III

«Как только грех становится их выбором, они прячутся во тьме».

Лиза Теркерст, «Прощая то, что невозможно забыть»

      Жизнь на уединённом острове всегда таит в себе сложный переплёт плюсов и минусов.       Куда бы она ни пошла, её повсюду окружают знакомые места и лица, давно ставшие неотъемлемой частью её жизни. На этой отдалённой скале не осталось ни одного человека, с которым она не обменялась бы хотя бы парой слов. Скромные размеры поселения рождают крепкую, почти семейную близость, и Гермиона очень дорожит этим. Однако невозможность побыть наедине с собой, ощутить полную внутреннюю свободу постепенно становится для неё тяжким бременем.       В своём скромном одеянии, почти полностью скрывающем тело, она — сестра Гермиона, бенедиктинская монахиня, посвятившая жизнь смирению, молитве и отречению от мирских излишеств. Но под строгой тканью скрывается и другая женщина: женщина с горделивым сердцем и жаждой признания, таящая в себе недобрые и запретные помыслы.       Почему уединение позволено именно ей? Другие сёстры обретают покой в общении друг с другом, склоняя колени на церковных скамьях. А ей необходимо оставаться в полной тишине, чтобы задуматься о своём предназначении и обратиться к Богу. Она просто неспособна погрузиться в молитву, когда рядом есть кто-то ещё. Глубокое недоверие, пустившее корни ещё в детстве, стало неотъемлемой частью её самой.       Гермиона знала, что некоторые из сестёр слышали о её жизни до аббатства, но открыться полностью, рассказать о грязном сердце, осквернённом теле и смятенном разуме, она никогда не осмеливалась. Её приход в монастырь не был проявлением истинной веры, а лишь отчаянной попыткой найти убежище, место, где её примут и где она могла бы почувствовать себя частью чего-то большего. Они никогда не узнают её настоящей, не примут ту, кем она была… и кем остается в глубине души.       Иногда ей кажется, что было бы легче вовсе не родиться. Тогда не пришлось бы нести этот тяжкий груз и становиться обузой для окружающих.       В такие дни её молитва длится дольше обычного. Она просит прощения за тёмные мысли и молится о силе устоять перед ними. Внутренним чутьём она знает: никто не будет по ней тосковать. Всё могло бы завершиться просто, одним шагом в бездну. Ветер порой налетает с такой яростью, что кажется, будто ещё миг — и земля исчезнет из-под ног.       — Сестра Гермиона.       Глубокий мужской голос пронзает тишину, подобно электрическому разряду, побежавшему от основания позвоночника до кончиков пальцев, оставив после себя лишь дрожь и лёгкое, почти неосязаемое покалывание. Мрачные мысли рассеиваются мгновенно, словно их смёл внезапный порыв ветра. Она отрывает взгляд от темнеющей бездны у остроконечных скал и обращает его к источнику звука. В редеющем вечернем свете фигура отца Снейпа выглядит ещё более зловещей, а резкие черты его лица проступают особенно чётко на фоне сгущающихся теней.       Именно его она старательно избегала все последние дни.       Неужели он следил за ней? Приезжий священник пребывал здесь уже почти две недели, но до сего момента не удостоил её ни единым словом. Если и появлялся поблизости, то всегда соблюдал почтительную дистанцию. И именно за эту редкую передышку, за возможность вдохнуть полной грудью, без тревожного напряжения, что неизменно охватывает её при попытках избежать его общества, она была ему благодарна. Но несмотря на внешнее спокойствие, мысли о нём цепко держались на периферии сознания.       Каждую ночь его образ преследовал её…       В общих залах её взгляд невольно искал его.       Она прикасалась к собственному телу, думая о нём, и её тут же охватывал тяжёлый, неумолимый стыд.       Теперь же она стояла всего в нескольких шагах от него, закутавшись в тяжёлую шаль под его пристальным и пронизывающим взглядом. Тревожные мысли не оставляли её: что если он способен распознать в ней грешницу одним лишь взглядом? Что если он поймёт, насколько она отдалилась от образа той смиренной и преданной Богу женщины, кем она поклялась быть?       Щёки вспыхивают жаром, несмотря на пронизывающий холод вокруг.       — Отец, — произносит она сдержанно, пытаясь подавить дрожь, подступающую к голосу.       Он приближается на шаг, и ей требуется колоссальная воля — не отступить и одновременно не броситься к нему, не в силах понять, что пугает сильнее. Сейчас она не уверена, куда поведёт дрожащее тело: прочь, ведомое страхом, или вперёд — к запретному, манящему и опасному. Она чувствует себя разбитой, растрёпанной, словно её обычно трезвый ум выдернули с корнем, оставив лишь слабость и обнажённую уязвимость.       — Эти скалы довольно уединённы и опасны для таких прогулок в одиночестве, не находите? — протягивает отец Снейп. Проклятая бровь взмывает вверх, и она тут же внутренне корит себя за то, что находит в его самодовольстве… что-то притягательное.       — Я прихожу сюда каждый вечер уже много лет, — отвечает она, натягивая шаль плотнее, словно пытаясь укрыться не только от холода, но и от его взгляда.       — И вас совсем не тревожит погода? — медленно спрашивает он. — А если камни обрушатся, и вы останетесь здесь одна, без возможности выбраться?       — Если такова воля Господа, — отвечает она с лёгкой ухмылкой, — мне останется лишь смириться.       Он долго смотрит на неё, и она невольно задаётся вопросом — не прозвучал ли её ответ слишком дерзко? Но он отворачивается, переводит взгляд на бескрайние нагромождения скал и море, тянущееся до самого горизонта, — и она с облегчением выдыхает. Может, он действительно пришёл просто полюбоваться видом? Возможно, её тревоги, осторожность и желание избегать его — всё это было напрасно?       Впрочем, это было бы слишком характерно для неё — усматривать угрозу даже там, где её вовсе нет.       Отец Снейп действительно кажется благочестивым и преданным своему служению — человеком Божьим, трудолюбивым и сдержанным. Возможно, жизнь в уединении исказила её взгляд на окружающих. Раньше она была уверена, что умеет разбираться в людях, но теперь всё чаще ловит себя на мысли, что возможно, она вовсе не так проницательна, как думала, и куда хуже понимает человеческую природу, чем ей казалось.       Порыв ветра с новой силой хлещет по утёсу, и она едва не выпускает шаль — ещё немного, и её точно унесло бы в бездну. К счастью, эта часть берега укрыта грядой более высоких скал, иначе в особенно бурные дни ветер мог бы унести и её саму. Бросив на него косой взгляд, Гермиона задумывается уйти пораньше и вернуться в аббатство. Но едва она принимает это решение, мужчина вновь нарушает тишину.       — Вы избегали меня всю неделю, сестра, — говорит он тихо, но без тени сомнения в голосе.       Она замирает, словно в груди оседает тяжесть, гнетущая и неподвижная, сковывающая дыхание и проникающая в самое сердце. Значит, пряталась далеко не так умело, как думала. Глупо было надеяться, что этот священник окажется таким же деликатным, как отец Терренс.       Гермиона выдыхает, осознав, что всё это время задерживала дыхание. Повернувшись к нему, она тут же осознаёт свою ошибку — едва их взгляды пересекаются, сердце с грохотом учащает биение.       Этот темноволосый мужчина — словно олицетворение соблазна: губы с лёгкой насмешкой, выразительные скулы и длинный, властный нос. Его резкость и непреклонность сочетаются с непреодолимой притягательностью. Она не в силах оторвать от него взгляда. И по тому, как он смотрит сейчас — спокойно и проницательно — становится ясно: прятаться больше нет смысла.       — Я не избегала вас, отец, — лжёт она, сохраняя спокойствие в голосе, надеясь, что он примет это на веру и не станет копать глубже.       — Ложь — это грех, девочка, — произносит он спокойно, взирая на неё свысока из-под мрачных бровей.       Она прикусывает нижнюю губу. Наверное, это и есть ад, думает она, отводя взгляд и опуская его вниз. Солнце уже скрылось за горизонтом, но ночное небо, залитое сиянием полной луны, по-прежнему озаряет пространство своим холодным блеском.       Тихий, судорожный вдох рвётся из её груди, когда мужчина внезапно сокращает расстояние между ними и резко хватает её за подбородок, заставляя поднять голову и встретиться с его взглядом. Длинные пальцы крепко впиваются в её кожу, вызывая почти болезненное напряжение в шее. Он стоит слишком близко. Дыхание становится прерывистым, изо рта вырывается тёплый пар, мерцающий в ледяном воздухе. Никогда прежде она не ощущала себя столь уязвимой перед другим человеком — даже в те редкие и неловкие моменты юности, когда позволяла мальчишкам быть к ней ближе, чем следовало.       В этом священнике — в этом мужчине — нет ни капли мальчишества.       Его тело было стройным и натянутым, но в каждом движении скрыта непоколебимая сила — прочная, словно высеченная из камня. Её губы невольно приоткрываются, а на языке уже вертятся оправдания. И вдруг в голову врывается мысль: может, именно он и есть её наказание. За все хитрости, за притворство, за ту грязь…       Однако слова не успевают сойти с её губ — их заглушают чужие, властно накрывшие её собственные. Тонкие, непреклонные, они лишают её голоса и воли, поглощая любое возражение ещё до того, как оно успевает обрести форму. Поцелуй отца Снейпа резок и почти болезненный, его неровные зубы цепляются за её губы, пока он по-прежнему крепко держит её за подбородок. Она должна оттолкнуть его — отвергнуть, осудить, — но именно этого она и ждала. Боялась. Хотела.       Вместо протеста она тихо всхлипывает прямо ему в губы, безвольно отдаваясь этому мгновению.       Её пальцы по-прежнему цепко сжимают шаль, но с каждым шагом отца Снейпа они постепенно разжимаются — и тяжёлая ткань с приглушённым шелестом опадает к ногам. Мужчина прерывает поцелуй и слегка отстраняется, давая возможность заметить, как его губы — тонкие, обычно бескровные — налились тёмным цветом, резко выделяясь на фоне бледной кожи.       — Будь ты проклята, — вырывается из него хриплый, срывающийся голос — совсем не тот ровный, тягучий тембр, к которому она уже привыкла.       — Что я…       Он прерывает её новой вспышкой жадного поцелуя, ослабляя хватку на подбородке лишь для того, чтобы охватить её лицо ладонями. Его язык — дерзкий, требовательный — вторгается в её рот, переплетаясь с её собственным. С губ срывается стон, который она судорожно пытается подавить, ошеломлённая откровенностью своей реакции. Они уже переступили границы, данные обеты рассыпались прахом, но у неё нет ни желания, ни сил остановиться. Потому что, на самом деле, она хочет этого. Хочет его. И, судя по всему, он хочет её не меньше.       Гермиона не сразу замечает, как он подталкивает её к ближайшему выступу, пока острые края камней не впиваются в ягодицы сквозь тонкую ткань. Его руки жадно обхватывают её бёдра — и в следующий миг, не прилагая усилий, он поднимает её и усаживает на холодный, шероховатый камень. Сам же, не отводя взгляда, занимает место между её раздвинутых ног.       — Я… мы… Отец, это… неправильно, — выдыхает она с робкой запинкой, будто сама не верит своим словам. Но всё же упорно продолжает, цепляясь за призрачное чувство долга: — Нам… нужно остановиться.       Он молчит, лишь пристально смотрит на неё — долго и тяжело, словно пытаясь проникнуть в саму её суть. Но отступать не собирается. Напротив, его ладони мягко ложатся на её колени и неспешно раздвигают их шире, впуская его всё ближе — до неприличия близко. Когда он снова наклоняется, его губы находят её, и на этот раз она уже не пытается обманывать ни себя, ни его. Отвечает жадно, как если бы этот поцелуй был её единственным глотком воздуха.       Ткань её туники и скапулярия медленно поднимается между бёдер, и когда отец Снейп прижимается к ней плотнее, она ощущает — даже сквозь несколько слоёв одежды — как явственно обозначился контур его возбуждения. Святая Матерь Милосердия… Как давно она не позволяла себе извиваться в чужих объятиях без стыда и страха осуждения.       Ей следовало бы испытывать больше стыда — больше тревоги — от того, как сильно она возбуждена, ощущая, как влага пропитывает тонкую ткань между ног. Но он не оставляет ей времени на покаяние: его руки резко задирают тунику, собирая ткань на бёдрах и обнажая её перед пронизывающим холодом ветра.       — Вот это да, сестра, — говорит он низко, с хрипотцой, от которой по спине пробегает дрожь. — Ты вся промокла.       Щёки вспыхивают жаром.       — Отец, я…       — Скажи мне, сестра, — произносит он медленно, почти шёпотом, пока его ледяные пальцы скользят по внутренней стороне её бёдер, — ты когда-нибудь прикасалась к себе? Доставляла себе удовольствие?       Её нижняя губа едва заметно дрожит.       — Я дала обет…       — Я спрашивал не об этом, — резко перебивает он, стягивая с неё трусики.       — Да, — выдыхает она, и дыхание тут же сбивается, когда её самое сокровенное оказывается обнажённым под его пристальным взглядом.       — Ты когда-нибудь трахалась с кем-нибудь раньше? — спрашивает он тихо, медленно проводя длинными пальцами по её влажным складочкам.       Ей приходится собрать всю силу воли, чтобы не раствориться в его жадных и властных прикосновениях — тех, в которых таится ненасытное стремление к большему. Но терпение вознаграждается уже в следующее мгновение: его палец медленно проникает внутрь, вызывая волну томительного, почти болезненного блаженства. Её глаза закатываются, губы приоткрываются в беззвучном стоне, а дыхание сбивается на прерывистые, сдавленные вздохи, пока он мучительно медленно проникает в неё.       — Отвечай, — вновь требует он.       — Давно, — выдыхает она, — ещё до того, как я переступила порог церкви… о-ох! — стоны вырываются невольно, когда он осторожно вводит второй палец, медленно растягивая внутренние стенки.       — Хорошо.       Он плавно извлекает пальцы, не позволяя успеть ощутить пустоту от их исчезновения. Едва она успевает прийти в себя, отец Снейп уже опускается на колени, направляя внимание к её наиболее чувствительным зонам. Прежде чем она успевает что-либо сказать, его пальцы нежно раздвигают складки, а язык медленно и тщательно исследует путь от влажного входа к клитору.       Крик наслаждения отдаётся эхом среди холодных камней, и она прикусывает внутреннюю сторону щеки, стараясь подавить порывистые звуки. Пальцы вцепляются в шероховатую поверхность, словно боясь потерять опору.       Звуки, с которыми он дарит ей наслаждение, влажны и непристойны — в этом безудержном слиянии она чувствует невыносимое возбуждение, жгуче переплетённое со стыдом. Пальцы дрожат от желания зарыться в его жёсткие, чёрные пряди, но она не осмеливается ослабить хватку — слишком велика опасность соскользнуть и рухнуть вниз.       — Господи… — вырывается из её губ, когда пальцы вновь погружаются внутрь, а язык с острым и неумолимым усердием продолжает ласкать клитор, сводя с ума беспощадной тщательностью.       И, должно быть, она действительно сходит с ума — раскрасневшаяся, в испарине, с озябшими ногами и жгучим пламенем, разгорающимся внизу живота, пока он неумолимо продолжает терзать её языком и ласкать пальцами, ведя к неизбежной вершине. Всё внутри напрягается, словно туго взведённая пружина, готовая в любой момент разжаться.       — Кончи для меня, сестра, — шепчет он в её лоно, усиливая давление острым языком.       И она поддаётся. Вспышки света разлетаются за закрытыми веками, словно искры, вспыхивающие над тлеющими углями. Бёдра дрожат, непроизвольно тянутся вперёд, навстречу ему. Его рот смягчается, когда он медленно извлекает пальцы из её ещё трепещущей и сжимающейся плоти.       Всё ещё дрожа от пережитого, Гермиона медленно открывает глаза и опускает взгляд на мужчину, всё так же стоящего перед ней на коленях. Его тёмные глаза горят хищным блеском желания, а губы и подбородок влажно сверкают от её соков. Но едва туман наслаждения начинает рассеиваться, её охватывает внезапная волна паники.       — Я…       Её руки инстинктивно тянутся к подолу туники, нервно одёргивая ткань — будто этим можно стереть след произошедшего. С трудом соскальзывая с камней, она едва удерживается на подгибающихся ногах. Отец Снейп медленно поднимается, и в её сознании гулко отзывается одна единственная мысль — бежать. Бежать, пока всё не зашло ещё дальше, пока между ними не произошло нечто окончательно необратимое.       Охваченная паникой, Гермиона пятится прочь, торопливо направляясь к аббатству.       — Прошу прощения, — говорит она, голос едва слышен и дрожит. — Я… прошу прощения.       Развернувшись, она стремительно удаляется — босые ступни касаются холодной земли, волосы разлетаются по лицу под порывами ветра, а пульс громко стучит в висках. Лишь когда до аббатства остаётся всего несколько шагов, её словно окатывает ледяной волной: у скал остались платок… и нижнее бельё.       У отца Снейпа.       Решив не искушать судьбу, Гермиона добирается до своей кельи и, захлопнув за собой дверь, обессилено прислоняется к ней. Знобя от холода и внутренней дрожи, она медленно сползает на пол, прижимая колени к груди. К горлу подступает тошнота. От холода, вины и горького осознания произошедшего.       Она подносит дрожащую руку к губам — на коже ещё теплится едва уловимый след его поцелуев, а между ног продолжает саднить от глубины его проникновения.       — Господи, помилуй мою душу, — тихо шепчет она в холодной, мрачной комнате.

***

      На алтарь падает яркий луч света.       Сегодня плотная пелена облаков, висевшая над небом несколько дней, наконец рассеялась — и теперь, казалось, насмехается над ним. Он всегда оставался скептиком, несмотря на веру и преданность церкви, воспринимая теологию скорее как интеллектуальную дисциплину, нежели путь к благодати. Более суеверный священник, возможно, встревожился бы: столь явное отсутствие кары означало лишь одно — Бог отвернулся.       Северус же убеждён, что Он просто выжидает. За последнюю неделю он согрешил больше раз, чем способен пересчитать на пальцах обеих рук — и расплата неизбежно наступит. Он не может вечно сидеть, выжидая, в какой именно форме она придёт и сколько времени Ему потребуется, чтобы обрушить наказание на его голову.       В тот самый миг, когда Северус размеренно шествует по святилищу, держа в руках потрёпанный том Писания, в глубине его брюк покоятся тонкие хлопковые трусики. Вряд ли такое поведение можно назвать проявлением искреннего раскаяния. И всё же, несмотря на присущую ему дерзость и непочтительность, он посвящает этот день размышлениям — читает, молится, бесцельно бродит между колоннами.       Он взывает к Богу, но в ответ царит молчание.       Бо́льшая часть этой работы — призвание, требующее крепкой веры, и долгие годы он действительно верил — порой пылко, порой с трудом. Сейчас же он уверен лишь в одном: если ему и суждено гореть в аду, то лишь за то, что осмелился прикоснуться к сестре Гермионе.       Не то чтобы маленькая монахиня особо сопротивлялась.       Прошлой ночью он вновь возвратился к утёсам, сжимая в ладони её шаль — ту самую, что она поспешно уронила вместе с трусиками, торопливо спасаясь бегством. Иллюзий встретить её здесь снова он не питал. С тех пор она тщательно избегала его, но вместо раздражения в его душе поселилось глубокое любопытство.       Интересно, надолго ли хватит её сопротивления.       Остановившись у кафедры, Северус опирается на неё, погружённый в воспоминания о событиях двух прошлых вечеров. Всё это по-прежнему кажется лихорадочным сном — наваждением, рождённым воспалённым сознанием. Но он знает: это происходило наяву. Он помнит вкус её губ, прерывистое дыхание, сдержанные стоны — и то выражение на лице, когда она достигла вершины под его языком и пальцами.       После того как она оставила его, Северус был слишком самодоволен, чтобы всерьёз задуматься о том, что остался сексуально неудовлетворённым. Прямо на скалах он довёл себя до разрядки, затем привёл в порядок одежду, застегнул брюки и подобрал её забытые вещи.       Северус раздражённо цокает языком, когда член болезненно упирается в переднюю часть брюк. Торопливо поправляя плотную ткань, он с непреклонной волей проглатывает внутренний протест и отказывает себе в малейшем послаблении. Сейчас не время поддаваться ребяческим прихотям собственного тела.       Возможно, ему следовало бы насторожиться — эта женщина способна разрушить его планы на повышение, подставить так, что он потеряет должность и будет выслан. Но он в этом сомневается. Напротив, ему всё больше кажется, что именно она, куда сильнее, чем он сам, заинтересована в том, чтобы всё осталось в тайне. И если правда когда-либо всплывёт на свет, её охватит мучительный стыд.       Хотя, возможно, глупо с его стороны питать такие надежды.       Времени на размышления ему не оставили — тишину внезапно нарушает отец Терренс, нелепо просунувший голову в двери церкви. Несмотря на его недалёкость, Северус испытывает почти благодарность за отсутствие у младшего священника проницательности. Бояться человека, который едва справляется с проповедью и путается в собственных книгах, попросту бессмысленно. Он отлично знает, что истинное благополучие аббатства держится прежде всего на Минерве и других монахинях.       — Присоединитесь к нам за обедом, отец?       Северус качает головой:       — Не сегодня.       Он давно потерял аппетит, а если бы и чувствовал голод, всё равно бы постился в знак покаяния.       Когда солнце окончательно скрывается за горизонтом и сумерки окутывают церковь, Северус зажигает лампы и расставляет по залу свечи. Позже он, вероятно, пожалеет, что осветил всё помещение: свечи быстро догорят, а тяжёлый аромат воска едва ли поможет сосредоточиться. Но сейчас этот мягкий, тёплый свет создаёт иллюзию уюта и чьего-то молчаливого присутствия — единственное, что хоть немного отвлекает его от мыслей, терзающих разум.       Вскоре усталость берёт верх, и он опускается на колени между скамьями — как простой прихожанин. Сплетя пальцы, Северус кладёт руки на деревянный поручень и закрывает глаза. Молитва даётся с трудом: каждый раз, когда он пытается сосредоточиться, разум упрямо уводит его прочь от раскаяния — к глазам цвета мёда, к россыпи веснушек на щеках… и к той самой сладкой греховности, какую ему довелось познать.       Ему действительно пора уехать — и чем скорее, тем лучше. Пока ещё не поздно остановиться, пока он не зашёл слишком далеко.       Северус начинает выстраивать планы, твёрдо намереваясь как можно скорее покинуть аббатство и этот крошечный остров — прежде чем искушение окончательно погубит не только его, но и её. Если удастся вырваться, он вновь обретёт контроль над собой, продолжит служение в других общинах, достигнет звания Архиепископа — и тогда последние две недели обернутся не более чем досадной помаркой в его биографии.       Такова была его жизнь до того, как он посвятил себя церкви. Теперь он почти не вспоминает то прошлое — разве только если кто-то случайно не пробудит эти воспоминания. И он уверен, что эта страница его жизни исчезнет так же бесследно, как и наступила.       Он ощущает, как рядом мягко прогибается подушка под чужим весом, и в следующее мгновение его окутывает знакомый аромат. В груди поднимается острое, неприятное чувство — сердце начинает сбиваться с ритма, ладони покрываются липким потом. По привычке он подавляет эти эмоции — те чувства, которые не хочет признавать и старается спрятать вместе с воспоминаниями о жизни, что была до посвящения церкви.       Северус медленно открывает глаза — и замирает. Рядом, на коленях, стоит сестра Гермиона, руки её сложены в молитве, а пальцы крепко сжимают чётки, опираясь на перила. Каштановый локон выбился из-под складок туники, и он едва заметно усмехается.       Такая ахуенно красивая.       Богохульства, что пульсируют в его голове и срываются с губ без удержу, лишь добавляют к длинному списку причин, по которым ему так необходимо уехать отсюда.       — Знаю, что не должна быть здесь, — тихо начинает она, несмотря на то, что в церкви они одни. — Но думаю, мне нужно кое-что прояснить.       Северус приподнимает бровь:       — И что же, сестра?       Она поворачивается к нему, и на её лице вновь появляется тот самый упрямый изгиб подбородка. В последние дни она была так замкнута и застенчива, что он почти забыл о том своенравии, которое изначально привлекло его внимание.       — Просто хочу, чтобы вы знали: я никому не расскажу о том, что произошло, — говорит сестра Гермиона, и он замечает, как румянец медленно поднимается к её скулам. Она на мгновение замолкает, сглатывает и продолжает: — У нас у обоих есть цели, и мне кажется, наши жизни не должны разрушиться из-за этой… ошибки.       Северус вынужден признать, что в глубине души его действительно согревает мысль о собственной правоте.       — Есть ли что-то ещё, что хочешь добавить? — лениво протягивает он, не скрывая лёгкой улыбки в голосе.       — Да, — отвечает она, глубоко вздохнув. — Думаю, до вашего отъезда нам лучше не разговаривать и вообще держаться подальше друг от друга.       Северус несколько мгновений пристально всматривается в неё, и между ними повисает неловкое молчание. К её чести, она не отводит взгляда, и он замечает едва заметную морщинку меж её бровей — словно она изо всех сил борется с собственной неуверенностью.       Храбрая маленькая монахиня.       Он не может не восхищаться её упорству, но именно это перечёркивает все его сегодняшние усилия.       — И к чему всё это? — спрашивает он, внимательно глядя на неё.       — Что вы имеете в виду? — в её голосе звучит искреннее недоумение, а брови сдвигаются ещё плотнее.       — Мы будем избегать друг друга, — говорит он тихо, — но разве это что-то изменит? Я до сих пор ощущаю твой вкус… Уже заставив тебя кончить — губами, языком, между…       — Не говорите этого, — перебивает она, мольба звучит в её голосе и отражается в глазах. — Мне и так слишком тяжело помнить… Прошу вас, отец, давайте положим этому конец. Я так хочу верить, что ещё могу найти свой путь.       Его гордость могла бы быть уязвлена, не будь он внимателен к едва заметным переменам в её дыхании и расширяющимся зрачкам. Вместо того, чтобы разозлиться на её вину и стыд, он спокойно опускает руку в карман и извлекает оттуда маленькие хлопковые трусики — лёгкий лоскуток ткани едва держится на кончиках его пальцев. Её глаза округляются почти до комичности, и как только первый шок отступает, она бросается вперёд, пытаясь выхватить их из его руки.       — Не думаю, сестра, — усмехается он, пряча их обратно в карман. — Ты лишилась права на них в тот самый момент, когда оставила их там.       Она выглядит так, будто вот-вот ударит его — и, возможно, он этого действительно заслуживает.       — Хочешь знать, чего хочу я, сестра? — его голос опускается до приглушённого шёпота, и не дожидаясь ответа, он медленно приближается так близко, что их носы едва не соприкасаются. — Больше всего на свете я жажду снова согрешить с тобой.       Её губы чуть приоткрываются на вдохе, и он улавливает, как сбивается её дыхание.       — Тем самым вы только подтверждаете мою правоту, — шепчет она едва слышно.       — Ты лжёшь себе и нашему Господу, — усмехается он.       — Возможно, — говорит она, вставая. — Но я права, и вы это прекрасно знаете.       Северус долго всматривается в дверной проём, пока она не исчезает из вида. Большим пальцем он нежно гладит мягкий хлопок в кармане, размышляя над её словами и чувствуя, как прежняя решимость покинуть это место постепенно тает под тяжестью брошенного ею вызова.       Он почти наверняка попадёт в ад.

***

      Средство для мытья посуды через чур пенится.       Гермиона замечает это уже во второй раз с тех пор, как её назначили дежурить на кухне. Каждый раз, когда ей выпадает эта обязанность, она заключает негласный договор с несчастной напарницей: она нарежет горы овощей и отмоет всю посуду — от крошечных ложек до тяжёлых казанов, — но ни за что не возьмётся за приготовление еды.       Каждый раз, когда ей доверяют приготовить обед, её усилия обречены на неудачу — блюдо либо пригорает, либо оказывается пересоленным, либо недосоленным и недоваренным. Вместо прогресса каждая новая попытка лишь усугубляет ситуацию, и сёстры с трудом скрывают недовольство, терпеливо улыбаясь и принимая её кулинарные опыты с вынужденным снисхождением.       Поэтому Гермиона охотно берётся за хозяйственные дела и благодаря этому досконально знакома со всеми местными чистящими средствами. Ей часто приходится заказывать их, помогая отцу Терренсу с инвентаризацией аббатства. Какое бы средство ни заказывали обычно, на складе его неизменно не хватает, и приходится брать что-то другое. Новое средство ей совершенно не нравится — слишком сильно пенится. Велика вероятность, что мыло останется на посуде, даже после тщательного ополаскивания.       Её разум последние сутки не перестаёт цепляться за каждую мелочь, которую можно упрекнуть или исправить в монастыре — не самый здоровый способ защиты, но другого у неё попросту нет. Разве что спрятаться в архиве и провести день под горой книг, но плотное расписание дежурств этому не способствует.       Если бы это было возможно, она жила бы там — среди запаха пыли и пожелтевших страниц, старых свечей, давно догоревших, с подсохшим воском, облепившим подсвечники.       Запах книг и чернил теперь прочно ассоциируется с отцом Снейпом — и это, без сомнений, проблема. Думать о нём сейчас — последнее, что ей нужно. Не после того, как она, наконец, осмелилась встретиться с ним взглядом. Не сейчас, когда она всеми силами старается держаться от него подальше.       Его присутствие здесь слишком… опасно.       Вздохнув, она смотрит сквозь слегка искажённое стекло витрины, продолжая мыть кастрюлю, в которой сестра Ханна готовила обед. Рагу — блюдо достойное, но Ханна умудряется карамелизировать всё до такой степени, что чугунную посуду потом едва ли отмоешь. Отложив губку, Гермиона вытаскивает из шкафа под раковиной металлическую мочалку — жёсткий абразив больно царапает пальцы.       К моменту, когда ей наконец удаётся оттереть кастрюлю, пот стекает по лбу. Присев отдохнуть, она делает несколько глотков воды и устало переводит взгляд в окно — на безмолвный внутренний двор, утопающий в солнечных бликах.       — Сестра Гермиона, вот вы где.       Она вздрагивает. Настоятельница появляется неожиданно, и раздражение проступает в каждом её жесте. Губы сжаты в тонкую линию, лицо напряжено. Матушка явно сердита, и у Гермионы внутри всё сжимается. Что она сделала? Чем могла вызвать её недовольство?       Ты прекрасно знаешь, что, — шепчет жестокий голос, тот самый, что всё чаще подталкивает её к ужасным поступкам.       — Что-то случилось, матушка? — осторожно спрашивает Гермиона, стараясь скрыть дрожь в голосе.       Минерва с тяжёлым вздохом опускается на скамью и устало проводит рукой по лицу.       — Наш драгоценный отец Терренс, — говорит она, сдержанно, но с заметной усталостью в голосе, — либо потерял, либо случайно удалил все бюджетные отчёты за последние три года. А отец Снейп, между прочим, как раз напомнил, что до полугодового аудита остался месяц.       — Ох… — выдыхает Гермиона, и в её голосе слышится тихое облегчение. Вина и стыд, мелькнувшие в глазах, остаются скрытыми от посторонних. — Думаю, я смогу помочь.       — Да благословит тебя Бог, — с искренней теплотой произносит настоятельница, протягивая руку через стол и крепко сжимая её ладонь. — Без тебя мы бы тут совсем пропали.       Лицо Гермионы заливается лёгким румянцем. Чаще всего она чувствует себя чужой — словно квадратный колышек, который тщетно пытается втиснуться в круглое отверстие. Неловкая, неуместная, не такая, как все. Но иногда — пусть лишь на одно мимолётное мгновение — к ней приходит ощущение, что её присутствие действительно важно. Эти редкие проблески многое говорят о ней самой, о том, кто она есть на самом деле.       — Сейчас подойду и помогу ему, — говорит она настоятельнице. — Только сначала заварю вам чаю.       Чай она готовит без труда — наливает его и ставит перед настоятельницей, которая благодарно смотрит на неё усталыми глазами.       Гермиона идёт по монастырю и вскоре оказывается в административном здании. Кабинет отца Терренса, как обычно, утопает в бумагах и мелком беспорядке. Но едва она переступает порог, как из груди будто вырывается весь воздух, а сердце срывается в бешеный галоп — за спиной у измотанного священника стоит отец Снейп, нависая над ним, словно мрачная тень.       Он скрещивает руки на груди, глаза сужены в раздражённом прищуре, пока не поднимает взгляд и не замечает Гермиону. В этой тёмной глубине она ловит мимолётную вспышку… что-то, пугающе похожее на опасность. Тёмный взгляд скользит по ней сверху вниз, задерживаясь чуть дольше, чем следовало бы, и по её спине пробегает холодок. Она откашливается, пытаясь привлечь внимание.       — Преподобная матушка послала меня помочь, — говорит она тихо, стараясь скрыть дрожь в голосе.       — Сестра, слава Господу! — восклицает Терренс, вскакивая со стула с такой поспешностью, что едва не сбивает отца Снейпа с ног. — Простите.       Тот по-прежнему смотрит на Терренса с явным раздражением, но не произносит ни слова. Гермиона осторожно обходит стол, выбирая левую сторону, чтобы не подходить слишком близко к отцу Снейпу. Пульс грохочет в висках, и она сосредоточенно вглядывается в экран, надеясь как можно скорее покинуть этот тесный кабинет. Её спина напрягается, когда мужчина приближается и становится рядом, положив ладонь на край стола — так близко, что их пальцы почти соприкасаются. Он наклоняется, чтобы заглянуть в тусклый, мерцающий светом монитор, и её кожа тут же реагирует — тонкой, невольной дрожью.       Гермиону окутывает его запах. Тёплое дыхание, едва касается кожи на шее, и жар его тела, ощутимый даже сквозь одежду, на мгновение выбивает почву из-под ног.       — И как же вы собираетесь исправить промах нашего дорогого отца Терренса, сестра? — лениво протягивает он.       Господи небесный, у этого мужчины голос, от которого тает даже самый крепкий шоколад.       — Просто, — отвечает она, стараясь вложить в голос больше уверенности, чем чувствует.       Гермиона наклоняется под стол, ощупывая пространство под столешницей, пока пальцы не натыкаются на ряд прямоугольных предметов, приклеенных снизу. Пересчитав три, она поддевает ногтем край скотча и аккуратно отклеивает один, ловя в ладонь небольшой кусочек пластика. Вытягивая руку, она с лёгкой улыбкой демонстрирует маленькую розовую флешку.       Трепет в груди невозможно игнорировать, особенно когда она поднимает взгляд и замечает на губах отца Снейпа насмешливо-впечатлённую ухмылку. Ей бы следовало стыдиться этого стремления к одобрению, но она не может удержаться и чуть горделивее выпрямляется. Ещё один маленький грех к уже растущей куче тщеславия — такими темпами ей никогда не добиться прощения.       — У меня есть несколько флешек, которые я обновляю каждую неделю, — говорит она, глядя на отца Терренса, у которого лицо постепенно наливается краской. — Так меньше шансов что-то потерять из-за сбоя.       Вставив накопитель в компьютер, она терпеливо дожидается загрузки, затем методично переносит нужные файлы обратно на жёсткий диск. Тщательно переименовывает папки и аккуратно распределяет их на рабочем столе, остро ощущая присутствие стоящего за спиной мужчины.       — Кажется, всё на месте, — говорит она, выпрямляясь.       — Прекрасная работа, сестра Гермиона, — произносит отец Снейп, и ей приходится приложить усилие, сдержать внезапный прилив жара к щекам.       Поспешно выскальзывая из комнаты, она осторожно обходит отца Терренса, на лице которого отражается неловкое смешение стыда и благодарности.       — Спасибо, сестра, — тихо говорит он, как всегда искренне признательный за её помощь.       С лёгкой, сочувственной улыбкой она выходит из кабинета — и почти физически ощущает на себе пронзительный, неотвратимый взгляд отца Снейпа.