от Глеба

25 ноября. Не смотри на меня так, прошу. Пожалуйста, отвернись. Не надо видеть во мне того, кого на самом деле не существует. Не возвышай меня над Богом, не забывай о второй заповеди Моисея. Молю, не сотвори себе кумира по образу и подобию моему. Ты мне не... Мы с тобой никогда... Я тебя не… Прости.

***

Руки у него слабые как у любимца всякой гадкой хвори. Дёргает меня за рукав куртки и выгоняет с порога, воровски оглядываясь на громадную чёрную дверь, к которой мы так и не подошли. — Передумай, — шепчет Мишка прямо в моё лицо и выдыхает тёплый белый пар в глаза. Морщусь. — У нас ещё есть возможность уйти. В январские девятнадцать часов на улице невозможно что-либо разглядеть. Однако высокий наряженный витиеватыми розами фонарь, мягко говоря, забывает об этом. Ровный жёлтый свет падает на нас двоих, выхватывая на фоне падающего снега словно главных актёров на сцене. — Беспокоишься? Мишка озлобленно скалится и наступает сильнее, почти сдвигая с места. Практически нависает надо мной. — С твоего возвращения прошло чуть больше недели. Наступили каникулы, чёрт возьми. И ты не можешь провести их у него дома! — небесные глаза страдальчески блестят, пока выискивают что-то своё, нужное, важное и полюбовное на дне моих зрачков. — Вообще-то, он пригласил нас всех. И это только на один день, — ухмыляюсь, — на один вечер. Ладонь у него смертельно холодная и дрожащая, в особенности в тот момент, когда я стаскиваю её с рукава и прячу в своей. Нервная, жалкая, привычная. Его зрачки стремительно расширяются, а пар, то есть дыхание, становится интенсивнее и гуще. — Что я должен был, по-твоему, ему сказать? Отказаться и быть отвергнутым большинством? Или вновь забыть обо всех старых обидах и нанести визит? — он тихо шипит от раздражения и обиды. Отступает, хрустит сугробом под ногами. Злится преданным херувимом, уязвлённым осуждающим ликом Христа. — Это западня, ловушка, называй как хочешь. Он же тебе открыто мстит! — а голос его вкрадчивый всё глуше и глубже. Залюбовавшись упавшей на его ресницы снежинкой, самоуверенно бросаю: — Детская драка — это не месть. Трусливый отвод глаз большинства от собственного равнодушия. Воронцову попросту скучно. Удивлён, что его до сих пор что-то держит на этом свете. Продолжаю: — Миш, понятия не имею, кто рассказал ему о случившемся тогда, но узнай он о Кате в тот же вечер, поверь, не сделал бы ровным счётом ничего. Спустя почти полтора года ему тем более плевать. — Невозможно, — клыки агнца оказываются острее ножа, которым того отправляют на заклание. — Он позвал тебя, чтобы... чтобы вновь оскорбить, уязвить, выставить ужасным в глазах остальных. — Ага, и чтобы убить, — Миша странно дёргается. — Ты это хотел сказать? Выпускаю его руку из своей и, ненароком задев плечом, иду к дому. Он первые секунды медлит, молча стоя под фонарём, а затем с прытью счастливого барашка догоняет меня и прерывисто произносит: — Нет, ни за что. — Тогда не тревожься так сильно. Ну не убьют же меня в самом деле? Более смелым оказываюсь я. Тройным стуком колочу по двери и прекращаю, когда слышу шелест ключей в замке. Миша прячется за моей спиной и неуклюже отряхивает о порог прилипший к ботинкам снег. Встречает нас, на удивление, не Воронцов. И даже не его родители, которых, наверное, дома сейчас и подавно нет. И не излюбленная экономка Лидия, бедная старушка под шестьдесят, работающая у них уже как второй год, если не ошибаюсь. Нас встречает слегка подвыпившая Даша, накинувшая на плечи вязаный угольный плед, чтобы не замёрзнуть. Увидев меня, она мгновенно меняется в лице и двусмысленно улыбается привычными красными губами. — Опоздали на тринадцать минут, — суровым тоном высказывает она и старается не засмеяться. Хмыкаю ей в ответ. — Скажешь кодовое слово, и я вас впущу. — Сколько попыток будет? — Как в сказке — три. — Что ж, рыбка золотая, думаю, что кодовое слово — Рождество, — она закатывает глаза и сильнее кутается в плед. — Не будь таким банальным и очевидным. — Тогда праздник? — Мимо. Сделав вид, что глубоко задумываюсь, но всё никак не могу отыскать ответ, оборачиваюсь к Мише и складываю руки в мольбе. Он без всякой на то причины накидывает на голову капюшон куртки и лишь сильнее хмурится. — Мишка, помоги, — от всего сердца прошу его, заглядывая в самые глаза, в тёмные зрачки, прямиком в душу. — Не откажи. Он неопределённо оглядывает Дашу с ног до головы, задерживая взор на длине её катастрофически короткого платья, и выдаёт: — Пушкин. Я смеюсь с него. — Пушкин? Не думаю, что ответы на все вопросы — это именно он. Даша отрывается от дверного косяка и театрально кланяясь, как Воронцов обычно, пропускает нас в коридор. — Молодцы, отгадали. — Да ты что, — на мои слова она беспечно оголяет плечи, приспуская плед, и закрывает за нами дверь. — Все уже пришли? — Не считая Пети. Он конкретно так запаздывает. — А Вероника? Она всерьёз явилась? Её же из дома не вытащить. Однако пара чёрных пальто, висящих на вешалке, доказывает обратное. Одно из них определённо принадлежит ей, другое же — без сомнений Воронцову. А бежевый плащ, совершенно не зимний, к слову, отсылает к вяло двигающейся Даше, помогающей раздеться Мишке. — За ней заехал сам Ян. По-другому её действительно сюда нельзя было привести. — Они настолько сблизились? — За прошедший месяц произошла нехилая дифференциация сил. Сдружились те, от кого этого не ожидали. Я удивлённо присвистываю и, полностью избавившись от верхней одежды, остаюсь в неприглядном отцовском свитере цвета хаки и спортивных штанах. Даша предлагает мне надеть гостевые тапки, но я отказываюсь и остаюсь в подаренных кем-то из родственников рождественских носках. — Ты так говоришь, словно даже твоя заветная мечта сбылась. — Замолчи, Глеб. — На Новый год загадывала именно это желание? Оторвавшись от Миши, она проходит мимо меня, задевая полуоголённым бедром, и показывает средний палец с длинным алым ноготком. На правду ведь не обижаются, Дашуль, так что творится сейчас? — Ждём вас в гостиной, — мурлычет с акцентом шампанского флёра. — Ты помнишь, где она. Конечно. Конечно я помню, куда идти. Это же естественно. Отсалютовываю ей и подхватываю притихшего Мишку под локоть. Он смущается как щенок, поглаженный против шерсти, и прижимается щекой к моему плечу. На ухо испуганно-трепетно шепчет: — Ты пожалеешь. — О чём? — Что мы сюда пришли. — Мы ведь уже говорили об этом... — У меня плохое предчувствие. Вздрогнув от прикосновения его светлых херувимских волос, мазнувших по щеке, заворачиваю за один из поворотов тёмного, ничем не освещённого коридора (на втором этаже свет тоже не горит) и говорю: — У тебя эта маниакальная суеверность появилась с тех пор, как меня отправили на месяц домой. Ты просто слишком переживаешь за меня. — Я не питаю к тебе настолько тёплых чувств, — застенчиво бурчит он. — Не смущайся, Мишка, это взаимно, — шучу над ним. Он почти вскрикивает, отшатываясь от меня и врезаясь в стену внезапно для него возникшей комнаты, и толкает в бок. — Замолчи, больной! — пряча лицо за ладонями, возмущается он, а я в последний раз подталкиваю его вперёд, к ярко горящей множеством огней гостиной, скрытой за наполовину застеклёнными дверьми. Как только мы в неё заходим, нам тут же ударяет в нос околдовывающий аромат домашней кухни и еле слышное, прерываемое разговорами и смехом звучание радио, стоящего, как и тогда, на антикварном серванте. — Что-то вы долгого шли, — жалуется Даша, расположившаяся на одном из кожаных кресел кроваво-красного цвета. Только сейчас замечаю, что на ногах у неё покоятся чёрные туфли на чрезвычайно высоком каблуке. — Мишка немного заплутал, — просто так оправдываюсь и, посмотрев на противоположный угол комнаты, сталкиваюсь с тоскливой Вероникой, бездумно расхаживающей вдоль книжного стеллажа больше неё раз в шесть. Она видит нас, но не здоровается. Просто кивает в знак приветствия и узнавания. На ней впервые за всё время нашего знакомства вижу платье. Сколько раз её уговаривали наши бывшие одноклассницы надеть его, на что она всегда отнекивалась, а тут вдруг вроде как вполне покорно облачается в него. Те девушки постоянно говорили ей, что она будет выглядеть в нём как принцесса. Они безбожно ошибались. В чёрном приталенном платье до колен с длинными рукавами наподобие Пьеро Вероника ещё более походит на куклу из коллекции несчастного и богатого антиквара. Как бы я не вглядывался в углы комнаты, Воронцова отыскать сейчас никак не могу. Видно, он растворился и пропал без вести. — Где ж хозяин? — спрашиваю одновременно у всех и усаживаюсь посередине дивана, сделанного в комплекте с тройкой кресел. В центре комнаты возвышается длинный складной стол, который, наверное, есть у каждого в семье с советских времён. Миша приземляется рядом, откидываясь большей частью тела на объёмный и мягкий подлокотник. — Отправился на поиски второй бутылки шампанского. — Богохульственно. Складывая ногу на ногу, Даша недовольно машет рукой и тянет: — Не начинай. Я пришла раньше всех, помогла с подготовкой дома, поэтому теперь нуждаюсь в дополнительной порции алкоголя. Вероника еле слышно произносит, облокачиваясь спиной на корешки торчащих из полки книг: — Я думала, мы Рождество будем праздновать по всем церковным канонам. Слишком простодушно и доверчиво. Её короткие волосы сонливо топорщатся в разные стороны. Даша, не глядя на собеседницу, поджимает губы. — Идём тогда на двадцатичасовую службу. Правда, мы опоздали, она с пяти начинается. Одновременно с ней мы неестественно похоже смеёмся и также одинаково краснеем. Мишка смотрит на нас подозрительно-длительно, с прищуром. Внезапно из угла, где стоит Вероника, доносится до сердечной боли знакомый голос, прыгающий, льющийся, театральный. — Можем выпить кровь Христа и плоть его вкусить. Не желаете ли? — мне даже не нужно поворачиваться, чтобы понять, кому принадлежат эти вычурные слова. Боковым зрением улавливаю, как Вероника резко складывает руки на груди и её черная фигура отодвигается немного правее, подальше от того, кто пришёл. Это и есть их близость? Да мы с Мишей и то теснее общаемся. — Ты обещал принести шампанское, а не вино, — жалобно хнычет Даша. — Шампанского, как оказалось, было немного, ты всё выпила. И это не просто вино, я отыскал настоящий кагор. От всё той же Даши доносится озадаченное мычание. — Где ты его откопал? — Лидочка нашла в отцовском шкафу и помогла открыть бутылку. Благослови её Господь за преданность и щедрость. Приходит понимание, что больше отворачиваться от Воронцова я права не имею. Слишком уж затянул с молчанием и пренебрежением его высокой худощавой фигурки в чёрном. Он это также видит, поэтому с распростёртыми объятиями идёт в мою сторону, в одной руке держа графитовую по цвету бутылку, а в другой — три хрустальных бокала. Не маловато ли будет? — Кого я вижу! — восклицает он и показательно становится напротив меня и Миши. Пышные рукава его рубашки изящно всколыхиваются. — Думал, вы обиделись на меня. — Кто на кого ещё обиду держать должен. Жертва ведь у нас ты, — Миша внимательно следит за мной, пока я выразительно произношу каждое слово по отдельности. — Жертва? — Воронцов невинно округляет глаза. — Слишком громко сказано. — По слухам тебя называют именно так. А меня, представляешь, чуть ли не тираном и насильником. Он выпрямляется и задумчиво смотрит в сторону, упираясь руками в бока. — С тираном я не согласен. Замурованный в бордовую кожу диван тихо скрипит, стоит Мише поменять позу и сложить руки в карманы джинсов. Он, ощерившийся и весь из себя грозный, смотрит на Воронцова снизу вверх и с неясным вызовом совершенно неожиданно для всех нас выдаёт: — Думаешь, твоя двоюродная сестра была против? Боже, Мишка, не нужно. Прекрати. Правда так задевает слово «насильник»? Знаешь же, что это простая клевета, поэтому не обращай на неё внимания и просто сделай вид, будто ничего не слышал. Представь, что это всё обыкновенная игра, вынужденное представление с некоторым набором неприятных последствий. Воронцов, хмыкнув, деланно опускает уголки рта и слишком печально, потому и фальшиво говорит: — Она безутешно плакала, — он с грустью рассматривает стенки бокалов, приблизив их к лицу. — И да, у меня свидетель есть. — Что же это за свидетель, который не помешал подобному случиться? — с ядом и иглами на языке спрашивает Миша, изредка бросая уничтожающие взгляды на Дашу, не в меньшей мере сверлящей его глазами-мизерикордами, прорезающими душу без всякого на то милосердия. — Секретная информация. Обличитель пожелал остаться анонимным. — Так вариантов немного. Сколько тогда было человек, не считая тебя и Глеба? Четверо же вроде, да? Даша и ещё трое парней, — Мишка порывисто вскакивает с дивана, раскинув руки и покрутившись на месте, чтобы пересечься со взглядом каждого из присутствующих. Остановившись ровно напротив Воронцова, он звучно обращается ко всем сразу: — Ваши ставки, кто был столь внимательным зрителем, как вы выражаетесь, изнасилования? Все молчат, за исключением раздающихся с серванта радиопомех и периодических шорохов из кухни, причиной которых наверняка является экономка Лидия. Где-то вдалеке, вероятно, в коридоре слышится топот часовых стрелок. Вероника, прижав пальцы к вискам, с опущенной к полу головой отрывается от книжного стеллажа и неторопливо подходит к свободному креслу, стоящему в нескольких сантиметрах от Даши. Она садится на самый его край и, задумавшись, в конечном итоге кладёт руки на колени, а спину старается благоразумно выпрямлять. Воронцов пристально следит за каждым её движением и с несвойственной ему серьёзностью напрягает всё тело. Пальцы еле слышно скрипят по ножкам бокалов. Грозный стук каблука о паркет в виде французской ёлки, который оголяется по всему периметру помещения, если не считать прямоугольного пространства под столом, отягчённым ковром, заставляет нас очнуться и отвлечься на надтреснутый голос Даши: — Ты на что-то намекаешь, Миш? И он, впервые в моей жизни так гадко усмехнувшись, почти кричит и тычет в неё трясущимся пальцем: — Ты мне показалась до жути подозрительной в последнюю нашу встречу. На детской площадке, если помнишь. Вынудила Глеба рассказать мне обо всех его грехах. Но, чёрт, ничегошеньки плохого он не делал. Он невиннее тебя во сто крат. — О, так, значит, ему веришь, а мне нет? Как ты можешь судить, если тебя там не было? Кто честнее: виновный или обвинитель? — она лихорадочно встаёт с кресла, твёрдым стуком каблуков разрезая пространство гостиной, и становится рядом с Мишей, смахивая пряди длинных волос за спину. — Честнее тот, кто не врёт. Глеб сам поведал мне обо всём, что в тот вечер случилось. Бог ты мой, Даш, я от тебя такого не ожидал! Он почти задевает рукой её плечо, на эмоциях подойдя ближе допустимого, но в самый опасный момент Воронцов, разлив кагор в два бокала, а третий оставив пустым, вклинивается между ними, руками разводя их в стороны, и величаво восклицает: — Стойте-стойте. Мы всерьёз сейчас будем это обсуждать? На дворе праздник, я пригласил вас веселиться, а не устраивать судебное заседание, — он протягивает им сладкое вино, дождавшись, пока они нехотя примут его, и продолжает: — Давайте балагурить, пить, танцевать и целоваться. Чудесно, не правда ли? Оторвавшись от них, он подходит ко мне, наклоняется и наполняет напитком оставшийся бокал. Беру его с благодарностью и нескладно, простовато выпиваю залпом. Миша внимательно на меня смотрит и в скором времени делает то же самое, отстраняясь от Даши и вставая неподалёку от нашего с ним дивана. Ведина в свою очередь с неоднозначной брезгливостью рассматривает льющийся по стенкам кагор, колыхая его дыханием, и всё-таки отводит от искривлённых злостью губ, опуская руку. — Что за девиз гедонистов, — безрадостно замечает она и прожигает Мишу такой лютой ненавистью, смешанной с враждой и горько признаваемым проигрышем, что страшно становится мне. Свободную от кагора руку она стискивает в жалостливом кулачке, ногтями продырявливая ладони, что мне кажется, будто в считанные секунды из них польётся кровь аккурат на янтарный паркет. Воронцов тоже это видит и, клянусь, почти хохочет, отворачивается от меня и вместо того, чтобы занять пустующее место Даши, садится на подлокотник кресла Вероники, неподнимающей головы, и прямо из горла бутылки делает большой энергичный глоток. Я думаю, что отсутствие Пети сильно сказывается на состоянии всей нашей компании. Он, конечно, не глава и не вождь группы, однако предполагаю, что вспыхнувший конфликт он пресёк бы на корню. Да, давнишнюю ссору с Воронцовым он не остановил, позволив тому непониманию произойти, но вмешался в неё и, может быть, позволил ей выйти менее свирепой. Петя как камень, что ли, лежащий в основе нашего взаимопонимания — того взаимопонимания, которое явным не является, но ощущается откуда-то изнутри, практически из самого сердца. А его всё нет и нет. Точно Петя тот, которого отвергли все. Миша оставляет пустой бокал на тумбочке сбоку от нас, где покоится неизвестная мне книга и стоит включённый светильник, наклоняется ко мне, за плечо схватив, и шепчет: — Пойду на улицу выйду, мне свежим воздухом хочется подышать. Слишком уж здесь душно. Я только успеваю глаза на него поднять, как он, неопределённо махнув всем рукой, вновь скрывается в тёмном коридоре. Даша сверлит суровыми глазами его удаляющуюся спину и нарочито бездумно спрашивает у Воронцова: — Когда будет ужин? Он пьёт вино и вытягивает вдоль пола длинные ноги. — Спроси у Лидочки, она знать должна. Если того желаешь, то помоги ей. — Я не хочу. — Ей без тебя будет невероятно тяжело. Даша колеблется, мучительно вздыхая через рот, и решает подчиниться скрытому приказу покинуть комнату. Ставит нетронутый кагор на угол стола и, беспокойно и без всякой на то надобности поправив подол платья, шагает ко второму выходу из гостиной, тому, что ведёт к столовой и прилегающей к ней кухне. По пути шатко переставляет вмиг ставшими свинцовыми ноги и сжимает в кулаки теперь сразу две руки. Её оголённые нежные плечи обессиленно падают. Прежде твёрдый стан сдувается как лопнувший детский шарик. Когда уходит и она, Воронцов начинает отправлять мне лукавые, облитые красной жидкостью улыбки. Старческий голос радиоведущего невнятно объявляет прогноз погоды на предстоящую неделю. — Жарковато для января, да? — безразлично интересуюсь не у него, нет, больше у удручающей пустоты помещения, у бездушия её, но ответ всё же получаю. И, как ни странно, от самой Вероники, той полумёртвой страдалицы. — Пять лет назад вместо крещенских морозов также было плюс пять. Она, подняв на меня своё бледное лицо, глядит отстранённо и неподвижно. Воронцов вокруг неё так и вьётся, словно виноградная лоза — одно из Христовых тел. Ненароком опускает руку поверх её ладони и касается выпирающих костяшек, лежащих на коленях. Играет на них клавишами расстроенного пианино. — Не помню такого, — отвечаю ей и не могу отвести глаз от происходящего в буквально двух-трёх метрах от меня. — Как нам тогда одеваться? Не угадаешь ведь. Я крепче сжимаю хрупкий бокал и нелепо улыбаюсь, в жалких попытках спасти то неловкое положение, в котором оказываюсь. В свитере мне становится чудовищно жарко. Вероника оцепенело наблюдает за мной, пока рука Воронцова бесстыдно дотрагивается до её ноги. Большой и указательный пальцы продолжают лежать на ладони, оставшиеся три плавно скользят по капрону тёмных колготок и подушечками поддевают кружевной подол платья. До основания ногтей забираются под него. Она стискивает губы в тонкую полоску. Он второй рукой подносит к ухмыляющемуся рту бутылку кагора. Она смотрит на меня умоляюще, униженно, безжизненно. Он спокойно прикрывает затуманенные, преданные, потерянные глаза. Чёрт возьми, что? Что сейчас происходит? — Я проверю Мишу, — выпаливаю с заиканием на имени и судорожно встаю с дивана, наискось ставя порожний бокал на тумбочку. Энергично поправляю волосы и, пятясь к выходу из гостиной, бессвязно договариваю: — Как бы он там не замёрз. Мне ничего не отвечают, поэтому я также сумбурно и ошарашенно выбегаю в коридор, быстро обувая берцы и надевая куртку, и выскакиваю на улицу. Ни то, ни другое не успеваю как следует набросить, отчего на пороге чуть не путаюсь в развязанных шнурках и мгновенно ощущаю задувающий под свитер морозный ветер. Сразу натыкаюсь на Мишу, одиноко сидящего на ледяных ступенях. Перевожу дыхание и гляжу на него, сонливо расплывчатого и сказочного, задумчивого и отчуждённого. Он чувствует мой пронзительный взгляд и оборачивается, приподнимая спрятанную под капюшоном толстовки голову. — Ты чего? — не менее удивлённо спрашивает он и быстро-быстро хлопает ресницами. Я сажусь рядом с ним, практически на самый край ступени, и вместо того, чтобы застегнуться, попросту закутываюсь в одежду. — За месяц действительно многое изменилось. Миша сжимает челюсть и, скрестив пальцы в замок у колен, говорит: — Ян тебе что-то сказал? Стискиваю голову руками и зажмуриваюсь. — Нет, ничего такого, просто... они встречаются? — Кто? — Он и Вероника. Чужое дыхание обдаёт щёку, стоит Мише приблизиться ко мне в поисках ответного прямого взгляда. — Да нет, мне откуда знать? — он морщится. — Замечал только, что Ян сразу после своего появления стал оказывать ей знаки внимания. — Что же Петя? В его глазах отражается огонёк уличного фонаря. На кобальтовом небе также ярко горят звёзды. — А ему что? Я и сам не понимаю. То они с Яном друзья не разлей вода, то друг другу глотки готовы рвать. Даша в такие моменты кое-как успокаивает Петю и, должно быть, именно поэтому они снова стали близки. — Не в этом ли причина всего? — В смысле? Клубы светлого пара от моего дыхания летят к Мише и щекочут ему нос. Он дышит по-другому: глубже, мягче, ненасытнее. Я почему-то теперь совсем не хочу дышать. — Ну смотри, — начинаю объяснять, — линейка десятого класса: мы идём к Воронцову, где сталкиваемся с его сестрой. До этого (месяца за три, точно не помню) Даша расстаётся с Петей, а я зачем-то в неё влюбляюсь и всё лето зову гулять, на что она мне каждый раз отказывает. Затем мы оказываемся с ней в одном классе на радость мне и на её несчастье. В доме Воронцова мы хорошенько напиваемся, я её совершенно по-глупому целую, и она мне отвечает. Представляешь? Это было максимально неожиданно, — Миша пожимает плечами, но я вижу, каким суровым становится его лицо. В первый раз, когда я рассказывал ему эту историю, такие подробности старался пропускать. — И дело пошло бы дальше, между нами говоря, но в один момент она просто берёт и называет меня Петей. Всё, занавес! Выясняется, что благодаря мне она хотела его окончательно позабыть. Использовала меня. В принципе, у несчастных девушек после расставания такое часто бывает. Но а мне это не нужно было, я вообще-то хотел настоящей любви, поэтому на половине дела бросил её и ещё сильнее напился, — я хрипло смеюсь и, утыкаясь локтями в колени, подпираю подбородок ладонями. Пальцы уже окоченели от беспощадности позднего вечера, а щёки зарделись. — До сих пор думаю, откуда у Воронцова столько алкоголя? И где постоянно пропадают его родители? — Так он сирота, — фраза сшибает с ног не хуже выстрела. — Что?! Очумело смотрю на Мишу, который, облизывая губы, сначала серьёзно на меня глядит, а затем смеётся как ненормальный, чем пугает соседских собак. Их оглушительный лай разносится по всей округе, теннисными мячами отбиваясь от стен забора. — Да я пошутил, — говорит он и бьёт меня по плечу. После на него же кладёт свою голову, а я и двигаться не смею. — Наверное, они всё время работают или ещё что-нибудь из этого рода. Причуды богатых и всё такое. — Грустно как-то. — Не более, — он вяло шевелит руками, точно от мошкары отмахивается, и закрывает глаза. — Дальше что? Там потом его сестра должна прийти. — Точно, — сонно киваю. — Появляется Катя, и я переключаюсь на неё. Боже, ну и дичь я творил в пятнадцать лет. Позвал её на танец, когда по радио заиграл Бетховен. Представь себе, Бетховен! Всю первую часть «Лунной сонаты» нелепо обнимал её. Далее мы решили уединиться в первой попавшейся комнате, и в самую ответственную секунду я назвал её Дашей. От неё же и заразился этим. Мне стало так стыдно, что я хотел уйти, но Катя, кажется, даже не услышала, что я ей сказал, поэтому мы, ну... мы... — Переспали, — заканчивает за меня Миша. — Надо как-то более поэтично сказать. — За этим иди к Яну. Он у нас тебе литературным языком о чём угодно расскажет. — И правда, — носками берцев вычерчиваю на выпавшем снегу непонятные линии. Получается целое поле для игры в крестики-нолики. — Очевидно, что всё произошло по обоюдному согласию, никакого изнасилования не было. А плакала она из-за того, что я, скажем так, отказался нести ответственность за проведённое с ней время и не ответил согласием на предложение стать её парнем. К тому же я был её первым. Она ожидала, что я принадлежу к тому разряду молодых людей, которых называют джентльменами и рыцарями. Мне не это от неё нужно было, я думал, что мы таким образом просто поддержим друг друга. Тем более оба были до ужасного пьяны. — В итоге она в слезах убежала из дома и сказала Яну, что не хочет больше видеть ни его, ни его друзей. — Да. Миша отрывается от моего плеча, выпрямляется и протяжно тянет в зимнюю пустошь двора: — Жесть. Последний собачий визг завершает свою мелодию и навечно замолкает. Снег вновь начинает падать с неба сливочными хлопьями. Я подставляю под него язык и ловлю им несколько мелких снежинок. — Не то слово, — бурчу вполголоса. Искоса взглядываю на Мишу, который подпирает голову кулаком, и мысленно спрашиваю его, о чём он так усердно размышляет. Будто бы услышав меня, он тут же произносит: — Но я всё равно не понимаю, причиной чего это является. Даша разнесла слухи об изнасиловании, чтобы что? Зачем она так подло поступила? — Как я понял, она, до сих пор влюблённая в Петю, захотела вернуть его себе, но ей на пути встала Вероника. Та, конечно, на цепи его не держит и вроде как только другом считает, не имеет на него никаких планов. Однако Даша в это не верит и подговаривает Воронцова приударить за ней. — О, а он, получается, делает это для того, чтобы Даша дала якобы показания против тебя, ведь хочет отомстить за честь сестры. — Это по мнению самой Даши так происходит. — Погоди, в плане? — Помнишь, я говорил тебе сегодня, что Воронцов не самый простой человек? — Миша нетерпеливо приподнимает брови и опять приближается ко мне. — Ему реально безумно скучно. — Я что-то не улавливаю смысл твоего жуткого монолога. — Даша думает, что все козыри у неё в руках и Воронцов пляшет под её дудку: соглашается влюбить в себя Веронику, лишь бы ему подтвердили, что изнасилование было. Но она не учитывает, что правила устанавливает он, и я более чем уверен, что ему с самого начала известно истинное положение вещей. Катя, ясное дело, ни о чём никому не рассказала: она показалась мне той девушкой, для которой подобное было бы позорным. Значит, он как-то сам всё понял и попросту согласился сыграть в этом спектакле, ведь, честно, без «мести» и «влюблённости с первого взгляда» ему живётся до ужаса уныло. У Миши даже рот приоткрывается, и он, с покусанными и обветренными губами, громогласно восклицает: — Глеб, боже мой, ты как об этом догадался? И своими замёрзшими руками обхватывает лицо под капюшоном. Я специально выжидаю некоторое время, чтобы после таинственно и вместе с тем торжественно объявить: — По глазам. Однако это производит несколько иной эффект, чем должно быть по плану, и Миша, убирая руки от себя, медленно тянется ими ко мне, и я уклоняюсь, практически падая локтями на ледяную ступеньку и порог в целом. — Если продолжишь говорить загадками, я тебя придушу, — шипит он, но больше, естественно, шутливо. Между тем Мишка меня серьёзно почти на лопатки кладёт, чуть нависая сверху и прикрывая собой вид на чудесное рождественское небо. — Ты видел, сколько слёз и обид, прежде всего унижения и злобы было во взгляде Даши? А Вероника, глядящая на всех с возросшим отчаянием и смятением? У Воронцова в глазах совершенно непонятная беспомощность и любопытство появились. Он не отвечает, только внимательно разглядывает меня, и вскоре спрашивает совсем не то, что по ходу диалога планировалось: — А в моих глазах ты что видишь? На лицо падает рой настырных снежинок, образующих лёгкую белёсую пелену. Руки не шевелятся, несмотря на необходимость стряхнуть с себя образовавшуюся влагу. Не шевелится и сердце, не понимая, что от него хотят. — Себя, — выдаю абсолютно по-глупому, ожидая, что меня всерьёз ударят за беспечность, однако Миша только широко улыбается. Сердце понимает, что лучше ускорить своё биение и... и что? Что дальше? Рука Миши ложится на край ступени, в сантиметрах от моего бока, и случайно соскальзывает, врезаясь куда-то мне под куртку в самые рёбра, в свитер. Я невольно вздыхаю так резко, что опустошаю буквально весь запас воздуха в лёгких. Мишка внезапно дёргается, отшатываясь на ничтожно маленькое расстояние от меня, всё также почему-то нависая сверху, и вновь говорит о другом, точно о противоположном тому, что на языке у него вертится. — Тебя вообще-то от занятий отстранили, а ты тут радуешься тому, что разгадал замысел этих негодяев, по-другому их назвать нельзя! — кричит он по громкости не хуже, чем предшествующий лай собак. Скалится так же, как и они, зубками поблёскивая. — Ой, да ладно, пустяк. Зато отдохнул на месяц от школьной рутины, — беспечно вторю ему и не знаю, куда себя деть. Приподнимусь хоть немного — в него же и врежусь, откинусь назад — затылком буду биться о порог. Он продолжает проявлять недюжинную ярость, такую насыщенную, людям обычно несвойственную, и выдаёт: — У тебя репутация теперь ниже плинтуса. С кем не бывает? Утыкаюсь взглядом в его мелкую, еле заметную родинку над губой, прежде мною видимую раза два от силы за всю жизнь. — Ниже, чем всю жизнь была, быть уже не может. — Тогда зачем ты Яна всё-таки ударил, раз догадывался, что он не поверил в изнасилование? Самодовольно фыркаю. — Признай, вёл он себя тогда мерзко, — голубые глаза с сомнением щурятся. — Не касаясь всей этой истории, я бы в любом случае его избил. Для него, видите ли, неприлично посещать заведения, в которых есть хотя бы одно блюдо стоимостью меньше пятисот рублей. — Это была провокация, — цедит он. — Это была правда, которую он впоследствии прикрыл провокацией. Миша смотрит на меня в последний раз пробирающе и с каким-то своим личным вопросом и наконец встаёт, полностью поднимаясь со ступеней. Отряхивает джинсы, куртку, ладони и протягивает мне замёрзшую руку: — Нам всё же стоит уйти, вставай, пора, — он до жути серьёзный, в миг из себя весь повзрослевший и важный, до кошмарного строгий и злой. Вдалеке грохочут снежные сугробы, продавленные колёсами проезжающей мимо машины, и беспричинно, на подкорке своего сознания, ловлю мысль, что едут сюда. Забор закрывает вид на петляющие между домами, коттеджами, целыми земельными участками улочки, но я как будто знаю, что громко хлопнувшая дверь автомобиля, выпускающая пассажира, ведёт его к нам. А единственным, кем он может быть, конечно же, только Петей. Боже, пускай Измайлов наконец-то придёт, долгожданный Мессия прямо-таки. Явится пред нами. Заждавшись, Миша сам хватает меня за руку и тянет на себя, поднимая с порога. Поддаюсь его воли и желанию и с трудом встаю, тоже весь в снегу, засыпанный январём, и впиваюсь взглядом в закрытые ворота, ведущие во двор Воронцовых. Сейчас зайдёт, сейчас улыбнётся, сейчас рыжая макушка разбавит светлую невинность земли. И никуда мы с Мишкой не пойдём, ведь разбушевавшийся конфликт необходимо довести до конца, утихомирить его либо полностью выжечь им всех участников. Так всё и происходит. Deus vult. Металл калитки ржаво скрипит, грохочет, машина, вероятно, такси уезжает, и, действительно, заходит к нам сонный, неуклюжий, утеплённый и конопатый Петя. С фиолетовым пакетом из магазина и в вязаных варежках, в пуховике и забавной шапке морковного цвета, точно под тон выбивающихся из-под неё волос. Голос у него от болезни лекарственно хрипит: — Вас выгнали, что ли? Мы с Мишей синхронно киваем, так и продолжая стоять рядом и держаться за руки. Это уже чересчур смешно. Петя озадаченно мычит и приподнимает пакет. Подходит к нам, переступая через сугробы в, боже, самых настоящих валенках. — В качестве извинений за опоздание я принёс вам фрукты, — бормочет на ходу. — Тут и мандарины, и гранат, и виноград есть, — затем, как пухлый снеговик, останавливается напротив и с подозрением рассматривает дом. — Серьёзно выгнали? Я вынужден сказать правду. Отпускаю Мишкину руку и пинаю ногой кем-то слепленный снежок, чтобы прийти в себя после произошедшей между нами неоднозначности. — Мы сами ушли. Там все перессорились. — Как так? — поражённо гундосит Петя, шмыгая носом. — Да ничего такого. Просто, сам понимаешь, после той драки многое изменилось. Да и Даша с Мишкой не сошлись во мнениях, а Вероника с Воронцовым... Петя грубо и странно-радостно перебивает меня, неспешно подходя к двери, чтобы зайти в дом: — Неужто они тоже поссорились? Его безумная улыбка напоминает мне оскал торжествующего выжившего, который выбрался из капкана маньяка, убив его. — Ага, конечно, — сарказмом говорит Миша, видно, передумав в одиночестве, без меня, покидать праздничный вечер, поэтому идёт следом за ним. — Исходя из реакции Глеба, он застал их за чем-то очень безнравственным. — Нет же! — возмущаюсь, хотя, честно, вслух от него озвучивается правда. Об основном я умалчиваю и вру, потому что боюсь представить, какие чувства в своём нежном сердце испытывает Петя. — Ничего такого не было, я ушёл не из-за этого. Первым вбегаю в дом и за секунду сбрасываю с себя берцы и куртку. Всё неказисто шумит, бьётся, падает, рассыпается. Вваливаюсь в гостиную, в которой молча, отдельно друг от друга сидят все трое, одновременно оборачиваясь на нашу с улицы пришедшую Святую троицу. — Вот и пополнение, — виноградно тянет Воронцов, который в итоге примостился ровно между девушками. — Мы заждались тебя, Кифа. Ибо ещё немного, очень немного, и Грядущий придёт и не замедлит. Даша стучит ногтями о подлокотник кресла, Вероника же — декоративная статуэтка — остаётся в той же позе, в какой я видел её в последний раз. Только вскользь бросает на Петю глубокий, многозначительный взгляд, тут же забирая его обратно. А Петя, последний из нас избавившийся от верхней одежды, неприглядно стоит в уголке с пакетом в руках. — Что за подарки? — спрашивает Даша, тепло улыбаясь ему стёршейся красной помадой. Тушь под её глазами заметно размазалась, осыпалась с нижних ресниц. — Фрукты, — он начинает раскладывать на по-прежнему нагом столе штук восемь рыжих мелких мандаринов, зелёную виноградную гроздь и крупный багряный гранат. — Всё мытое и, должно быть, вкусное. Мишка первым забирает себе оранжевый шарик и принимается осторожно его чистить, вновь усаживаясь на том же месте дивана. Мы с Петей присоединяемся к нему, и он отдаёт нам несколько сочных крохотных долек без косточек. Сладкие мандарины являются чуть ли не единственным признаком того, что мы собрались здесь ради праздника. А так кажется, будто мы пришли, чтобы перемывать друг другу кости. Поразмыслив о чём-то и разгладив подол платья, Даша в конечном счёте подходит к столу и отщипывает себе несколько малахитовых виноградин. В кресло не возвращается и так и продолжает стоять в центре комнаты, понурив голову. Неуютно всем. — Что так долго добирался до нас? — спрашивает она у Пети, поджавшего ноги под себя. Он складывает оранжевую кожуру в шаткую башенку у колен своих. — В городе ужасные пробки из-за какой-то аварии в самом центре. Если не ошибаюсь, там вся семья погибла вместе с трёхлетним ребёнком. — Что за ужас, — возглашает Даша и небрежно крестится, приговаривая: — Упокой Господь их души. Я по неизвестной причине делаю то же самое. После меня — Петя, остальные же никак не реагируют на услышанную новость. Но ведь невыносимо жалко и душераздирающе понимать, что кто-то умер в такой значимый и святой день. Это в определённой степени неправильно, несправедливо. — Значит ли это, что домой мы не вернёмся? — пробегает опасливая мысль в голове, сразу воспроизводя тот вариант развития событий, в котором мы даже до такси не сможем дозвониться. Воронцов, хмыкнув, с несозвучным торжеством объявляет, развалившись в кресле: — Что же, тогда оставайтесь у меня на ночь. Заведомо провальная затея. — А как же твои родители? — В ближайшие несколько дней их здесь не будет. Причуды богатых, как говорил Мишка. — Наверное, мы будем тебя стеснять. — Если бы. — Точно? — Точно. Не знаю, что ещё ему сказать, как отговорить от этой идеи, которая в каком-то смысле не слишком уж плохая, но явно неловкая. Доедаю мандарин, случайно задеваю Мишу плечом, бросаю на переглядывающихся Дашу и Петю вопрошающие взгляды. Вдруг в разговор вмешивается Вероника, полузакрытыми глазами рассматривая пол под собственными ногами: — Я не хочу оставаться у тебя, — очевидно, обращается исключительно к Воронцову. Тот корпусом всего тела поворачивается к ней и с напускным любопытством рассматривает воздушные рукава своей рубашки, точно впервые их видит. К тому же тревожно ногой покачивает, легонько, из стороны в сторону. — Мой тебе совет: молись, чтобы в ближайшее время расчистили дорогу. Сделают так — прекрасно, уедешь отсюда без каких-либо проблем. Не сделают — придётся переночевать, чтобы не попасть в часовую пробку. — Всяко лучше, чем здесь. — Неужто? — В девять я уйду, — беспрекословным тоном выдаёт Вероника и переплетает тоненькие пальчики в замок. — Можем вдвоём поехать, — неудачно добавляет Петя, на что Воронцов начинает грубо смеяться, даже не удосуживаясь скрыть своё отношение к этим жалким попыткам. Что они были жалкими, понимали все. — И я с вами могу, — влезает Даша, пересчитывая виноградинки в руках. Гроздь постепенно редеет, оставляя после себя лишь когтистую кучу веток. Несмотря на то, что это прозвучало бы довольно абсурдно, говорю то же самое, тем самым напрочь убивая то намерение, с которым изначально Петя обращался к Веронике. Нашу бессмыслицу прекращает Миша и измученно скрещивает руки на груди. — Мне кажется, что никуда мы сегодня не поедем. Здесь останемся, кто бы что ни говорил. Впрочем, невзирая на некоторые недовольные вздохи, он угадывает: в этот вечер домой из нас никто не возвращается. Истинно роковое предопределение.

***

15 декабря. Нельзя назвать одиночеством тот промежуток времени, когда я жду твоего появления. Ему больше подходят слова «радостное ожидание», «нетерпеливость», «надежда быстрее скоротать этот проклятый месяц». В соседней комнате, родительской, разносится шум очередной бессодержательной драмы, которую мама от безделья обычно включает на телевизоре. Несмотря на закрытые двери, разделяющие нас, этот звук всё равно кажется невероятно громким. — Итак, тост! — наливаю до краёв пластикового стаканчика клюквенный морс и с трудом перебираюсь с края кровати на пол, ближе к Мише. — За окончание половины наказания, которая длилось целых две недели. За тебя, Мишка, и за меня! Трясущаяся рука едва доносит напиток до рта, расплескав пару капель по пути. Теперь часть пёстрого ковра окрашивается в карминовый. Миша неуверенно улыбается, поднимает стаканчик и залпом выпивает его содержимое. Не проходит и пяти секунд, как он в ужасном кашле отворачивается и прячет покрасневшее лицо в сгибе локтя. На его серой футболке также появляется небольшое пятнышко морса. — Чёрт, да там же водка! — вскрикивает он и до ужаса морщится, пока я оголтело смеюсь. Тянусь к нему через гору стоящей между нами посуды, в которой одновременно находится и недоеденная кем-то из нас лапша в остывшем кипятке, и горстка мятных леденцов, и яблочные огрызки, и хлебные крошки от нескончаемых маминых бутербродов. — Да ты потише, а то услышит, — невнятно бормочу ему в лицо, задевая коленями пару вилок, и дребезжащий звон нержавейки перекрывает всякий наш шорох. — Ты как вообще пронёс в свой дом алкоголь? Если Анна Сергеевна узнает, будет плохо не только тебе, но и мне, — испуганно шепчет, судорожно перебирая на полу посуду, чтобы расчистить мне место рядом с собой, и трясётся весь. Сколько бы ни говорил ему, что мою маму можно называть просто Аней, столько же раз он и обращался к ней по имени-отчеству. А ей-то это претит, она постоянно смущается и оттого добрее становится, чуть ли не ежедневно спрашивает у меня, придёт к нам сегодня Миша или нет. И если нет, то обиженно грустит целый час, сидя напротив телевизора, а потом перед сном молится за здоровье не только всей нашей семьи, но и за его. Считай, Карпов ей почти как родной сын. — Я его не проносил, — мычу ему в плечо и пытаюсь налить очередной стакан морса. — Отец хранит водку у себя в книжном шкафу. И знаешь, за какой именно книгой прячет? За Библией. Вздёрнутый вострый нос упирается мне прямиком в макушку. Сейчас чихнёт, Богом клянусь. — Разве он не замечает, что с каждым разом в бутылке становится всё меньше алкоголя? Закрутив крышку на стеклянном горлышке, убираю пузырёк обратно в карман брюк, молясь, чтобы он не пролился. На ладони остаётся неприятное ощущение шероховатой наклейки с изображением дурацкого медведя. — Он думает, что сам его выпивает, — делая глоток, произношу на выдохе. — У него от водки память портится, половину жизни таким образом не помнит. — Сомнительно. Миша опирается локтями на согнутые колени и всполошивает свои светлые, как у ангелов на фресках, волосы. — Ой, не переживай, — начинаю убеждать его в обратном, видя суровые тени на лице, и, в последний раз отпив, протягиваю ему стакан, случайно тыча прямо в рот. — Лучше держи, отдохни. У тебя же завтра контрольная по биологии, да? На пользу пойдёт. Он смотрит на меня как на дикого, найденного в лесу юродивого отшельника и конфузливо забирает из рук мутноватое питьё. — Тогда... тост? — застенчиво бормочет. — За лучшее будущее! — И за суету сует! — За ничтожность и бесполезность? — За всё, — он непонимающе косится в мою сторону, а я постукиваю по дну стаканчика, подталкивая к его обветренным губам. — Пей и всегда радуйся. Кадык на тонкой шее изворотливо дёргается под опущенный на меня дурманный взгляд. Последние клюквенные капли рубинами остаются лежать в уголках рта. Он их тотчас слизывает. Язык его почти не слушается. Я стремительно отворачиваюсь от Миши, проследив за дорожкой пятен на ковре. Перекрёстками, линиями, ломаными они ведут от одной тарелки к другой. Дыхание перехватывает.