Глава 19. Разоблачение

Мин Гю       Утро в студии Pledis начинается с запаха пота, что пропитал воздух, и кофе, что дымится в бумажных стаканчиках на столе у стены, его горький аромат смешивается с гулом колонок, что всё ещё вибрируют после очередной репетиции. Свет, который бывает в конце мая, льётся через огромные окна, тёплый и яркий, отражаясь от зеркал, что тянутся вдоль стен, и я стою у одного из них, вытирая пот с шеи полотенцем, пока оно не становится влажным и тяжёлым в руках. Хоши валяется на коврике, его грудь вздымается от тяжёлого дыхания, Уджи подкалывает Докёма, который опять запнулся на повороте, его смех звенит над шумом, а Джошуа тихо напевает "Spell", его голос мягкий, как этот свет, что заливает студию, пока он сидит у стены, листая телефон. Эскупс стоит у двери, его руки скрещены, взгляд острый, но он молчит, пока я не слышу шаги за спиной — быстрые, тяжёлые, что режут этот хаос, как нож.       — Мин Гю, ко мне, сейчас же, — голос менеджера врывается в шум, резкий, как хлопок, и я оборачиваюсь, чувствуя, как гнев уже закипает внутри, пока он стоит в дверях, его планшет в руках, брови сведены, а взгляд буравит меня, будто хочет вытрясти правду прямо здесь. Знал, что это произойдет, но удивлён, что потребовалось несколько дней, чтобы его вызвали на разговор. Я бросаю полотенце на сумку, ткань шлёпается с глухим звуком, и иду за ним, мои шаги звучат громче, чем обычно, пока парни замолкают, их глаза следят за мной, но никто не говорит ни слова, только Докём шепчет что-то Уджи, его голос затихает, как этот шум, что стихает за мной. Мы заходим в офис, дверь закрывается с тяжёлым щелчком, и он поворачивается ко мне, его голос взрывается, как сирена, пока он швыряет планшет на стол, экран светится новой фотографией — парк Ёыйдо, я кормил её ттеокбокки, её рука в моей, соус на её губах, что я вытер, её улыбка, что я вижу даже сейчас, и заголовки: "Мин Гю снова с девушкой?", "Разоблачение продолжается".       — Слухи опять растут, Мин Гю! Что это за чертовщина? — кричит он, его пальцы стучат по столу, его лицо краснеет, пока он шагает ко мне, тыча планшетом в воздух, его голос режет, как нож. — Мы только разобрались с тем фото из Каннама, сказали, что это твоя "давняя подруга", и все поверили, а теперь это! Ты кормишь её ттеокбокки на улице, как будто ничего не было! Ты понимаешь, что это значит?       — Что это значит? — огрызаюсь я, мой голос звучит громче, чем его, пока я сжимаю кулаки, чувствуя, как гнев кипит внутри, его слова бьют меня, как молот, что я не могу остановить. — Это значит, что я живу, что я с ней, и я не собираюсь прятаться!       — Ты будешь прятаться! — его голос режет воздух, как стекло, раскалывая остатки утреннего спокойствия. Менеджер делает шаг вперед, его пальцы с силой сжимаются на краю стола, костяшки выбелены напряжением. Вены на шее вздуваются, губы сжаты в тонкую линию, как если бы он силой сдерживал ярость. — Ты хоть понимаешь, что на кону? Ты сам загоняешь нас в ловушку! Если ты не сделаешь ничего, чтобы развеять эти слухи, мы можем понести убытки, Мин Гю! Pledis уже на грани, спонсоры звонят, фанаты в шоке, продажи туров под вопросом! От этого зависит твоя карьера и вся группа! Ты хочешь, чтобы всё, ради чего мы работали, рухнуло из-за того, что ты не можешь держать свои чувства в узде?       — Я устал скрываться, ясно!? — мой голос вырывается, как раскат грома перед бурей, и в тот же миг кулак с силой опускается на стол. Дерево глухо звенит, отдавая болью в суставах, но я едва это чувствую. В груди бушует нечто большее — гнев, боль, страх потерять её. Менеджер дергается от удара, но быстро берет себя в руки.       — Тогда выбирай, — говорит он, его голос становится тише, но холоднее, как этот воздух, что тянется через щель в окне, пока он смотрит на меня, его глаза сужаются, его пальцы стучат по планшету, где фото всё ещё светится. — Или ты успокаиваешь этот шум — даёшь комментарий, делаешь шаг назад, что угодно, — или мы все тонем. Pledis не будет молчать, Мин Гю. Ты не один в этой группе, и твои решения тянут остальных за собой. Это не игра, это бизнес, и ты знаешь, как он работает.       — Я знаю, как он работает, — шиплю я, мой голос срывается, пока я шагаю ещё ближе, мои руки дрожат от гнева, что рвётся наружу. — Но я не машина, чтобы выключать себя по твоему приказу! Ты хочешь, чтобы я сказал, что это опять "подруга"? Чтобы я лгал ей в лицо? Я не могу, и ты это знаешь!       — Тогда подумай о последствиях, — говорит он, и его голос звучит как приговор, пока он откидывается на стул, его пальцы стучат по столу, его взгляд холодный, как этот майский ветер, что тянется через окно. — Если ты не остановишь это, Pledis сделает всё за тебя. Увольнение, штрафы, приостановка — ты готов к этому? Ради неё?       Я открываю рот, но слова не выходят. Они застревают где-то глубоко, завязнув в комке боли, что сдавливает горло. Гнев всё ещё пульсирует в висках, но вместе с ним — страх. Не перед менеджером, не перед фанатами. Страх потерять её. Страх, что если я уступлю, если скажу, что она «просто подруга», то этот момент станет точкой невозврата. Этот шум, что растёт в сети, эта новая фотография, что он тычет мне в лицо… Я разворачиваюсь, хлопаю дверью, её грохот эхом разносится по коридору, пока я иду прочь, мои шаги стучат по полу, как молот, что бьёт по металлу. Он кричит мне вслед: "Это не конец, Мин Гю! Мы ещё поговорим!", но я уже не слушаю, мои мысли тонут в ней — в Эмилии, её улыбке, когда я вытирал соус с её губ, её тепле, что я хочу защитить, пока этот шум, этот гнев, эти слова менеджера всё ещё гудят во мне, как этот майский воздух, что густеет от жары.       Я падаю на коврик в углу студии, мои руки сжимают колени, пока я дышу, пытаясь заглушить этот шум в голове, и слышу шаги рядом — мягкие, но уверенные. Докём опускается на корточки передо мной, и я слышу слабый скрип его кроссовок по полу. Бутылка воды мягко стукается о паркет, тонкие капли стекают по пластику, оставляя влажный след на его ладони. Он смотрит на меня — спокойно, внимательно, и в его взгляде отражается этот самый свет, мягкий, тёплый, но полный понимания.       — Ты выглядишь, как я полгода назад, — говорит он, его голос мягкий, но твёрдый, пока он отпивает воду, его пальцы крутят крышку. — Помнишь, когда слухи про меня и ту актрису разлетелись? Фанаты кричали, что я их предал, половина отписалась, менеджер орал, как сегодня на тебя.       Я киваю, вспоминая, как он молчал тогда, как его смех пропал на недели, пока этот шум не стих, и смотрю на него, мои руки всё ещё дрожат, пока я шепчу: "Как ты справился?"       — Время, — говорит он, и его голос звучит тише, пока он смотрит на меня, его глаза блестят, как этот свет, что отражается в зеркалах. — Я молчал, не отрицал, не подтверждал, и оно само улеглось. Но тебе сложнее, брат, ты не один в этом. Она с тобой, и это видно.       — И что мне делать? — спрашиваю я, мой голос хрипит, пока я думаю о ней, о её тепле, что я хочу защитить, о её голосе, что я хочу слышать, и он кивает, его рука ложится на моё плечо, сжимает его слегка.       — Держись за неё, но дай этому шуму шанс утихнуть, — говорит он, и его голос звучит с теплом, что я чувствую даже через этот гнев, что всё ещё кипит во мне. — Ты сильнее этого, Мин Гю. И мы с тобой, ты это знаешь.       Я киваю, чувствуя, как его слова оседают во мне, как этот свет, что греет мою кожу, и слышу шаги — Хоши и Эскупс подходят, их голоса звучат тихо, пока они садятся рядом, их бутылки воды стучат по полу, капли стекают по пластику, оставляя лужицы, что блестят в этом свете. Хоши смотрит на меня, его глаза блестят любопытством, пока он отпивает воду, его волосы прилипли ко лбу от пота.       — Ты как? Сделали выговор, да? — говорит он, его голос мягкий, но в нём вопрос, что я чувствую, пока он кивает на мой телефон, где всё ещё мигают уведомления — твиты, заголовки, этот шум, что не стихает.       — Да, опять. — отвечаю я, и мой голос хрипит, пока я смотрю на них, мои руки сжимают колени, пока я думаю о ней, о её тепле, что я оставил дома. — Менеджер в ярости, слухи растут, а я... я не хочу её терять.       Эскупс кивает, его взгляд спокойный, но цепкий, как всегда, когда он говорит о серьёзном:       — Мы с тобой, брат, — говорит он, и его голос ровный, как этот свет, что льётся через окна. — Но это риск. Совмещать её и группу — сложно, ты знаешь. Будь готов, что Pledis может не простить.       — Держи голову на плечах, — добавляет Хоши, и его рука хлопает меня по плечу, его пальцы сжимают мою кожу, пока он улыбается, его улыбка кривая, но тёплая. — Мы прикроем, сколько сможем, но ты прав — она того стоит.       Телефон вибрирует в кармане, и я вижу сообщение от Чон Гука — он вернулся в Сеул после съёмок и зовёт встретиться у него. "Приезжай, брат, пива выпьем, поговорим", — пишет он, и я улыбаюсь, чувствуя, как его слова снимают часть груза с плеч.       Я звоню Эмилии, её голос звучит через динамик, мягкий и тёплый, как этот свет, что льётся через окна машины, пока я еду по городу.       — Чон Гук зовёт в гости, — говорю я, и мой голос звучит легче, чем утром, пока я держу телефон у уха, мои пальцы сжимают руль. — Поехали со мной?       — Я в кафе, в центре, — отвечает она, и я слышу шорох её ручки, её голос чуть приглушён шумом кофейни, где она сидит. — Пишу книгу, вдохновение нахлынуло. Езжай, не переживай, я найду, чем себя занять.       — Ты уверена? — спрашиваю я, и мой голос мягче, чем я хотел, пока я думаю о ней, о её руках, что я хочу держать, о её губах, что я хочу целовать.       — Да, — говорит она, и я слышу её улыбку, её тепло через этот шум. — Веселись с Чон Гуком, а я подожду тебя дома.       Я киваю, хотя она не видит, и кладу трубку, её голос звучит во мне, как мелодия, что я не могу выкинуть, пока я еду к Чон Гуку, его квартира в Ханнам-доне встречает меня запахом пива и слабым ароматом его духов, что смешиваются с теплом этого вечера. Он открывает дверь, его улыбка шире, чем обычно, его волосы чуть растрёпаны, пока он машет мне бутылкой пива, её стекло холодит мои пальцы, когда я беру её.       — Давно не виделись, брат, — говорит он, его голос низкий, но тёплый, пока мы садимся на диван, его квартира простая, но уютная, окна выходят на реку, её свет отражается в стекле, пока он открывает пиво, пена шипит, оставляя следы на столе. — Рассказывай, что у тебя творится?       Я отпиваю пиво, его вкус горчит на языке, и рассказываю — о слухах, что растут, как этот шум за окнами, о фото из Каннама и из парка Ёыйдо, что разлетелись по сети, о том, как фанаты узнали её, о менеджере, что кричал на меня утром, о ней, о её тепле, что держит меня здесь. Он слушает, его глаза блестят, пока он кивает, его пальцы крутят бутылку в руках, и он улыбается, его улыбка чуть кривая, но искренняя.       — Вы, чёрт возьми, смелые, — Чон Гук качает головой, его губы растягиваются в усмешке, но в голосе слышится не только восхищение — там есть и тревога. Он медленно крутит бутылку в руках, наблюдая, как пена оседает на стекле. — Но этот шум... он может не просто сожрать. Он может проглотить и не выплюнуть.       Я киваю, чувствуя, как его слова оседают во мне, и он хлопает меня по плечу, его рука тёплая, пока он встаёт, берёт телефон и говорит:              — Давай эфир запустим, как раньше, поболтаем с фанатами.       Я соглашаюсь, пиво греет меня изнутри, и мы садимся у стола, его квартира наполняется мягким светом заката, что льётся через окна, отражаясь в стекле бутылок, что уже собираются на столе. Он ставит телефон на подставку, камера включается, свет экрана отражается в наших глазах, и он машет в объектив, его голос звучит громче, чем обычно: "안녕하세요, ARMY и Carats, это Чон Гук и Мин Гю! Давно не виделись, давайте поболтаем!"       Фанаты подключаются быстро, их комментарии летят по экрану, как искры — "Мин Гю, ты красавчик!", "Чон Гук, как дела?", "Где вы были?", "Вы вместе пьёте?" — и я улыбаюсь, отпивая пиво, его холод стекает по горлу, пока Чон Гук смеётся, его рука хлопает по столу, чуть не роняя бутылку, и он читает вслух: "Чон Гук, спой что-нибудь!"       — Только если Мин Гю споёт со мной, — говорит он, его глаза блестят, пока он смотрит на меня, и я качаю головой, мой смех звенит над шумом эфира, пока фанаты пишут: "Да, Мин Гю, спой!", "Spell, пожалуйста!"       — Я не в голосе, — говорю я, и мой голос звучит мягче, чем я хотел, пока я отпиваю пиво, его пена оставляет след на губах, и Чон Гук наклоняется ближе, его плечо касается моего, пока он читает следующий вопрос: "Мин Гю, как прошёл твой день?"       — Шумно, — отвечаю я, и мой голос звучит с лёгкой насмешкой, пока я думаю о менеджере, о его криках, о этом шуме, что растёт в сети, и фанаты пишут: "Что случилось?", "Ты в порядке?", "Это из-за слухов?" Я улыбаюсь, качаю головой, и Чон Гук берёт слово, его голос звучит громче: "Давайте лучше про еду поговорим, что вы сегодня ели?"       Комментарии взрываются — "Рамён!", "Кимчи!", "Пиццу!" — и он смеётся, его смех звенит, как этот свет, что отражается в окнах, пока он говорит       — Мы тут с пивом, но я бы не отказался от ттеокбокки.              Я киваю, представляя её, как она ела ттеокбокки вчера, её пальцы, что касались моих, её тепло, что я хочу чувствовать прямо сейчас, и фанаты пишут: "Мин Гю, ты любишь острое?", "Чон Гук, готовь для нас!"       Эфир длится уже час, пиво холодит мои пальцы, пока я читаю комментарии, и Чон Гук наклоняется ко мне, его голос звучит тихо у моего уха, почти шёпотом: "Эмилия смотрит". Я замираю, мои глаза находят экран, где её имя мелькает среди зрителей — "emiliawrites" среди сотен ников, — и моё сердце бьётся быстрее, пока он смеётся, его смех звенит над шумом эфира, его рука хлопает меня по спине, чуть сильнее, чем надо, пока я смотрю на телефон, шокированный, но стараюсь скрыть это, мой взгляд мечется между экраном и его лицом, пока он шепчет: "Расслабься, брат, она тут".       Фанаты пишут быстрее — "Мин Гю, что с тобой?", "Почему ты замолчал?", "Чон Гук, что ты сказал?" — и я улыбаюсь, качаю головой, мой голос звучит чуть громче, чем нужно: "Всё нормально, просто пиво холодное!" Чон Гук ржёт, его рука тянется за новой бутылкой, пока он говорит: "Давайте ещё вопросы, что вы хотите знать?"       Комментарии летят — "Мин Гю, у тебя есть девушка?", "Это твоя девушка на фото?", "Чон Гук, ты одинок?" — и я чувствую, как его взгляд скользит ко мне, его брови чуть приподнимаются, пока он отпивает пиво, оставляя мне отвечать. Я сжимаю бутылку, её стекло холодит ладонь, и говорю, мой голос звучит твёрже, чем я хотел:       — Нет, я ни с кем не встречаюсь, — слова вырываются быстро, пока я смотрю в камеру, мои пальцы сжимают бутылку сильнее, и я думаю: "Надеюсь, ей не больно", надеюсь, что она понимает, что это ложь для них, для этого шума, что я не могу сказать правду здесь, перед тысячами глаз, что ловят каждое моё слово, даже если она знает мой язык лучше, чем я думал, даже если она слышит меня через этот экран, что разделяет нас, пока фанаты пишут: "Ооо, Мин Гю свободен!", "Чон Гук, а ты?", "Мы верим тебе!".       Чон Гук наклоняется ко мне, его голос громче: "Я тоже одинок, ARMY, не переживайте!" — и фанаты взрываются — "Лжец!", "Мы хотим правду!", "Вы слишком красивые, чтобы быть одни!" — и он смеётся, его смех звенит, пока он хлопает меня по плечу, его пальцы сжимают мою кожу, и говорит: "Давайте лучше про музыку, что вам сыграть?"       Телефон вибрирует в кармане, и я вижу её голосовое сообщение, мои пальцы дрожат, пока я прижимаю телефон динамиком к уху, включаю его тихо, подальше от микрофона, её голос звучит в ухе: "사랑해" (saranghae), "Я люблю тебя", мягко, чуть хрипло, и тепло разливается во мне, как это пиво, что я пью, как её тепло, что я знаю лучше всего. Я не могу сдержать глупую улыбку, что растягивает мои губы, мои глаза блестят, пока я смотрю в стол, чувствуя, как её слова греют меня, и понимаю, что она слышала всё — мои слова, мой голос, мою ложь, — и всё равно поддерживает меня, её любовь сильнее этого шума, что я пытаюсь заглушить. Чон Гук замечает это, его взгляд скользит ко мне, его брови приподнимаются, и он шепчет, прикрыв рот рукой, чтобы микрофон не поймал: "Ты как кот, что сметану нашёл, успокойся!"       Я давлюсь смехом, мой взгляд мечется к нему, пока он ухмыляется, его глаза блестят, и я шепчу в ответ: "Заткнись, она лучше твоего пива", — и он ржёт тише, его рука хлопает по столу, чуть не роняя бутылку, но в эфире он говорит громче:       — Так, фанаты, давайте про татуировки, что вы думаете о моих? — и комментарии взрываются — "Покажи!", "Классные!", "Мин Гю, сделай тату!" — пока я смотрю на него, его улыбка шире, чем обычно, и думаю, что с ней я могу всё — даже этот эфир, даже эту ложь, что я сказал, чтобы защитить нас, даже этот шум, что всё ещё гудит за экраном, пока её "saranghae" звучит во мне, как мелодия, что я не могу выкинуть.       Ночь обволакивает меня в квартире, и я лежу на кровати, её тело греет меня, её рука на моей груди, мои пальцы переплетены с её, пока я смотрю на неё, её волосы падают на лицо, её дыхание ровное, как этот свет, что льётся через шторы от фонарей за окном. Я тяну её ближе, мои руки обхватывают её талию, притягивая её к себе, и я целую её, мои губы находят её с той нежностью, что я чувствую каждый день, её руки скользят по моей спине, прижимают меня к ней, пока я не шепчу: "내 사랑" (nae sarang), "Моя любовь", мой голос звучит тихо, как этот шёпот ночи, что обнимает нас, и она улыбается, её губы касаются моего подбородка, её тепло успокаивает меня, как этот город, что стихает за окнами.       Я думаю о слухах, что растут, как этот шум, что я слышал в эфире, о фото, что разлетелось по сети, о криках фанатов, что поймали её вчера, и надеюсь, что они утихнут, что эта ложь, что я сказал, даст нам время, даст нам шанс быть собой, даже если этот мир ищет нас. Она стоит этого — её тепло, её голос, что сказал мне "saranghae", её любовь, что я не отдам никому, даже этому шуму, что пытается нас найти, даже этим камерам, что ловят нас, их вспышки — ничто против её рук, что держат меня, её губ, что находят мои, её тепла, что я знаю лучше всего.