Глава 28. Каллиграфия оставила слишком яркие следы.

— Неужели вы настолько бесстыдные, что даже отвернуться не в состоянии? — прорычал Хуа Чэн, сощурив веки. Вэй Усянь заправил за ухо лезущую в глаза прядь шелковых волос и расслабленно зевнул: — Ой, да кому твой принц сдался? Только мне да и всё. Ха-ха-ха! Лань Ванцзы, в отличие от него, медленно отвернул голову и прикрыл глаза, как и подобает адепту ордена Гусу Лань. Хуа Чэн зло усмехнулся, склонив голову набок: — Слышал когда-нибудь? Слово — как воробей: вырвется — и назад уже не поймаешь. Если продолжишь в том же духе, останешься без языка и, боюсь, больше ничего внятного не скажешь. Вэй Усянь притворно исказил лицо в гримасе ужаса и мигом взобрался на колени Лань Ванцзы, обхватив руками его шею: — Лань Чжань, я только сейчас понял, кто он! Он же... он потомок Сюэ Яна! Точно Сюэ Яна! У них та же манера вырывать языки! Лань Ванцзы вздохнул, открыл веки и посмотрел на Вэй Усяня своими стеклянно-жёлтыми глазами: — Исходя из летописей, у Сюэ Яна не было родни. А если и были, то они уже давно мертвы. — Кажется, твои летописи ошибаются! — взвизгнул Вэй Ин. Однако ни он, ни Ханьгуань-цзюнь абсолютно не волновали Хуа Чэна, который, к слову, решил не обращать внимания на жалкие попытки вывести его из себя. Чуть повернув голову, он ласково спросил: — Гэгэ, ты там как? — Сань Лан... — смущённо прошептал принц. — Я... я всё. Развернувшись всем телом, Хуа Чэн внезапно дрогнул уголком губ, пытаясь сдержать улыбку. Се Лянь перед ним выглядел так очаровательно, что требовалось немало усилий для сдерживания порыва крепко обнять и жарко поцеловать. Нижние одеяния имели глубокий вырез на груди, оголяя светлые ключицы с яркими красными пятнышками недавней страсти. До попадания в Царство Снов, стоит напомнить, что они занимались "каллиграфией" на столе для каллиграфии... Так что неудивительно, почему принц так смутился. Итак, проглотив эту рыбную кость желания, застрявшую в горле, Хуа Чэн расстегнул пояс, снял верхние красные одежды и, сделав знак, чтобы принц поднял руки, пальцы его защёлкали в нетерпении. Се Лянь, от накатившей волны смущения, вспыхнул ещё пуще да гуще, затем потянул ладони вверх, просовывая голову в одежду. Хуа Чэн, помогая ему укутаться в свои одеяния, тихо на ушко нашептал: — Каллиграфия оставила слишком яркие следы. Се Лянь опустил глаза: — И кто в этом виноват? — кротко спросил он, заранее зная ответ. — Не надо было так громко кричать, а мне следовало сдерживаться. Мы, конечно, оба натворили делов, ха-ха. — Всё, Сань Лан, хватит, хватит. — Что, больше не хочешь учить меня каллиграфии? — с двусмысленной улыбкой поинтересовался Хуа Чэн, поправив ворот. — ... Теперь на Хуа Чэне оставались лишь нижние одеяния серого цвета, облегающие и подчёркивающие его подтянутую, мускулистую фигуру. Вэй Усянь, наблюдая, как те закончили шуры-муры и повернулись, присвистнул: — Какие красавчики! И попа на месте, и грудь, ух, конфетки! Хуа Чэн: — ... Се Лянь: — ...