поскорее уходить. Свою часть уговора я выполнил — пришёл, более от меня ожидать не должны. Как бы ненароком устремляю взгляд на червлёные часы, висящие за спиной Ирины Александровны и так громко тикающие, что закрадывается сомнение, не оглушили ли они ещё всю школу. Невзначай приподнимаю брови, округляю глаза и, встрепенувшись, наскоро поднявшись с места, почти вскрикиваю: — Господь Милостивый, совершенно забыл, что в половину мне нужно быть в больнице, — Ирина Александровна даже сама вздрагивает, оборачиваясь к явно спешащим на несколько минут часам. — Прошу меня сердечно простить, однако я должен уйти. Надеюсь, мы успели уладить все вопросы? Застёгиваю пуговицы на пальто и одёргиваю брюки, тянусь пальцами к ручке двери, чтобы закрыть её за собой. Завуч совершенно обескураженно смотрит на меня и торопливо кивает. — Да-да, конечно. Мне лишь нужно было сказать тебе о неаттестации. Думаю, ты всё исправишь. — Как всегда, — улыбаюсь, выходя из каморки, и через оставшуюся щель в дверном проёме говорю: — Приятно было с вами повидаться, до встречи. Ирина Александровна смущённо поджимает розовые губы и от внезапно возникшей нервозности принимается крутить между пальцами прежде вынутый из органайзера карандаш. Стремглав миную до сих пор пустую учительскую, по пути ударившись щиколоткой о выступающую ножку дивана, и у самого выхода чуть не врезаюсь в неожиданно возникшего на пороге Кирилла. Он перекладывает кучу книг из одной руки в другую и с подозрением оглядывает мою ногу, которую я сгибаю в колене и усердно потираю. — Рад тебя видеть, Ян, — произносит он неуверенно, пока я выпрямляюсь перед ним и прячу руки в карманах. — Взаимно, — оборачиваюсь к каморке завуча, чтобы проверить, не вышла ли она к нам. Не хотелось бы столкнуться друг с другом в таком несуразном составе. — К Ирине Александровне жалуете? — Нужно отнести пару книг. Просили отчитаться перед начальством списком литературы, которую мы прошли в кружке. — Можно было показать одну только Библию. Кирилл тихо смеётся и обходит меня, предоставляя доступ к выходу. Бегает глазами от одного угла учительской к другому и, помедлив, шёпотом спрашивает: — Мне тебя сегодня ждать на занятии? Какой догадливый. Виновато поклонившись, я также негромко отвечаю ему: — К несчастью, явиться не смогу. Однако записку вы от меня получите, не переживайте. — Даша передаст? — в его вязаном ромбами жилете проглядывает необычное сочетание изумрудных и синих оттенков. — Именно, — хотя, безусловно, правильнее будет сказать, что Даша её и напишет. Не прощаясь, мы отворачиваемся друг от друга и уходим в разные стороны. Я покидаю учительскую быстрее, чем он добирается до завуча, которая, несомненно, тотчас принимается расспрашивать его обо мне. Надеюсь, Кирилл додумается сказать, что мы неудачно разминулись.

***

Петя пока не пришёл. Зато Вера уже сидит на своём месте в гордом одиночестве и безрадостно смотрит в окно. Что за восхитительная картина. Живое олицетворение полотна Каспара Фридриха. Она прекрасно слышит, как я захожу в класс, но даже не оборачивается ко мне и не вскидывает в испуге свои худые плечи. Молча думает о сокровенном. Как мне подступиться к той, кто отвергает всякое внимание к себе? Кто в целом отвергает его существование, точно Ницше наличие Бога. Я сажусь на своё место и оборачиваюсь к Вере, по привычке опираясь локтями в спинку стула. Ей, наверное, спокойнее, когда я повёрнут к ней затылком. Однако так невозможно говорить, нельзя смотреть друг другу в глаза. Когда-нибудь я пересяду к ней, если не она ко мне первой. И тем самым будет намного проще находиться рядом. — Давно не виделись, — буквально дебютирую, нарушая искусственное молчание. Серый Верин взор искоса пробегает по моему лицу и после вновь скрывается за ширмой оконного стекла. — Не так давно. Прошло несколько дней, — она складывает руки на груди и неосознанно сжимает расклёшенные рукава блузки в сгибах локтей. — Ведёшь отсчёт? Она морщит кончик носа и бесприютно выдыхает: — Твоё отсутствие очень заметно. Без тебя спокойнее. — Своими словами ты разбиваешь мне сердце. — Его у тебя нет. — Почему же? — Мне откуда знать? Должно быть, родился таким. Усмехаюсь и, вышагивая пальцами по краю её парты, как будто случайно задеваю книжный корешок. Андреев? До сих пор носит его с собой? Какая преданность. — Вера, не будь такой жестокой. У кого из нас ещё нет сердца? — опускаюсь ниже и падаю подбородком на собственные перекрещённые предплечья. Кудри частично закрывают обзор на мою молчаливую собеседницу, между тем сегодня особенно острую на язык. Она тихонько хмыкает и отодвигает книгу в сторону так, что теперь я и вовсе не могу до неё дотянуться. — Тебе опять что-то нужно от меня? — в её усталом голосе сквозит не только презрение, но и страх. Она поджимает губы, чтобы не было видно, как они дрожат. — Как твои дела? — я рассматриваю её из-под полуопущенных ресниц и стараюсь вполне дружелюбно улыбнуться. Впервые замечаю, как сильно и оттого красиво видны узоры вен под её глазами. Кожа, видно, чрезвычайно тонкая и бледная. — Ты серьёзно? — она переплетает пальцы рук и образной преградой ставит их между нами. Я ребячливо киваю и сдуваю со лба упавшие пряди волос. Они немного мешаются. — Итак? — она щурится и недоверчиво молчит. — Мне правда интересно узнать, как ты себя чувствуешь. Не проходит и двух минут, как Вера сбивчиво бормочет, словно делает мне одолжение. Раскланяться бы перед ней и в ноги упасть, ей-богу. — Всё в порядке, — она робко выжидает ровно десять секунд, а затем спрашивает у меня: — А ты как? Не думаю, что ей всерьёз нужно знать о моём состоянии. Исходя же из её ответа, выходит, что и мне о ней знать ни к чему. — Тоже всё в порядке. Бесцельно поглаживаю пальцами угол парты и веду от её края до середины, не доходя ровно сантиметр до рук Веры. Всякий раз как подступаю к аллегорической границе крепости, она перестаёт дышать. Что будет, если зайду дальше? — Чем будешь сегодня заниматься после школы? — задаю чудовищно избитые, клишированные, отвратительные вопросы, потому что понятия не имею, как поддерживать беседу с человеком, который никак со мной не связан, однако по причине некоторых обязательств должен стать чуть ли не самым родным и близким. Любимым. Обоготворённым. — Ничем. Я закатываю глаза слишком сильно и слишком нетерпеливо вздыхаю. — Ничем заниматься не получится. В любом случае придётся что-то делать. — Моя деятельность до одури нудная. — Прямо-таки до одури? Вера хмурится и явно не разделяет моей забавы. — Это выражение такое. Разговорное. — Я понял. Не менее нудным сейчас является наш диалог. Даже катание тяжёлого камня на гору, который вечно падает обратно, увлекательнее. Так хоть в этой бессмысленности обрету свой смысл и свою гордость. По-настоящему счастливый Сизиф, нашедший упоение в абсурдности происходящего. — А ты что будешь делать? Безразлично пожимаю плечами. Если услышу ещё хоть один повтор вопроса, то заявлю об обезьяньей игре. Изрядно некрасивый приём. — Читать. Мне нужно ознакомиться ещё с половиной произведений из кодификатора. — И на чём остановился? — «На дне» Горького. Неделю его читаю и никак не могу понять смысл. Все персонажи в сознании перемешались, цитаты запомнить не могу. Никогда не любил пьесы. Одни диалоги, а описаний практически нет. В голове не всплывают картины из сюжета, внешность героев никак не воспроизводится. Это мучение! Я ненароком вскидываю руки, чтобы затем закрыть ими лицо и запричитать пуще прежнего. Вера расплетает пальцы из прежней паутины скручивания и подпирает кулаком висок. — Так мы в начале года Горького проходили. — Это вы. Я в начале года занимался другими делами. Она неодобрительно косится на меня и сильнее склоняет голову набок. — Это как-то связано с тем, что ты постоянно отсутствуешь в школе? — Очевидно, напрямую. Если тебе интересна причина моих прогулов, то потом как-нибудь расскажу. Передразниваю её скучающую позу и пальцами, не придерживающими голову, возобновляю бессмысленное шествие вдоль парты. Одна из рук Веры непроизвольно дёргается, но продолжает лежать в нескольких сантиметрах от меня. — Расскажи лучше о пьесе, ты же её читала. Что тебе запомнилось? Оказывается, литературой она увлекается с тем же рвением, что и я. — Из-за Слепцовой, кажется, до конца своих дней буду помнить, что образ Луки отсылает нас одновременно и к апостолу с той же философией доброты и сострадания, и к слову «лукавый», что доказывает нам прямо противоположное. — Он довольно мутный странник. Взять хотя бы его мысль о том, что нужно всего лишь потерпеть, а дальше уже и отдых наступит. Так всю жизнь терпишь, терпишь, терпишь и потом с облегчением умираешь. Соблазнительно звучит. — Даёт некую искру надежды. — В этом и его суть. Правда, он не мой любимый персонаж, Актёр лучше. — Согласна с тобой, но в конце... — Вера только начинает говорить, а я сразу же её останавливаю, взмахивая руками, и, подаваясь вперёд, в упор на неё смотрю умоляющим, пристальным взором. — Не рассказывай, что с ним будет в конце, я только на втором действии. Прежде никогда не видел, чтобы в её кроткой улыбке было столько коварства. Она взывает меня к беспокойству, и в порыве этой бунтующей паники тянусь к руке Веры, переплетая наши пальцы. Какая же она ледяная, игрушечная, выдуманная. — Я, кстати, только что вспомнил фразу Актёра: «Я, брат, погиб... А почему — погиб? Веры у меня не было...». Не забавно ли? — переключаю её внимание на другую бессмыслицу с явным намёком и подтекстом и поглаживаю выпирающие кости запястья. Она порывается вырвать руку из моей хватки, но отчего-то в последний момент передумывает и позволяет мне прикасаться к себе, точно не замечает этого и оттого разрешает. — Ты как Петя. Оба называете меня по-разному, по-своему, как будто забыли, что я Вероника. А ведь сам Актёр говорил, что обидно потерять имя, без которого человека нет. — А ещё он говорил, что образование — чепуха, главное — талант. Не верить же каждому его слову? Поддавшись колдовскому обаянию обстановки, в которую наш разговор с осторожностью пробует погрузиться, я аккуратно приближаю к губам дрожащую ладонь Веры и, наверное, впервые замираю, так её и не поцеловав, потому что со стороны слышу тихое: — Ты, Ян, упоминал, что с трудом запоминаешь цитаты, — она жутко робеет и встречается с моим рассеянным взглядом. — Так верить ли тебе? Мне не остаётся ничего другого, кроме как с разваливающейся улыбкой сказать: — Если Господь позволит. И всё же поцеловать её руку под шорох прерывистого вздоха.