Глава 25. Месть ведьмы ч.7

Перед ним не было лица Эйлин. Не было глаз, не было губ, не было ничего, кроме гладкой, жуткой пустоты, словно она надела плоскую маску скрывшую любые очертания. Исчезли привычные выпуклости носа, линии скул даже намёк на брови. Он не понимал, смотрит ли она на него, открывает ли рот, нахмурена ли. Она стала безликой. — Ч-что... Что... Он не смог закончить вопрос. Голос дрожал, язык словно не слушался, вяз в горле. — Что было во флаконе? — Эйлин склонила голову набок, её безликое лицо из-за этого движения стало выглядеть ещё страшнее. — Кое-что, что повлияло на твой мозг. Она сделала паузу, будто смакуя этот момент. — Во-первых, ты больше не сможешь понимать, кто перед тобой. Все люди теперь будут выглядеть вот так.— она помахала рукой перед своим лицом. — Кстати, интересно, что ты сейчас видишь? Расскажи, — её голос был с оттенком любопытства, будто она просила его описать картину в музее. Тело восприняло её слова как приказ, и прежде чем он успел осознать что делает, слова сами слетели с губ. Он начал описывать увиденное — и с каждым словом ощущал, как ледяное осознание проникает к нему в мозг. Это не было сном. Это не было иллюзией. — А во-вторых? — слова сорвались с его губ прежде, чем он смог их сдержать. Эйлин усмехнулась, лениво откинулась назад, будто разговор о зелье, исказившем его восприятие реальности, был чем-то будничным. — Во-вторых? — задумчиво повторила она, делая вид, что раздумывает. — Честно? Я без понятия. Он в ужасе уставился на нее, но вновь увидев вместо привычного лица маску, опустил взгляд. — Я использовала собственный рецепт, — продолжила она — И знаешь, в какой-то момент меня так вдохновило…так что я добавила пару трав, меняющих сознание. Или дарящих кошмары, сейчас и не вспомню. Она пожала плечами, словно говорила о новом рецепте супа. — Что из этого получится — лишь время покажет. Она чуть подалась вперёд, снова изучая его взглядом. — Единственное, что я могу сказать наверняка... зелья, касающиеся мозга, считаются особо опасными. Их редко делают и ещё реже используют. А знаешь почему? — Эйлин склонила голову набок, словно действительно ожидала ответа. И сразу же сама ответила. — Потому что такие зелья невозвратные, ведь мозг слишком хрупок. Она сделала короткую паузу, наслаждаясь моментом, наблюдая, как страх на лице Тобиаса постепенно перетекает в чистый, неподдельный ужас. Он начал понимать что теперь он должен привыкать видеть мир таким. — Так что вот тебе мой подарок, навсегда меняющий тебя. Голос её был ровным, даже ласковым. — Точно так же, как и ты менял меня. Все эти тринадцать лет. Тобиас закрыл лицо руками. Послышались всхлипы. Через время он опустил руки и спросил: — Я... Я могу уйти? — голос его сорвался, но он тут же заставил себя взять под контроль дыхание. Она ведь обещала. Эйлин не ответила сразу. Вместо этого она вновь полезла в карман и извлекла оттуда крошечный пучок трав, снова небрежно сунула его за щеку . Он видел лишь как листья внезапно исчезли у нее из руки, приблизившись к пустоте где должно было быть лицо. Это пугало и он вновь опустил взгляд на пол. — Эйлин... — голос его дрожал. — Отпусти меня. Я… я знаю, что причинял тебе боль, но ведь были же и хорошие моменты, верно? Ты ведь помнишь их? И добавил словно осененный идеей. — Ради Северуса. Эти слова вырвались сами, он даже почувствовал слабую надежду. — Ради сына! Он... ему будет тяжело жить без отца. Ты ведь понимаешь это? — голос стал более уверенным, он зацепился за эту мысль, словно утопающий за соломинку. — Ему нужен пример сильного мужчины рядом… Он говорил так, будто не понимал какое зло он им причинил. Ему было невдомек что его могут ненавидеть за то что он сделал. Эйлин рвано вздохнула. Она резко шагнула к столу, схватила палочку, а в следующий миг уже вплотную стояла перед ним, прижимая конец палочки к его горлу. — Только попробуй ещё раз сказать о сыне. Тобиас вскинул руки в знак капитуляции и в ужасе скосил глаза на палочку. — А знаешь... — её голос вдруг изменился, стал почти задумчивым, каким бывает перед внезапным, страшным откровением. — Раз уж я собираюсь вести себя как ты, нужно не отходить от роли до конца. Она опустила палочку, отвернулась и направилась к столу. — Что... Что ты имеешь в виду? Эй не смей! Ты пообещала! Ты поклялась что отпустишь меня! Она взяла последнюю склянку и неспешно направилась к нему, а он в ответ забился в отчаянии, пытаясь из последних сил освободиться от невидимых пут. —Ты ведь часто забирал слова назад. Это было одно из твоих самых любимых развлечений. Сначала дарить надежду, а потом растаптывать ее. Его тело дрожало, в глазах стоял ужас когда он видел как она приближается к нему. Слёзы катились по щекам, смешиваясь с потом. Он молил, он рыдал, он пытался побороть магию, что приковала его к полу, но тщетно. — Нет... Пожалуйста…— он взмолил. Эйлин шла спокойно, размеренно, словно сама смерть, лишенная лица, лишенная человеческих черт. Теперь он не видел её мимику, не знал, какие эмоции прятались за этой пустотой, и именно это сводило с ума больше всего. Перед ним была незнакомка, и эта незнакомка держала его жизнь в своих руках. Она протянула ему флакон и холодным, бесстрастным голосом произнесла: — Возьми зелье и выпей. Тобиас отчаянно замотал головой, сердце его билось в бешеном ритме. Он пытался сопротивляться, пытался бороться, но его тело предало его снова. Оно послушно вытянуло руку, взяло флакон, сорвало крышку… и он понял, что уже глотает. Зелье оказалось на удивление освежающим. Ни горечи, ни едкой пряности, ни болезненного жжения. Оно стекало в гортань легко, приятно, будто чистая родниковая вода, дарующая путнику спасение в пустыне. Но для него это не было спасением. Это было мукой. Неведение, ожидание — вот что сводило с ума. Он не знал, что оно сделает, не знал, когда настанет конец. Уже как по привычке его руки метнулись к горлу. Он ожидал боли, удушья, судорог, но ничего не происходило. Он задышал часто, прерывисто, глаза метались по комнате в поисках хоть какого-то намёка на то, что теперь с ним будет. И тут раздался голос дьявола. Его жены. — Ах да, я не сказала, — с ленцой произнесла Эйлин. — Это зелье с отложенным эффектом. Как только ты причинишь кому-то вред — ты умрёшь. Сначала он просто сидел, не двигаясь, не осознавая до конца, что только что произошло. Все эмоции, что рвались наружу — страх, боль, отчаяние, злость — теперь исчезли, оставив после себя лишь пустоту. Он больше не умолял, не рыдал, не пытался вырваться. Просто сидел, тяжело дыша, ощущая, как холодный пот стекает по его спине. Его пальцы дрожали, но он не мог даже сжать их в кулаки. Он жив. Мысль прозвучала в голове, но не вызвала облегчения. Он медленно осознал, что с ним всё в порядке — его сердце всё ещё билось, лёгкие работали, тело двигалось. Однако спустя мгновение в голове эхом отразились слова Эйлин, которые сначала прозвучали как приговор, но вдруг заискрились новой надеждой. Он будет жить. Но радость, вспыхнувшая на мгновение, быстро угасла. Его разум, наконец, полностью уловил смысл её слов, и вместе с этим осознанием пришла новая волна ужаса. Как? Как ему теперь жить? С самого детства он чувствовал себя выше законов и устоев общества. Он всегда брал, что хотел, не задумываясь о последствиях. Он мучил животных, людей, поджигал чужие участки, бил, унижал, лгал и смеялся над теми, кто был слабее. Его руки привыкли хватать, ломать, калечить. Его язык — жалить, оскорблять, унижать. Он не знал, как быть другим. А теперь... Как ему измениться? Как ему не вредить? Он не знал ни единого дня, в котором не причинял бы кому-то боль. Это было его нормой, его природой, он же мужчина, самец. Всё, чем он был — каждый его жест, каждое слово, каждое действие — теперь означало смертный приговор. Как? Как стать кем-то другим, если он даже не знает, каким должен быть этот другой? Он просто сидел опустошённый, будто все эмоции выжгло дотла.