Глава 59. Режим обучения: Выживание

Началась новая неделя. И вместе с ней — новая жизнь. Петунье выдали расписание, и оно выглядело так, будто его составлял человек, искренне верящий что сутки можно растянуть до сорока восьми часов, если просто захотеть. Понедельник выглядел особенно издевательски: Трансфигурация. Первый курс. Трансфигурация. Второй курс. Обед. Защита от тёмных искусств. Первый курс. Защита от тёмных искусств. Второй курс. Большая перемена. Маггловедение. Первый курс. Маггловедение. Второй курс. Конец. И это только понедельник. В другие дни были зельеварение, астрономия, уход за магическими существами, травология, история магии, заклинания и тд. Некоторые предметы повторялись, но неизменно было одно: всегда по шесть уроков. А ведь у нее и домашних заданий было в два раза больше! А еще самостоятельная работа и практика! Теперь она больше не держалась рядом только со своим факультетом. По крайней мере, не по расписанию. На одних уроках она сидела с первокурсниками — со своим факультетом или с Гриффиндором, Пуффендуем, Когтевраном. На других — уже со второкурсниками, и взгляды, которые на неё бросали, говорили: «Ты кто вообще такая?» Но Петунья на всё это не обращала внимания. Её интересовали только доска, учебники и объяснения преподавателя. Она была тиха, сосредоточенна и, как говорили потом — почти незаметна. Почти. Только вот учеба… Учиться сразу по программам двух курсов было… тяжело. Мягко скажем.. Первый курс — логичный, понятный, последовательный. Чуть привыкнув, она довольно быстро смогла влиться в учебу. Но вот второй курс — как будто она читала середину книги, которую не читала с начала. Там всё уже предполагается известным. «Вы же помните, дети, что в прошлом году мы…» — нет. Она не помнит. Ее там не было. И она не успевала. Вопросы накапливались быстрее, чем она успевала искать на них ответы. Петунья начала буквально преследовать преподавателей после уроков, догонять их у кабинетов, задавать вопросы, переспрашивать, просить схемы, пояснения, практики. Многие из них сначала удивлялись ее рвению, ведь у нее итак была двойная нагрузка, потом начинали симпатизировать её упорству — и, в конце концов, стали давать ей материалы. Дополнительные заметки. Конспекты прошлых лет. Иногда — даже советы, куда именно смотреть в книгах, чтобы быстрее понять пропущенное. Библиотека стала её новым домом. Там, среди полок и тяжёлых томов, она чувствовала себя ближе к цели. Там она иногда встречала Римуса — он, как и она, корпел над книжками, настолько сосредоточено будто от этого зависела его жизнь. Так они стали соседями по библиотеке, но их общение ограничивалось привычным: «привет» — «пока». Возможно, во всей школе не нашлось бы двух более стеснительных в общении людей, так что неудивительно, что дальше коротких фраз их разговоры не заходили. Она почти перестала есть. Иногда просто не успевала. Иногда — забывала. Сон сократился до минимума. Когда библиотека закрывалась, она перебиралась в гостиную, садилась в самый дальний угол и читала при свете лампы. Соседки по комнате были, скорее, довольны её отсутствием. Иногда даже не поднимали взгляда, когда она заходила поздно ночью, уставшая, с тусклыми глазами. Даже зелье восстановления не справлялось с этим ритмом. Оно помогало телу, но не голове. Она всё чаще засыпала с открытыми книгами, роняя чернила на страницы. Всё чаще просыпалась в общей гостинной в кресле, с затёкшей шеей и шумом в ушах. Она могла выдохнуть только на маггловедении. Там всё было знакомо. Там ей не приходилось догонять. Иногда она даже могла подремать на уроке. Но всё остальное... Всё остальное — как бежать с привязанными к ногам гирями. А выходные? Что такое выходные? Выходных для нее не существовало. Пока другие ученики разбредались по замку, кто на прогулку, кто досыпать, кто играть в волшебные шахматы в общей гостиной, она уже привычно поднималась по лестницам в сторону класса заклинаний. Там, в тишине и прохладе пустой аудитории, профессор Флитвик уже ждал её, чуть ли не подпрыгивая на месте от предвкушения очередного занятия. Этот человек действительно любил свою работу. Два часа практики — точных взмахов, медленных проговариваний, концентрации. Иногда казалось, что её мозг и палочка начинают наконец договариваться, но как только она теряла внимание — поток силы сразу выходил из-под контроля. А потом на очереди было зельеварение. Это была практика с профессором Слизнортом, возможность потренироваться, набить руку, улучшить понимание процессов. Или… по крайней мере, так ей казалось вначале. На деле всё выглядело иначе. — Нарежьте лепестки мелко, но не в кашу. — Аккуратно выдавите сок. Медленно. — Вот это положите сушиться, и не забудьте подписать, — говорил профессор, раздавая ей задания одно за другим. Иногда она успевала разложить по ячейкам пять сортов корней, собрать пыльцу, наточить ножи, а огонь под котлом так и не зажигался. Когда она наконец решалась спросить, может ли сегодня попробовать сварить зелье, Слизнорт мягко, но с улыбкой отмахивался: — О, мисс Эванс, всё по порядку. Вам нужно научиться чувствовать ингредиенты, работать с ними. Без хорошей подготовки — никуда. Магия требует терпения. Иногда он всё же позволял сварить зелье. Обычно, когда был особенно в духе или когда она выполняла всю подготовку особенно аккуратно. Тогда она варила самое простое — укрепляющий отвар или настой для снятия усталости. Но всё равно под его внимательным, почти колючим взглядом. В такие моменты она чувствовала гордость. Но и страх ошибиться — тоже. Потому что в следующий раз он мог снова посадить её за сушку растений. Иногда, если повезёт, она подслушивала, как Слизнорт беседует со своими избранниками из клуба «Слизней». Было там одно знакомое лицо, их староста Люциус Малфой. Староста, стройный, собранный, в мантии, как с витрины выглядел как всегда безукоризненно. Он заходил уверенно, говорил негромко, но так, что его слышали даже сквозь шум пузырящихся котлов. — …удивительный прогресс, Люциус, — говорил профессор Слизнорт, потирая руки. — В прошлом году я, честно признаться, не замечал у вас таких талантов к зельеварению. А сейчас… Просто восторг! Продолжайте в том же духе и вам везде будут рады. Любой исследовательский отдел, лечебная алхимия, даже Министерство. Вас везде с руками оторвут. — Благодарю, профессор, — спокойно отвечал Люциус, склоняя голову. — В этом году я решил сосредоточиться на зельях. Хочу развиться всесторонне, как полагается волшебнику моего рода. Петунья услышала, как за соседним столом старшекурсницы переглянулись. — Вот сразу видно — благородная кровь, — прошептала одна. — Наследник, каким бы гордилась любая семья, — добавила вторая. Глаза у обеих блестели, и смотрели они на Люциуса с тем выражением, с каким обычно смотрят на драгоценности в витринах. Петунья слушала, не поднимая головы. Она была впечатлена. И немного… чувствовала зависть. Она сомневалась что сама хоть когда- нибудь сможет добится такого уважения, да и вообще в целом попасть к “Слизням”. Преподаватель, который вначале с готовностью принял Петунью на дополнительные занятия, довольно быстро разочаровался, узнав, что она вовсе не столь талантлива в зельеварении, как, возможно, надеялся изначально. Время шло и слизеринцы, которые ещё неделю назад будто не замечали Петунью, словно вдруг вспомнили, что она существует. Это началось после того, как она впервые подняла руку на уроке. Это был урок по зельеварению первого курса, и Петунья не то чтобы планировала, просто в какой-то момент, когда Слизнорт задал вопрос, её рука взлетела сама. А потом — чёткий ответ. Правильный. Плюс баллы факультету. И, как оказалось, внимание. Пока она ограничивалась ответами на занятиях первого курса, всё было вполне терпимо. На уроках второго курса она пока не осмеливалась поднимать руку — ещё не чувствовала уверенности, плавала в материале и старалась не привлекать внимания. Но даже первого курса оказалось достаточно, чтобы её заметили те, чьего внимания хотелось бы привлекать меньше всего. В тот же день, во время ужина, к ней подошли. Та самая троица старшеклассниц, что очень “доброжелательно” раздавали советы в ее первый день в Хогвартсе. Теперь Петунья знала, что они были с третьего курса. И осознала что, если всё пойдёт по плану, им придётся учиться вместе. Новость не радовала. — Слушай, — начала одна из них, с тёмными кудрями, — мы тут подумали… Ты ведь сразу на два курса пошла? Прямо такая вся умная? — Амбициозная, — хихикнула другая. — Или просто не в курсе, что бывает с теми, кто хватается за все и сразу. — Мы просто волнуемся, — сказала третья, с улыбкой, в которой не было ни капли тепла. — Говорят, ты на уроках прямо расцвела. Тянешь руку. Отвечаешь. Голос их был липкий, как патока. В нём не было открытой агрессии. Только… намёки. Тонкие, ядовитые. Но так, что зацепиться было не за что. — Помнишь, мы просили не вылезать? Не забывать своё место? Ты ведь не хочешь расстраивать учителей своими неправильными ответами? А у тебя теперь в два раза больше уроков. Значит и в два раза больше шансов ошибиться. Они улыбались. Мило. Почти по-сестрински. Петунья отложила вилку. — Но баллы же дали. Значит, ответ был правильный. Так в чём тогда претензия? На долю секунды в их лицах что-то дёрнулось. Маска дружелюбия — на миг — сползла. И одна из них прошипела: — Грязнокровка должна сидеть тихо и не высовываться. Воздух словно замер. Ближайшие ученики, сидевшие за столом, резко обернулись, с удивлением и напряжением в глазах. Даже ложка, звякнув, выскользнула у кого-то из рук. Петунья чуть приподняла брови. Она не совсем поняла, что это слово значит. Но по выражению их лиц — ничего хорошего. И в лексиконе Кингсли этого слова не было. А это говорило о многом: если даже он его не произносил то, видимо, оно было действительно мерзким. Вот такую агрессию она понимала. Словесный туман, шипение вполголоса, ядовитую снисходительность — на это было сложно реагировать. Но когда люди срывались и говорили вслух то, что действительно думают — это становилось ясным. И очень удобным для ответа. Она почти встала, чтобы… ну, возможно, вцепиться в волосы той, что сидела ближе. Но в этот момент из-за стола поднялся Северус. — Кажется, вы перебарщиваете, — сказал он, тихо, но отчётливо. Девочки смерили его взглядом. — О, Принц нашёлся, — насмешливо бросила одна. — Прибежал на выручку? Петунья уже тянулась чтобы дернуть ближайшую за прядь волос, но тут вмешался ещё один человек. Люциус Малфой. Он сидел недалеко, и всё это время, как оказалось, наблюдал. На его лице была лёгкая усмешка. Он наслаждается этим? — удивлённо подумала Петунья. Но потом он встал. И выражение сменилось на серьёзное. — Хватит. — Его голос был спокойным, но холодным. — Мы в Слизерине ценим силу, решительность, результат. Если кто-то приносит баллы факультету — мы не унижаем, а поддерживаем. Девушки опустили глаза. Но, видно было, не из раскаяния — скорее из привычки к подчинению. Северус прищурился: — А как насчёт оскорблений? Или это входит в список допустимого? Люциус чуть склонил голову. Лицо дёрнулось — едва уловимо. Но потом он улыбнулся. — Ты прав, Северус. Речь должна быть соответствующей статусу. — Он перевёл взгляд на девочек. — Следите за языком. Оскорбления недопустимы. Тут поднялась девушка что сидела рядом с старостой. Блондинка, хрупкая, с идеальной осанкой. Её голос был холодным, как изморозь: — Дженна. Астория. Ливиан. Перестаньте позориться. И не тратьте своё время на глупости. — Конечно, Нарцисса, — пробормотали те, и опустились на свои места, бросив на Петунью взгляд, полный злобы. Но уже молча. Конфликт был исчерпан. Словно ничего и не было. С тех пор, сколько бы Петунья ни тянула руку на уроках, её больше не трогали. Ни шипящих замечаний. Ни пассивной агрессии. Они сделали вывод. А она — распрямила плечи. И стала отвечать ещё чаще.

***

Иногда Лили подходила к ней в коридоре между занятиями — с сияющими глазами, с тем живым огнём, который у неё никогда не угасал, даже если с утра она едва могла разлепить веки. Она подскакивала сбоку, брала Петунью под локоть и с улыбкой спрашивала: — Пошли к озеру? Я слышала, русалки подплыли ближе! Помнишь как мы мечтали на них посмотреть?! Или: — Там тренировка по квиддичу. Такие полёты, ты бы видела! Как будто метлы с мотором! Или просто: — Прогуляемся? Хотя бы немного. Ну пожалуйста. И каждый раз Петунья сжимала пальцы в кулак, опуская взгляд: — Не могу, Лили. У меня... — она замолкала, не договорив. Но всё и так было понятно. Уроки, задания, практики, тесты, тренировки от Флитвика, перечни трав от Слизнорта, индивидуальные чтения, наблюдения, корректировки. Даже сон превратился в роскошь. — Ты совсем пропала, — Лили в этот раз уже не сдерживалась. — Мы даже на уроках не всегда видимся. Когда нам говорить, если ты даже на обед приходишь с книгой в руках? Петунья чуть пожала плечами. Улыбнулась, но уставшей, потухшей улыбкой. — Когда сдам экзамен и переведусь... Вот тогда заживу. А пока... я не могу себе позволить даже поспать вдоволь. Иногда Лили просто смотрела на неё. Молча. И видела, как веснушки на лице сестры исчезли. Как чуть впали щеки, как под глазами легли синеватые тени, как запястья торчали из рукавов мантии так, будто одежда принадлежала другому человеку. Это не слишком бросалось в глаза, поскольку девочку скрывали слои одежды, но Лили видела. И всё это было ей знакомо. Слишком знакомо. — Ты пьёшь зелье? Как ты себя чувствуешь? — как бы между делом спросила Лили, но в голосе чувствовалась тревога. Петунья отмахнулась: — Пью. Всё по графику. Хожу каждые две недели в лечебное крыло. Всё как надо. Но Лили заметила, как сестра не глядит в глаза, когда это говорит. В голове у Петуньи всплыло лицо человека что тоже задавала ей этот вопрос — женщина в годах, строгая, с проницательным взглядом, сидящая в кресле у окна в лечебном крыле. Она каждый раз молча следила, когда Петунья заходила. Не вмешивалась, не приставала. Но когда мадам Помфри уходила за зельями, она задавала один и тот же вопрос: — Как ты себя чувствуешь? Петунья каждый раз отвечала одинаково: — Нормально. Только одно слово. Ни эмоций, ни подробностей. Но женщина не отводила глаз. Словно знала, что это не так. Словно умела видеть ложь. Недавно девочка узнала её имя — Аделаида Крейн. И оно ничего ей не сказало. Совершенно чужое. Так откуда же тогда было это чувство, что она её где-то видела? Слышала? Помнила? Она расспросила мадам Помфри. Та, с лёгкой гордостью и уважением в голосе, рассказала, что мадам Крейн была когда-то главной целительницей Хогвартса, до того как передала свои обязанности. Недавно она решила покинуть пост, но осталась на время, чтобы передать все знания новой главной ведьме лечебного крыла. — Умнейшая женщина, — сказала мадам Помфри. — У неё за плечами война, тысячи спасённых жизни, созданы редчайшие зелья, а еще она принимала участие в магических миссиях от Министерства. Она лечила тех, кого остальные давно списали со счетов. Петунья слушала с раскрытым ртом. Она не знала, что такие ведьмы существуют. Сильные. Холодно-спокойные. Умные. Молчащие о своих победах, будто они ничего не стоят. Если бы кто-то из ее родителей имел подобные заслуги, в их доме уже стояла бы статуя в его честь. Мадам Крейн вдохновляла. Петунья подумала, что, может быть, поэтому целительница смотрит на неё так, будто видит больше, чем просто уставшую девочку. Выйдя в очередной раз из палаты она невольно задержала взгляд на двери крыла чуть дольше, чем обычно. Может, в следующий раз… ответить иначе? Не просто «нормально». А… как есть? Но потом лишь крепче сжала фляжку с зельем в кармане и пошла дальше.