от Волка в овечьей шкуре

Никто, кроме меня, наверное, эту люстру не замечает. В упор не видит. А ведь весит она ровно над лежащим по центру стола подносом, на котором в затейливом порядке разложены доли некогда целого граната. Бордовые жёсткие полумесяцы, на них кровавыми рубинами блестят бусины зёрен. А люстра, мне кажется, вот-вот упадёт. — Пете больше не наливаем, — грохочет неподалёку от меня Глеб, с Мишей посмеиваясь, а сам тем временем помогает Яну вновь наполнить наши бокалы кагором. — Ты что там на потолке увидел? Понятия не имею, кто нас так рассадил, если и не случайно подобное вышло, но положение чрезвычайно неказистое. Стол подготовлен для шестерых: первая троица по одну сторону, вторая — по другую. И Даша напротив меня, и Ника, к счастью, по правую руку. Из минусов лишь сидящий перед ней Ян. После сбоку прилегает Миша. И Глеб, визави его, соответственно. Лучшее положение фигур нельзя найти. — Ничего, — проговариваю бессвязно и ловлю на себе задумчивый взгляд Ники, которая единственная из всей нашей «гексы» за весь вечер ровным счётом ничего не выпила. Однако глаза у неё самые томные. Ещё и чужие. Она смотрит на меня теперь так же, как и я на Дашу. То есть, собственно говоря, не испытывая ко мне каких-либо чувств. Как же она нынче глядит на Него? Не с тем же ли радушием и симпатией, которые обычно я посылаю ей? Да не может этого быть. — Гранат в качестве закуски, конечно, необычное явление, — произносит Ян, привстав из-за стола, и подаёт каждому на тарелку кровоточащий кусок названного плода. Ломая его, раздаётся костный хруст. — Стоило приготовить для вас хотя бы канапе. — Так что же ты, — бурчит ему в плечо Даша и неохотно вытаскивает красные зёрнышки, размазывая их кровь по чистоте и белоснежности посуды. Когда наполняются все тарелки, Ян присаживается обратно и мы начинаем трапезу. Отголоски радио пугают меня до сих пор, отдаваясь откуда-то издалека металлическим кряхтением вкупе с призрачными помехами. Даже разобрать не могу, о чём там говорится. Кое-что вспомнив, произношу вслух и усмехаюсь, чем привлекаю всеобщее внимание: — Как сильно хотел я вместе с вами есть эту рождественскую трапезу, прежде чем наступит час моих страданий. Ника, красиво изогнув брови, удивлённо спрашивает у меня: — Пародируешь Тайную вечерю? Не рановато ли? — от граната её привычные бледные губы окрашиваются в красный, такой яркий и глубокий для неё цвет, что я не могу отвести взгляд. Меня также удивляет, как быстро ей удалось понять, откуда эта фраза. — А разве непохоже? Она смущённо протирает рот салфеткой, оставляя на ней (не на мне) невинный поцелуй, и неуверенно приподнимает плечи. В который раз за вечер подмечаю, как же чудесно подходит ей это чёрное платье. Безумно жаль, что раньше она не носила подобное. Это такая ужасная ошибка! Такое упущение! — Следовательно, кто-то из нас предатель? — восклицает Глеб, запивая слова своим кагором. — Кому-то лучше было бы не рождаться. Так кому? Ему отвечает Ян, перед этим галантно поправивший по просьбе Даши лишнюю складку нескромного одеяния на её полуобнажённой спине: — Смотря о чём ты говоришь, — его излишне утончённые пальцы скользят вдоль её шейных позвонков, прежде чем он наконец отстраняется от оголённой кожи. — Уточни ситуацию, ведь каждый из нас когда-то был предателем. — Действительно? — Глеб громко хмыкает и обводит руками наш стол. — Даже святая Вероника? Та злобно к нему поворачивается и до побеления костяшек скрещивает пальцы, кладя их перед собой. — Я не святая, не называй меня так. — Это же комплимент, — он неприглядно скалится, чем сильнее раздражает не только Нику, но и меня. Я кладу руку ей на плечо, через прикосновение выражая мнимую поддержку её внутреннему состоянию, а она вздрагивает, не оборачиваясь ко мне, и только попеременно то опускает голову, то бросает беглые взгляды на Яна. Он скучающе подпирает голову рукой и ничего ей не говорит, несмотря на то, что она, очевидно, ждёт от него каких-то слов, если и не прямых указаний. В итоге, тяжко вздохнув, смахивает с плеча мою безвольную конечность и обращается к заждавшемуся Глебу: — Как минимум я предала тебя, — тот удивлённо наклоняет голову. Я в той же мере озадаченно хмурюсь. — Извини, святости во мне нет. Прождав несколько секунд, чтобы удостовериться в серьёзности произнесённых слов, Глеб затем звонко, почти истерично смеётся и прикрывает обезображенное эмоциями лицо ладонями. Миша тянется к нему через весь стол и неказисто треплет за каштановую макушку. Я осторожно беру Нику за руки и несильно сжимаю их, приближая к себе. — Быть того не может, — шепчу одними губами, ими же чуть не касаясь кончиков её пальцев, которыми она слегка потряхивает. Вовремя себя останавливаю. — О чём речь? Ника недовольно сглатывает и обращается сразу ко всем, при том опустив глаза к полу: — Во время той драки Глеб ведь всерьёз не успел ударить Яна, его удачно остановили. Но кровь была, якобы рана тоже, — она запинается и невольно сжимает мои руки в ответ. Сердце с нечеловеческим трепетом ликует. — Миш, а помнишь про опыт с роданидом и хлоридом железа три? Бутафорская кровь. Её сделала я. — Тебе-то это зачем нужно? — щерится он, восседая за её тонкой анемичной спиной. С запозданием понимаю, как эта искусственная кровь может быть связана с дракой. Это ведь довольно умно, но муторно. Тот попросту размазал по своему лицу пустышку и на деле не получил ни одного ранения. Для чего всё так усложнять? — Ян мне заплатил, — шепчет Ника, и это звучит настолько нетипично для неё, что на миг хватка моих рук ослабевает. Под пронзительный вздох и разочарованный выдох, полустон Миша неодобрительно качает головой, отворачиваясь, и говорит: — Лучше бы ты промолчала. С ним не соглашается Глеб, прекративший смеяться и смотрящий на каждого из нас с неприкрытой печалью и огорчением. — Почему же? Благодарю за честность, — он шутливо опускает голову в будто бы почтительном поклоне и спрашивает у Ники, запивая горечь на языке вином: — Полученные деньги хоть пригодились? Она кивает и тихо бормочет: — Да. Теперь с расспросами к ней цепляется Даша, которая, несколько озадаченно прошептавшая что-то Яну и не добившаяся от него чего-либо, обидчиво мурлычет: — И сколько? — Три тысячи. — Дёшево берёшь, — щебет её пухлых красных губ окончательно сбивает меня с шума радио, и я перестаю предпринимать жалкие попытки его разобрать. Ника же, выпрямившись и отпустив мои ладони, невзначай берёт салфетку, вытирает свои пальцы и забавно кривится в сторону собеседницы. — Твоего опыта у меня нет. Увы, не знала, что обычно берут больше. На последнем слове она неловко прикусывает кончик языка и сдержанно сжимает губы. Приподнимает голову и горделиво щурится. Даша почти срывается: — Ты хотела что-то ещё сказать, — вполне уверенно говорит она. Как ни странно, мне показалось также. — Да нет. — Не увиливай. Ян, подхватывая нить разговора и умилительный серый взгляд напротив, с усмешкой произносит, о последствиях, в принципе, не заботясь: — Думаю, она хотела добавить, что обычно, как оказывается, берут не только больше, но и глубже, — он издевательски смотрит на Дашу. — Ты знаешь. Её окровавленная гранатовым соком тарелка, на которой остаются лежать лишь твёрдая корка и стопка мелких косточек, со звоном срывается со стола, разбиваясь, разливаясь по ковру. Она сама также стремительно вскакивает со стула и отряхивает платье. С кухни доносится такой же по масштабам пронзительный звонок. Таймер наконец объявляет о завершении готовки блюда. И Ян, изящно встав с места, объявляет, почти в ладоши хлопая: — Пойду помогать. А ты, Даш, возьми что-нибудь, хоть веник или тряпку, и убери за собой. Она подтирает цветными ногтями чёрную тушь, рассыпавшуюся под веками, и быстрее него скрывается за одной из дальних дверей, мелодично цокая каблуками. Когда оба покидают помещение, поднимается Ника и бесстрастно предупреждает: — Я пока схожу на улицу. Тоже захотелось подышать воздухом. — Слишком душно? — едко спрашивает Миша. — Слишком эмотивно. Она мельком касается спинки стула, на котором я сижу, и осторожно уходит в коридор, по пути аналогично притронувшись ко всякой шероховатости на стенах. Её фигура дольше остальных исчезает из моего поля зрения. Неловко поправляю край белой кружевной скатерти. Беспричинно подгибаю его, выпрямляю, разглаживая ткань. Конечно, я не могу удержаться, чтобы не подскочить следом за ней. Как же без этого? Поэтому догоняю её, стоящую у вешалок и натягивающую на ноги тёмные полусапожки. Беру ближайшее к себе пальто и протягиваю ей. Как котёнок она морщится. — Это не моё, его, — бурчит на меня и самостоятельно достаёт свою одежду, привстав на носочки. Я же вешаю обратно. Господи, идентичные ведь вещи. Что ни глянь, один фасон, один цвет, один материал. Почему они с Яном так похожи, как будто являются версиями одного и того же, просто разнополыми? Они когда в глаза друг другу смотрят, видят себя же? — Как ты их различаешь? — всерьёз у неё интересуюсь, стеснённо опираясь спиной о закрытый шкаф и пряча руки в карманах брюк. — От его сигаретами пахнет. Ты не чувствуешь? — Вероятно, только если принюхаюсь. Её губы кривятся в горькую полуулыбку. — Мне бы так, этот запах табака повсюду. Хмыкаю, опуская глаза на её руки, спешно застёгивающие большие угольные пуговицы около талии. — Ника, за весь вечер я ни разу не почувствовал сигаретный аромат. Наверное, ты немного утрируешь. — Как скажешь, — она небрежно накидывает лёгкий шарфик на шею и спешит к выходу. Даже не оборачивается, не замирает, пока я ей не говорю: — Я пойду за тобою, куда бы ты ни пошла. Подожди меня, пожалуйста. Начинаю одеваться и из-за торопливости всё делаю наоборот: прежде всего беру отчего-то висящий где-то сбоку пуховик и лишь затем в куче обуви принимаюсь искать свою. Ника робко тянется к ручке входной двери. Мягко произносит: — Не иди за мной, — сглатывает. — Это необязательно, — шаркает ногой. — Останься. Смотрю на неё исподлобья и хватаю первые попавшиеся ботинки. Боже, они даже не мои. Чьи-то агрессивно-грязные берцы. Не Глебу ли они принадлежат? — Почему я не могу идти за тобою теперь? Я душу мою положу за тебя. И не отпущу в одиночку в эту кромешную тьму. — Очередная фраза из Библии, если не ошибаюсь? — её прелестный голосок пропитывается доселе несвойственными ему саркастическими нотками. Напоминает кого-то. — Можешь ли что-нибудь сказать сам? Непослушными пальцами завязываю шнурки и в конце концов выпрямляюсь, нескладно цепляясь за уголок тумбочки. — Смысл будет тот же. — Эти слова хотя бы будут принадлежать тебе, — настаивает она. А раз она настаивает, значит, я ей подчиняюсь. — Хорошо, — задумчиво почёсываю правую бровь и боюсь смотреть в её серые пытливые глаза, потому что тогда признание выйдет открытым, прямым, а не как всегда. Не как всегда намёком и аллюзией. — Я всем сердцем хочу сейчас пойти с тобой, Ника, потому что быть рядом, вдвоём для меня равносильно Милосердию Божьему. Я боюсь тебя отпустить. Слышу замочный скрежет, а после гляжу на раскрытую дверь. Перешагивая порог, Ника бросает мне через плечо и, кажется, немного краснеет. Даже если это коварная игра света или иллюзия, я всё ещё верю, что румянец на её лице появляется из-за моих слов. — Неплохо, — она оставляет небольшую щёлку, точно подходящую под её крохотную фигуру. Уличный фонарь подсвечивает её золотисто-русые волосы лукавым огоньком. — Догоняй меня. — По-настоящему? — Неужели я буду шутить над тобой? Не успеваю окончательно понять смысл её странного предложения, как она всерьёз убегает от меня, исчезая где-то во дворе. Трезвоном кроличьей поступи скачет по снежным тропинкам. Без шапки, варежек, в чужих ботинках и распахнутом пуховике мчусь следом за ней, с громовым хлопком, который наверняка услышал каждый в доме, закрывая входную дверь. На ступенях чуть не поскальзываюсь, в последний момент сохраняя небывалое равновесие, и перешагиваю через хрустящие высокие сугробы, стараясь не упустить из виду знакомый сердцу миниатюрный силуэт в чёрном. На фоне снега его легко разглядеть. При мраке позднего вечера — практически невозможно. Безбожно тяжело. Надеюсь, что в данном случае зверь сам побежит на ловца. После двери грохочет и калитка. Не имею совершенно никакого представления, куда меня ведёт Ника. Но я ей доверяю. Как ей можно не доверять? Её глаза настолько чисты, чище райского неба или байкальского озера, что в них невозможно наткнуться на ложь. А коли она там всё-таки есть, то лишь в качестве недомолвки или настолько очевидной вещи, что вовсе не обидно становится, ни за что. Становится почему-то приятно. — Ты не заблудишься? — кричу ей вдогонку, минуя двор Яна. Мы оказываемся в лабиринте низких домиков, точно пряничных, и проворная тень её мелькает за забором одного из них, сворачивая вглубь. Я не слышу никакой реакции. То ли она действительно молчит, то ли отвечает, как всегда, чудовищно тихо. Поэтому бегу быстрее, равняясь с ней лишь минуты через три около незнакомого мне гаража, чья грунтовая дорожка некрасиво смешалась с грязью оранжевого песка, которым обычно посыпают особо опасные участки гололедицы. Ника переводит дыхание, останавливаясь у чужой ядовито-красной, как ногти, губы, душа Даши, машины и опирается руками на свои острые детские колени. Пристраиваюсь рядом с ней, активно выдыхая через нос множество туч живого пара. — Мы куда забрались? — интересуюсь сквозь улыбку, заглядывая в уставшие глаза, на что получаю их привычное закатывание. — Ты не думай, что я сюда каждый день захожу. Впервые в этом районе. И то, исключительно по просьбе Яна. Звучит как оправдание. Зачем же оправдываться в том, чего прежде ни разу не делала? Выходит, лжёт. — Ты у него раньше никогда не была? — на всякий случай уточняю и помогаю ей вернуться в вертикальное положение, придерживая за локти. И не отпускаю их. И так хочу продолжать держать, чувствовать, прикасаться, что закашливаюсь в нехватке воздуха, поразившего лёгкие своей морозной свежестью. — Петь, мы с ним не настолько близки. Я к незнакомому парню одна домой не пойду. — Не то чтобы мы его не знали. — Я его не знаю. Он для меня чужой. Склоняюсь над ней всё ниже, практически упираясь носом в её пушистую макушку. Как удобно, что она никогда не сопротивляется. Как прекрасно, что никогда не вырывается из явно непристойных объятий. Как невыразимо удачно, что голос у неё чуть ли не самый тихий на Земле. Даже если захочет закричать, захочет отстраниться, убежать и спрятаться — ничего не выйдет. Вы никогда не думали, что Ника идеальная жертва? Словно создана для того, чтобы быть кем-то подавленной и любимой, используемой. Она ж защищаться ни при каких обстоятельствах не будет. Попросту смолкнет, задержит дыхание и сделает вид, что это не с ней происходит. В радиусе семи метров, если не больше (конечно, больше) никого нет. Этот ржавый бездыханный гараж пустует лет так десять, красная машина рядом не заводилась столько же. От жилых домов вдалеке видны только засыпанные чёрствым снегом крыши. Окна занавешены белыми кружевными тюлями, и свет в них вовремя не горит. На улице стоит кромешная тьма, не считая отблеска грушевидного покосившегося фонаря, тишина ей вторит. Да и криков, Боже, точно не будет. Ника такие звуки даже издавать не может. Чем не блестящая возможность пойти на поводу собственной слабости, лишь бы попробовать? Лишь бы узнать, не понравится ли ей в ответ? — А как же те его признания, цветы, взгляды и прикосновения? — нужно занять время разговором. Пока губы говорят одно, мозг думает о другом, более важном и существенном. Как легко, одним движением, снять с чужой тоненькой шеи шарф, чтобы ненароком не сломать её? Как быстро расстегнуть все шесть крупных пуговиц на бесформенном пальто? — Это всё фальшивка. Ему доверяй, а он воспользуется тобой как князь Валковский матерью Нелли. Я понятия не имею, кто эти люди. Наверное, персонажи из очередной прочитанной ей на досуге книги. Мне не разрешает брать сравнения из Библии, себе же позволяет прибегать к классике. Справедливость, однако. — С чего такие выводы? — А ты будто не это хочешь от меня услышать, — по взметнувшимся в презрении бровям вижу, как к ней приходит понимание неправильности происходящего. Как до неё доходит, что что-то не так. Но это не умаляет строгости тона её голоса. — Я не люблю Яна, он мне противен. Меня трясёт от одного его упоминания. Что ещё мне сказать, чтобы тебе стало спокойнее, чтобы тебя перестали мучить кошмары, в которых я ухожу к другому? Признаюсь, большинство бегло сказанных слов мажут по слуху приятной ангельской песней, действуют как валерьянка на кота, как красный цвет на разъярённого быка, как окончание Великого поста для неверующего. — Мне такое не снится, — никто достоверность этого события проверять не будет. Однако как раз именно сегодня видел сон, в котором Ника покинула меня, отдавшись постороннему. Не совпадение ли? — Ты к чему начала этот разговор? — Он должен был состояться давным-давно. Я специально увела нас подальше от дома, чтобы никто не мешал. Петя, прости, но ты должен понять, что между нами ничего не может быть. — Почему? — единственное, что вертится на языке вот уже как второй год. Почему она не может дать мне хотя бы шанс? Неужели не желает рискнуть, уподобиться Еве и вкусить запретный плод. — Ника, дорогая, всё настолько невозможно? Ты меня ненавидишь, презираешь, не любишь? — Я к тебе ничего не испытываю. Вот и всё, — её ломкий скелет, вероятно, будет несложно повалить на землю. Главное, чтобы он не растрескался раньше времени. Хотя, естественно, проблемой будет очевидное неудобство. На снегу затруднительно, неприятно, неприлично, жёстко. С ней же следует быть мягче. — Всего лишь хочу, чтобы это недопонимание прекратилось. Оно сгубило некогда невинную душу. Даша теперь так несчастна, что даже мне бывает её иногда жаль. Даша — пережиток прошлого, залежавшийся в кармане куртки фантик от любимой в детстве конфеты, потухший огонёк спички, первая любовь-поцелуй-секс-отношения-клятва. Даша — это проведённые вместе бесконечные вечера, сотни просмотренных фильмов, приготовление брауни с банановыми дольками на кухне её родителей, бессонные ночи с разговорами о квантовом бессмертии и параллельных вселенных, подготовка к первым в жизни экзаменам, провал одного из них, пересдача, содранные колени при попытке догнать, мигрень при попытке вернуться, лопнувшая фруктовая жвачка, обгрызенные ногти, усталость. Даша: «Сходим сегодня в кино? Вышло продолжение того фильма». Я: «Давай расстанемся? Мне полюбилась другая». Кисти рук Ники неосознанно стискиваю до красноты и последующих через несколько дней синяков. — Это нормально влюбиться в другого человека, будучи в отношениях, и тотчас их оборвать, чтобы не оскорблять сразу двух людей. Обветренными губами еле ощутимо, эфемерно касаюсь русого завитка у её виска, бесстыдно веду ниже, задеваю румянец на щеке. Отчётливо слышу, как сбивается её дыхание, и чувствую лёгкую, как пёрышко, попытку выбраться из хватки, отойти от меня, жертвенный страх убежать. — Великолепно! — смело язвит и пугливо трясётся. — Своим решением ты оскорбляешь сразу всех. — Предложила бы мне одному страдать, оставшись с Дашей? — Почему бы и нет? — моё дыхание насилует своим присутствием её нежную кожу вокруг уголка рта. — Имитировать чувства к человеку — дело простое. — Но я не смогу сделать вид, что мне плевать на твоё существование. Выстрел вышел бы и то менее болезненным. Никто ничего не испытал бы. Поцелуй с ней оказывается не таким уж и заповедным. Соприкосновение губ напоминает мне о навязчивой мысли в три часа ночи, осуществить которую я обещаю саму себе этим же утром. Когда просыпаюсь — отрекаюсь от себя прежнего, не найдя ни сил, ни времени, ни желания на что-либо вне привычной рутины. Хочу его углубить. Хочу прикоснуться языком к её языку, ощутить все неровности зубов, мягкость нёба, внутренней стороны щёк. Хочу её полностью поглотить. Пальцами левой руки зарываюсь в танцующую с ветром прядь волос на затылке, правой опускаюсь к шее и, как то было запланировано, расслабляю шарф. Окончательно его не снимаю, не бросаю в снег, но предоставляю себе откровенный доступ к чужим ключицам. По ним бы тоже губами, языком, носом, всей поверхностью тела. Нике бы быть моей. Нике бы быть со мной. Нике бы сдаться. Мне не удаётся даже раскрыть ей рот, задержав дыхание, как она тотчас кусает меня за нижнюю губу до крови. Это ощущается жуть как болезненно, оскорбительно, что я тихо вскрикиваю, инстинктивно отстраняясь, и растерянно на неё смотрю. Ника дышит прерывисто, с тяжестью в груди и торопливо отходит от меня, пятясь назад. Единственное слово, слетающее с её истерзанных уст, которые она теперь лихорадочно трёт тыльной стороной ладони, — отвратительно. Отвратительно, отвратительно, отвратительно, отвратительно. Тысячами игл в моё замершее перед прещением сердце. Под ногами расплющенный снег внезапно освещается небывалым прежде мерцанием, идущим откуда-то издали, из-за спины. Длинная тень от моей фигуры по собственной инициативе косится вбок. На небольшом расстоянии тропинка древесным треском продавливается под чьим-то весом. Оборачиваюсь. За секунду до этого ловлю в подсвеченных глазах Ники чуждую ей благодать. — Вот вы где! Я вас так долго искал. И далеко же вы забежали, — естественно, это он. Само собой разумеется, что на его месте не могло быть кого-либо ещё. Как же иначе, спасать принцессу из башни от жуткого дракона обязан исключительно такой прелестный богатенький принц. Ян, держа в руке откуда-то взявшийся фонарь, точное подобие керосиновой лампы из века так девятнадцатого, неспешно шествует к нам и запахивает своё барское пальтишко, ухмыляясь. — Не беспокоился бы, — говорю ему, замечая, как Ника берёт горстку снега из ближайшего к нам сугроба и принимается растирать им красное горящее лицо. Отвратительно? — Так ужин скоро остынет, — он внимательно следит за тем же. — Я отправил Лидию домой, она здесь неподалёку живёт, ей всё-таки тоже нужно праздновать Рождество, и мы остались одни, начали трапезу. А вас всё нет и нет. Не потерялись ли? — Как же? — наскоро облизываю губы. — Нам просто нужно было поговорить вдали от всех. — О чувствах? — Может быть. Он лишь неопределённо хмыкает, достаёт сигарету из внутреннего кармана пальто, спички и машет ими мне. — Твои, до сих пор ими пользуюсь, когда нет зажигалки. Выручали не раз. Неуклюже поддерживая одним мизинцем за металлическую ручку фонарь, Ян с горем пополам поджигает табак и делает медленную затяжку. Потухшая спичечная деревяшка отлетает мне под ноги. — Ясно, — притапливаю её массивной подошвой армейских берцев, отделяя чёрную рассыпчатую головку от сжавшейся палочки. И после, без сомнений и всё-таки, обращаются не ко мне. — Вера, не хочешь? — он поспешно подбегает к ней и принимается крутить сигаретой у самого лица. — Новые, вишнёвые вроде бы. — С какой стати мне это употреблять? — морщится она, растирая капли подтаявшего снега по щекам и шее, всё ещё распахнутой, с висящим, точно петля, шарфом. — Мне иногда помогает избавиться от нежелательного привкуса во рту. Всякое в жизни бывает. Он мог прибегнуть к любой формулировке, но выбрал именно эту. Что же такое-то. Подхожу к нему, дёргаю за плечо и заставляю посмотреть на меня. Из-за некоторой разницы в росте вновь наблюдаю за ним снизу вверх. У него глаза чудовищно пьяные и обворожительные. — Ты всё видел? — напрямую спрашиваю у него, зачем-то слегка отталкивая. Он настолько безвольно следует всяческому вмешательству в личное пространство, что его штормит не хуже, чем пластиковый буёк на границе фарватера. — О чём ты? — смеётся он и проводит языком по нижней губе, утыкаясь им в одну точку на ней. Машинально повторяю за ним и чувствую, как полученная рана начинает сильнее кровоточить. Слизываю остатки крови, а Ян тем временем не отстаёт от Ники, протягивая дымящуюся сигарету. — Так будешь или нет? И она, впрочем, берёт. Совершенно неумело, задумываясь, как лучше схватить, и останавливается на классическом варианте — между указательным и средним пальцем. Первая затяжка, естественно, сопровождается судорожным кашлем и комментарием о мерзости потребляемого. Вторая — странно-благодарным взглядом в сторону Яна. — Как ты мог оставить тех троих наедине, без присмотра? — допытывается Ника, очарованная ветвлениями табачного дыма, разрастающегося до небывалых размеров и полукругом между нами. Её пальцы боязливо трясутся. — А что будет? — Ян неказисто кружится на месте под хрип металлических стенок фонаря и жестом зовёт нас развернуться и пойти обратно. Соглашаемся мы на удивление быстро и без пререканий, мгновенно начиная плестись рядом. — Думаешь, в порыве ярости зарежут друг друга? — С чего бы им так поступать? — вклиниваюсь к ним, хотя помню, как Глеб рассказывал мне во дворе, что они неслабо так повздорили. Причину я не знаю и не спрашивал о ней тогда, но может ли это быть что-то настолько серьёзное? Правда, пьяные до умопомрачения подростки способны совершать безумные вещи. — Вот и я о том же, — радуется Ян, минуя очередной поворот. Мы с Никой, если не ошибаюсь, шли другим путём. — Ты, Петя, о многом не ведаешь, но и без того понимаешь, что любые распри, которые только могли между нами произойти, до такой критической степени не доберутся. — Готова поспорить, мы придём, а там чей-нибудь труп на ковре лежит. Надеюсь, один, — она отдаёт ему остаток сигареты, вновь закашливаясь и оттого прикусывая фильтр зубами, а потом лепечет тихое «спасибо». Он фривольно закидывает ей свободную от фонаря руку на плечо, чуть наваливаясь, и прижимает к себе. Не отстраняется и не вырывается. Вполне органично смотрится в его беспечных объятиях. Неужто думает, что так безопаснее, чем идти со мной под руку? Так неискренне. — Делаем ставки, — хохочет Ян ей в макушку. — Чей же труп? Ника улыбается. Она ему улыбается. Но пока эти припухшие губы кривятся в эмоции радости, они ведь вспоминают ту боль, которую причинило им прикосновение моих. Ей теперь улыбаться тошно и мучительно. — Точно не Даша, — рот опять принимает положение прямой, крепко сжатой, белёсой линии, как я и предполагал. — Глеб, наверное. Обычно такие персонажи, как он, погибают первыми. — А ты, Петь, что думаешь? Как было бы прекрасно, если бы вы разъединились, отошли, оторвались друг от друга. — Я вообще не понимаю, о чём вы. Причём здесь смерть? — Ох, ладно, закроем тему. Но я тоже ставлю на Глеба, — добавляет он уже для Ники. Та кивает, и между ними будто бы появляется какая-то очередная совместная, их личная тайна. Я себя чувствую не просто третьим лишним, а конкретно-таки посторонним и бессмысленным участником вообще-то общей беседы. Мимоходом задеваю плечо Яна, намереваясь просто вызвать у него раздражение, но он, дурак, окончательно теряет равновесие, и мы втроём сваливаемся прямо на заснеженную дорогу, поскальзываясь на льду. Под крик, вскрик, смех и фырканье наше разнородное пятно туш оказывается в горизонтальном положении. Я напрочь сдираю кожу ладоней, полившейся кровью обмазывая продавленные под автомобильными шинами углубления. И переворачиваюсь на спину, чтобы опустошённо уставиться в небо. Те двое в нескольких сантиметрах от меня лежат в обнимку и смотрят лишь на самих себя. Шикарно, Господи. — Не поранилась? — обеспокоенно, слишком озабоченно спрашивает Ян, помогая ей приподняться на локтях. Он осторожно осматривает её руки, то с одной стороны, то с другой поглаживая пальцами, поправляет ей шарф, заново завязывая в неказистый узелок, стряхивает с плеч, с жёсткой ткани пальто январский снег. — Ничего не болит? — Ничего, — шепчет, глаза его тёмно-карие разглядывая, чуть прикрытые взлохмаченными кудрями, и ловит, рассматривает, трогает покатившийся по склону тропинки фонарь. Свеча в нём потухла уже как полминуты назад, если не заметили. — Откуда он у тебя? — От бабушки досталась целая куча похожих вещиц. — Настоящий антиквариат. — Хочешь, подарю? — Зачем он мне? — Лишний раз возьмёшь на прогулку с какими-нибудь сомнительными парнями. Нарывается. Провоцирует. Звёзд на небе оказывается не так уж много. Да они и неинтересны мне. Бесполезные сверкающие драгоценные камни, до которых нельзя дотянуться. Они не могут мне принадлежать. С трудом сажусь, вытягивая ноги вдоль дороги, и зачёрпываю снег, быстро слепив из него пушистую неровность. Ладони истерически болят от накатившего на них холода. Алые царапины пародируют ветвистые линии жизни и судьбы. Я бросаю снежок в Яна, попадая аккурат в спину, и жду его реакции. Чёрное пальто молниеносно белеет. А он не злится и даже не хмурится. Он, как всегда, скучающе приподнимает брови и скалится клыками. — Объявляешь мне войну? — лукаво тянет, в самые зрачки заглядывая. Садится вблизи Ники, ровно между нами двумя, и стряхивает с колен прилипший снег. Затем ещё отряхивает брюки в районе икр, хотя это вовсе не обязательно, они и так у него чистые. Возможно, только влажные из-за долгого нахождения на земле. — Да нет, рука случайно дёрнулась. В ту же секунду получаю от Ники снежком в глаза и, старательно протирая их, размазывая лёд по лицу, слышу её серебристый тихий смех. Так необычно, что сначала думаю, будто мне только кажется. Рукавами пуховика стряхиваю с ресниц ненужную тяжесть и через плечо Яна пытаюсь заметить Нику. Как она сияет, когда слышит от него похвалу и мягкое «умница». Как расцветает, когда он похлопывает её по голове, выражая тем самым одобрение ребячливому поступку. Сердце клокочет в негодовании и нерешительности. Мечется, как майский шмель по цветочному полю в поисках того самого бутона, который в прошлом свёл его с ума и увёл от всех остальных растений. А на его месте находит лишь собачью ромашку да пустоколосицу. Сейчас я вижу кое-что пострашнее снежка, брошенного прямо в лицо. Я вижу, как Ника счастлива не со мной. Домой (очевидно, в дом Яна) мы возвращаемся в гробовой тишине. В умертвлённых чувствах, в осклизлом молчании, в стойком ощущении, что я действительно неуместен среди них. Прикосновение её губ всё ещё покоится в моих воспоминаниях, однако это совершенно ничего не значит. Самонадеянная выходка оказывается бессмысленной. Подавленное желание деформируется в стыд и ненависть к самому себе. Зачем я так поступил с ней? За что? Разве эта нечеловеческая хрупкость, это изящество создано для того, чтобы им столь нечестиво воспользовались? Господи Боже мой, Ты знаешь, что для меня спасительно, помоги мне; и не попусти мне грешить пред Тобою и погибнуть во грехах моих, ибо я грешен и немощен. Господи Иисусе Христе, очисти её от той скверны, которую я даровал ей своим поцелуем; избавь её от моих порочных помыслов. Аминь.

***

В десять часов предпринимают первую попытку вызвать такси — машин нет. В половину одиннадцатого — пожалуйста, повторите попытку позже. В одиннадцать — вновь невозможно сделать заказ. По полу гостиной разбросаны пустые бутылки кагора, большинство из которых ещё в начале пиршества закатились за кресла и диван. Мандариновая кожура пряным, затхлым ароматом морочит голову, раскидываясь по ковру. Гранатовые зёрнышки сахаристой горкой скинуты в одно блюдце с разрисованными цветами шиповника на каёмке. Основное блюдо было съедено быстро, без разбора, механически. Притом не помню, что подавали. Когда вернулся вместе с Никой и Яном в гостиную, не глядя стал есть и не ощутил какого-либо вкуса. Вероятно, было что-то мясное. Возможно, ещё добавлены овощи, крупы, хлеб, всё то, чем обычно принято питаться людям на Рождество. Сейчас же понятия не имею, как так вышло, что диван занят лишь мной и Дашей. Миша и Глеб валяются где-то между кресел, как и весь прочий мусор, Ян, скорее всего, сожалеющий о своём прежнем доброкачественном порыве души, неторопливо прибирается, проносясь отсюда до кухни и обратно. Посуда юродиво громыхает в его непригодных для того руках, пока он стопками уносит её, в буквальном смысле прислуживая нам. Боже, это ведь нонсенс. Когда ещё можно будет увидеть такого аристократишку, выполняющего работу раба? Я более чем уверен, что в трезвом виде его невозможно заставить выполнять обязанности по дому. А вот Ника, отказавшись от ужина (вернее, она немного поклевала еды, совсем как птичка, и заверила всех, что наелась досыта), теперь занимает кресло, стоящее ближе всех к книжному стеллажу, и заинтересованно на него поглядывает, поджав под себя ноги. Длина её платья не позволяет даже оголить бёдра, девственно прикрывая ей всё, что находится выше колен. — Откуда у тебя эта рана на губе? Раньше же не было, — мурлычет Даша, цветными ноготочками впиваясь в пуговицы на моей рубашке и тем самым как бы случайно наваливаясь сверху. Её чёрные туфли тут же, неподалёку, лежат на полу, а сама она, как-то боком опираясь на моё плечо, целиком помещается на диване. — Непредвиденные обстоятельства, — нехотя отвечаю, но выходит так, что мычу ей практически в самое ухо, а ей это безумно нравится. — И Вероника с этим как-то связана? — Для тебя она связана со всем. Смех у неё лающий, кусачий, журчащий, как лимонад в жестокий жаркий августовский вечер. Такой при нестерпимой жажде хочется выпить до дна. — Вы поцеловались? Неужто? — произносит так громко, точно радуясь совершённой мной глупости, что создаётся ощущение, будто её слышит вся округа. Ника, сидящая чуть поодаль в нескольких от нас метрах, тем более. Не показывает вида, что вслушивается в наш разговор, но при упоминании недавнего события заметно дёргается, пугается. Пусть Даша заткнётся, прошу. Раны на ладонях саднят, умоляют закрыть ей нос и рот руками, чтобы до хрипа, до нехватки дыхания, чтобы биться в конвульсиях, шипеть, закатывать глаза и до смерти задыхаться. Так и сделаю, если не замолчит. — У нас с ней ничего не было. Фраза разъедает окружающую тишину своей шаткостью и сомнительностью. Вижу чужие, недоверчиво приподнятые брови. — Что в таком случае произошло? — она ластится ко мне, как родительская кошка, которая раньше, в первые годы детства, принадлежит ребёнку, а после по ненадобности и неумению с ней обращаться отдаётся другим. Клянусь, сейчас я готов говорить о чём угодно, хоть религия, политика, философия, литература, музыка, но никак не о любви. — Давай не будем об этом, ладно? — упрашиваю Дашу, и она только ноготком по воротнику проводит, почти вдоль шеи им царапая, и окончательно укладывает голову на плечо, всем телом ко мне прижимаясь. От неё исходит приятное тепло, аромат шипровых духов — сочетание древесных, землистых и животных нот, от неё веет теми сокровенными воспоминаниями, которые хотелось бы похоронить в заранее отведённой на то могиле. — Ты не против, если я прилягу рядом с тобой? — стёртая красная помада на знакомых пухлых губах — подобие окровавленной пасти зверя. Красный — цвет страсти, эмоций, агрессивной жажды жить, цвет людских внутренностей, попытки обратить внимание, цвет захвата в подчинение. Всегда ли Даша себя с ним ассоциировала? — Если хочешь, — равнодушно выдыхаю в её оголённую кожу. Она спускается ниже и кладёт голову мне на грудь. Длинные каштановые пряди расплавленным шоколадом стекают по белой ткани рубашки. — Я хочу. — Тогда ложись, — под пристальный взгляд Ники приобнимаю осоловелое тело Даши и непринуждённо оставляю лежать руку на её талии. Она почти мурчит, свернувшись на мне комочком. Она победоносно ухмыляется. Теперь никто не сможет сказать, будто имеет против меня то, что я оставил первую любовь свою. Не в этом ли суть?

***

С того момента, как стол становится пустым, убранным, чистым, свободным от посуды, еды, алкоголя и изгрязнившейся скатерти, на него, скрестив ноги, усаживается Ян и с новой для себя высоты взирает на нас, покачивая отяжелевшей кудрявой головой. Проходит ещё часа полтора. — Мне с вами до ужаса скучно, — бредит он и с презрением оглядывает уснувшую на мне Дашу, отключившегося в одном с Глебом кресле Мишу. С какими-то своими благородными замашками вскидывает пышные чёрные рукава и меланхолично подпирает щёку. Усмехаюсь над ним и поднимаю глаза к потолку, на миг вновь задержавшись ими на фаворитной люстре. — Что же нам, в шуты рядиться? — А хоть бы так, — выпаливает в чувствах. Наигранных, смею заметить. — Давайте поговорим о чём-нибудь. Глеб, раскинувшись на мебели так неловко, поперёк буквально, отсутствующим и чрезмерно хмельным взглядом наблюдает за шатающейся тенью собственной руки, которой он бессвязно ведёт из стороны в сторону. — Раз предложил, так начинай, — бросает он резким снежным шариком, только недавно прилетевшим мне прямо в лицо от имени той, кто имел на это полное право. — Ты сам нас сюда позвал, — поддакиваю ему, забавляясь на обидчиво сжавшиеся в немилости губы Яна. — Хорошо, как скажете, — театрально широко разводит руки, после упираясь ими в бока. — Раз я выбираю тему разговора, то вы мне не возражаете. Побеседуем о Достоевском. Как вы считаете, мысль Дмитрия Карамазова о том, что красота — это страшная и ужасная вещь, правдива? Я в напускной задумчивости прикрываю глаза, пальцами поглаживая подбородок, а Глеб, в смятении привстав на локтях, абсолютно беспомощно озирается, вглядываясь во всякую стену оттенка бедра испуганной нимфы. Наш подвыпивший философ продолжает: — Хотя нет, нет, понимаю, тема слишком часто обсуждаемая, необходимо что-нибудь другое, глубинное, — он недовольно клацает зубами. — Как же Иван, который говорит, что нет добродетели, если нет бессмертия, значит, всё позволено. Вы думаете, всерьёз можно поступать в этом случае так, как только вам заблагорассудится? Или тоже не то? Угоднее будет разбирать Алёшу? А дойдём ли мы до женских образов? Чего стоит одна Катерина Ивановна! — и, пошатнувшись на ровном месте, он с непроглядываемой доселе горячностью на бледном лице взирает на меня так покладисто, что сердце неказисто сжимается. Выручает нас всех Ника со скрещёнными на груди руками и вековой усталостью в виде пуще прежнего потемневших синяков под веками. — Приди в себя, — хлёсткой пощёчиной вылетает с её страдальческих губ. — Здесь никто не читал «Братьев Карамазовых». Глеб, благодарственно кивнув, откидывается обратно куда-то в груду конечностей спящего Миши. — Но ты-то читала! — восторженно замечает Ян, тотчас оборачиваясь к ней и склоняясь в опасность себе к самому краю стола. — Читала. — И..? Он преданным щенком, бесконечно влюблённым в свою хозяйку, внимательно разглядывает её персону в ожидании вердикта и готовится чуть ли не в ноги ей падать. — Но из этого не следует, что я буду обсуждать с тобой в двенадцать часов ночи всё, что минуту назад было перечислено. Уж прости, это издевательство. Вид у него такой болезненно-мучительный, что мне становится интересно, почему Ника не смогла проявить к нему жалость и выслушать, поддержать диалог о чём-то, что для него, по всей видимости, нестерпимо важно. Не думал, что она жестока не только по отношению ко мне, но и к нему. Он-то чем подобную неприязнь заслужил? — Так чего же ты хочешь? — спрашивает Ян с неописуемой безысходностью. — Домой. — Мы об этом уже говорили, — на выдохе скулит он. — Машин нет — нет и возможности уехать. Оставайся у меня, пожалуйста, я надеюсь, что тебе здесь уютно и спокойно. Ника, измученно прикрыв лицо рукой, в итоге упирается ею в висок. Готов поспорить, представляет, что там лежит заряженный пистолет. От усталости неосознанно сутулится, сжимается, на глазах помирает. — Ян, я честно тебе скажу, это один из самых худших вечеров в моей жизни, — говорит так затравленно, что мгновенно мне вновь становится совестно за своё поведение. Однако, простите великодушно, почему я должен стыдиться собственных чувств? Перевалившись через весь стол и сценично сузив глаза, как бы выражая весь спектр эмоций шекспировских героев, Ян ядовитым языком язвит мне: — Не моя вина, что кто-то не умеет держать себя в руках. Стараясь не разбудить Дашу, тише обычного парирую и невесомо скольжу ладонью вдоль её спины: — Ты теперь это хочешь обсудить? Достоевский мне нравился больше. По гостиной разносится вымотанный и протяжный вздох Ники. Она его даже не скрывает, молча вслушиваясь в нашу перепалку. — Я думал, тебе больше нравится посягать на чужую невинность, а после делать вид, что ничего не было, — мечтаю, чтобы Ян свалился с этого стола как можно скорее, а то разместился на нём как главное блюдо праздника. Между тем, вздёрнув указательный палец и направив его ровно на меня, он добавляет: — О, и к слову, возвращаться в тот же вечер к бывшей — моветон. Если бы не лежащая на мне Даша, я бы накинулся на него. Поступил бы наверняка глупо, противоречаще и неразумно, абсолютно некстати, взволновав и разозлив каждого, нарушив покой всех, но как же у меня сейчас болит голова, как черепная коробка давит на мозги, как тяжело дышать, как противно от своего же тела, от этой горячей кожи, от трепещущей под ней крови, от громко бьющегося сердца, от подвижных рёбер и раздувающихся лёгких. Если бы не Даша, я бы взорвался. Спасибо ей за то, что хотя бы в этот момент она, пускай и неосознанно, сдерживает меня. Правда спасибо, я ей правда благодарен и, к своему же несчастью, согласен с тем, что это худший вечер в моей жизни. — Погодите! — вдруг вскрикивает Глеб, в который раз приподнимаясь в кресле. Мы немедленно оборачиваемся к нему. — Поговорим о том, что читали все. Что там в последний раз нам задавал Кирилл? «Иуду Искариота», так ведь? Чем не повод для дискуссии? С кротким гневом во взмахе ресниц Ника произносит: — Мы там уже разобрали всё, что только можно было разобрать. И Ян с ней пылко соглашается. — Ну, не знаю, давайте поделимся впечатлениями о прочитанном, даже если повторно, меня же тогда не было с вами, — продолжает он настаивать на своём, выбираясь откуда-то из-под Миши и усаживаясь на самый край кресла, так, что большею частью тела свешивается с его мягкого подлокотника. — Допустим, — охотно поддерживаю его затею и задумываюсь о тех чувствах, которые впервые испытал после занятия в нашем кружке. — Книга на три из пяти, по-моему. С художественной точки зрения Андреев создал неплохое произведение, но с религиозной... Меня до сих пор коробит, что большинство из вас поверили ему и принялись оправдывать Иуду из-за его псевдолюбви к Иисусу. — Псевдо? — охает Глеб. — Разве не так? — нервно заправляю за уши пряди отросших волос. — Написано красиво, не спорю. Некоторые фразы употреблял бы в своей речи до конца жизни. Но мог ли Иуда всерьёз в слезах восклицать, почему его не любит Иисус; мог ли жаловаться об этом Фоме и утверждать, что он, весь из себя смелый и прекрасный, даст ему больше, чем остальные апостолы? Да ему плевать на то было. Ему главное — предать, получить за то деньги, а затем в горе своём убить себя, не выдержав последствий совершённого. — То есть в его предательстве не было никаких чувств, лишь холодный расчёт и собственная выгода? — Я считаю так. Внезапно раздаётся всплеск аплодисментов. Ян, свесив ноги с края стола, хитро на меня взглядывает и манерничает: — Браво! — торжествует он, а я боюсь, что он сейчас своим спектаклем, номером всех разбудит. — Сделал из него ужасного злодея. — Я не прав? Мне возражает Ника, деловито положившая ногу на ногу. — Он был одним из приближённых Христа. Это, знаешь ли, не пустяк. Значит, Иисус в нём что-то увидел, значит, он что-то почувствовал. Иуда не просто вор и предатель, мысли глубже, — в её словах сочится радость для самого дьявола. — Кто бы так поступил, если не он? Во время Тайной вечери каждый апостол спросил: «Не я ли? Не я ли Тебя предам?». И что? Никто бы из них не смог, кроме него, никто. — Этим бы ныне гордиться, — говорю я. — Нам теперь почитать его и преклоняться пред ним? — Нам бы его попросту понять и простить. Такой великий грех, важный и необходимый для всей веры, пал на него. Можно сказать, он почти что избранный. Какая честь предать самого Бога, какая честь стать тем, кто положит начало Его воскрешению. Глеб, окончательно поражённый, поворачивается всем телом к Нике и спрашивает именно у неё, забывая уже и про моё существование, и про мнение моё, будто истину глаголит она, а не я: — Выходит, он принял на себя все злословия и наказания, всю ту чернь, которая проливается на его имя и по сей день, стал козлом отпущения и убил себя лишь для того, чтобы стать избранным и любимым Богом, чтобы доказать хотя бы себе самому, что он его фаворит, что он исключительный среди всех прочих апостолов? Я более не могу выслушивать этот бред, поэтому, отстраняясь от Даши, чтобы приподняться с места, размахиваю руками и краем глаза замечаю, как она всё-таки хмурится во сне, переворачиваясь на другой бок. — Он до сих пор числится в церкви как отвергнутый, и, Боже, вы действительно были бы теми, кто и Каина оправдал бы? Наша дискуссия на этом, естественно, не заканчивается, но после моего хриплого от кашля крика как-то сама собой сходит на нет. Не сразу, постепенно, и это должно было меня обрадовать или хотя бы чуть приласкать вспыхнувшую гордость, однако ровно через двенадцать дней, уже в учебное время, в тот период, когда эта рождественская встреча многими и вовсе позабылась, каждый из нас получил известие. Кто же знал, что ставка Яна и Ники окажется удачной. Догадывался ли кто-нибудь, что в злосчастную третью среду января родители Глеба позвонят мне и на следующий день пригласят на его похороны? Как бы ни старался об этом не думать и какими бы бредовыми не были эти мысли, но мне всё кажется, что в его смерти есть моя вина. Ведь не зря же он решил обсудить ту повесть, не просто так был удивлён отсутствию любви в Иуде. Услышав надрывный голос его матери в трубке телефона, я почему-то первым делом вспомнил, как скоро после драки с Яном в школе начали распространяться слухи об этом происшествии. Некоторые ученики, особенно презирающие наш религиозный кружок, накинулись на него, на репутацию его с исступлёнными возгласами злорадства, приговаривая всякий раз, что так тому «Иуде» и нужно просидеть дома с месяцок. Какое совпадение, что по неведению своему они прозвали его именно так. Но был ли Глеб в действительности им? Избиение товарища — не предательство. Я не знаю всей ситуации, в которую вплетены остальные участники этой проклятой «гексы», и предполагаю лишь, что вина лежит на другом человеке. Из-за кого всё это началось? Что является отправной точкой в нашей истории?