Глава 60. Тайный урок зельеварения

Дни летели за днями, неделя за неделей, так прошло два с половиной месяца. Поначалу каждый урок приносил восторг, как будто раскрывал новую дверь в мир, где возможно всё. Но теперь, когда этих дверей стало слишком много, и за каждой требовалось сдать по практике, ответу, эссе или зелью, всё что раньше казалось волшебным, стало просто… работой. Её день начинался с учебника и заканчивался им же. Вопросы, формулы, составы, заклинания. В голове не осталось места для чудес. Каждая деталь волшебного мира, которая ещё недавно вызывала восторг, теперь проходила сквозь неё, как сквозняк: незамеченной. Она не смотрела на потолок, усыпанный звёздами в Большом зале. Не останавливалась чтобы прислушаться к поющим доспехам. Даже вид фей, что ночью освещали сады своим светом, больше не трогал. Она начала делить свою жизнь в Хогвартсе на два состояния: получилось или не получилось. Усвоила или нет. С Плюшкой теперь удавалось видеться лишь мимолётом — во время ужинов, когда та прилетала вместе с другими совами что приносили почту. Приземлялась рядом, тихо ухала, терлась головой о плечо. И всё. Ни посиделок в совятне, ни разговоров перед сном. Времени не было. Совсем. Петунья ловила себя на том, что с завистью смотрит на других учеников, которым совы приносили посылки: тёплые шарфы, домашние пироги, записки от мам и пап, открытки с магическими наклейками. Те улыбались, смущались, смеялись. Она украдкой посмотрела на Лили. Та перехватывала взгляд, как будто надеялась — а вдруг? Но Петунья только покачала головой. Ничего. Родители не прислали ничего. Они обе давно перестали ждать, но привычка смотреть вверх, когда хлопают крылья, оставалась. Зато Плюшка всё равно прилетала. Без писем. Без подарков. Просто была рядом. И этого было достаточно.

***

Усталость сказывалась всё сильнее. Особенно на зельеварении. Эта дисциплина не терпела ошибок. А Петунья, уставшая, выжатая, перегруженная, начала ошибаться. На одном из занятий она прочла рецепт и тут же забыла его. Вместо по часовой стрелке— мешала против. Зелье зашипело, окрасилось в тёмно-бурый и начало пузыриться. Профессор Слизнорт подошёл молча, кивнул и, чуть поморщившись, произнёс: — Вылить. К сожалению другое сделать вы уже не успеваете. Проект, над которым они работали небольшой группой был провален. Петунья даже не смела поднять глаза. Но она чувствовала: однокурсники, с кем она варила зелье, прожигали её взглядом. Разочарование, злость. Она подвела их. И знала это.

***

В общей гостиной давно уже никого не было. Часы показывали далеко за полночь, огонь в камине потрескивал устало, будто и сам хотел угаснуть, а не освещать её бумажные завалы. Петунья сидела, подперев щеку рукой, и боролась с сонливостью из последних сил. Веки слипались, строчки расплывались. Она уже не могла понять, где заканчивается описание трав, а где начинаются инструкции. Чтобы хоть как-то привести себя в чувство, она схватила себя за волосы, сразу с двух сторон, и потянула вверх, как будто пыталась вытащить себя из сонного болота. — Что ты творишь? — послышался знакомый голос. Петунья вздрогнула. Перед ней стоял Северус. Он прищурился, глядя на её искажённое от натяжения лицо, и вдруг прыснул от смеха. Петунья, засмущавшись, поспешно пригладила волосы, чувствуя, как лицо наливается теплом. — Я думала, все уже спят, — пробормотала она, отводя взгляд. — Ага. Почти все. Кроме тебя. — Он подошёл ближе и склонился рядом, глядя на её разложенные книги и список заметок. — Ты последнее время засиживаешься здесь каждую ночь. Почему? — Экзамены, — выдохнула она. — Уже через месяц. А у меня запара. Особенно по зельеварению… Она хотела сказать что-то короткое, отстранённое, чтобы он ушёл, но слова полились сами собой. Как будто кто-то прорвал плотину. Проблемы были не только в зельях. Она чувствовала, что вообще ничего не знает. Голова полная каши. Руки дрожали, особенно когда нужно было работать с кипящим отваром. Травы путались. Всё путалось. — Я постоянно путаю калурию и жёлтокорень, — призналась она, уставившись в пол. — Они в сушёном виде почти одинаковые, а если перепутаешь, зелье — насмарку. Особенно отвары на концентрацию. Я уже дважды испортила. Слова срывались с губ. Без привычной защиты, без сарказма, без уколов. Просто... правда. Она и не заметила, как выложила всё человеку, которому раньше и "привет" говорила через силу. Северус молча слушал. А потом сказал: — Вставай. — Что? — Петунья уставилась на него непонимающе. Он не стал повторять, просто взял её за руку и потянул. Вглубь гостиной, минуя привычные повороты. Потом — в коридор, ведущий к мальчиковым спальням. Петунья ощутила неловкость, но шагала за ним, стараясь не отставать. — Ты куда... — начала она, но он только коротко обернулся: — Тихо. Они миновали дверь, повернули направо, и он остановился у тупика, где стоял старый горшок с увядшим цветком и тумбочка с облезлой бронзовой статуэткой, изображавшей, кажется, какого-то кособокого гоблина. — Алохомора, — произнёс Северус, направив палочку на стену. И стена зашевелилась. Медленно, с лёгким скрежетом, она отъехала в сторону, открывая тёмный проход. Помещение было небольшим, как уменьшенная копия класса зельеварения. Котлы. Стол. Полки с банками. Горелка. Каменные стены. На одной из них даже схемы разреза магических растений. Петунья стояла на пороге, не веря глазам. — Что… — тихо, почти шёпотом спросила Петунья. — Откуда?.. Северус, нахмурившись, покачал головой, словно давая понять — не сейчас. Взглядом он дал понять, чтобы она подождала, а сам уже обернулся вглубь комнаты и произнёс сдержанно, но твёрдо: — Добби, ты можешь прийти завтра. Я хочу закончить то, что начал. Только теперь Петунья заметила существо — небольшое, с длинными ушами, похожими на крылышки, и огромными круглыми глазами, почти как блюдца. Он держал в руках швабру, на нём болталась какая-то серая тряпка, больше похожая на обрывок наволочки. Он кивнул, почти склонился: — Конечно, Северус Принц, сэр, — проговорил он высоким, немного сдавленным голосом, и взглянул на Петунью. Замер, словно не мог покинуть комнату, пока не почтит и её. — Здравствуйте, — вежливо произнесла она. На уходе за магическими существами они проходили урок по разумным магическим расам. Домовые эльфы. Прислуживающие волшебникам, в том числе в Хогвартсе. Она знала, что их много, знала, что они отвечают за еду, за уборку… но ни разу не видела их вживую. До этого момента они, казалось, будто не существовали. И теперь один стоял перед ней. Смотрел. Трепетал. Добби дрогнул. Потом затрясся. Глаза наполнились влагой. Он уронил швабру, будто та обожгла ему пальцы. Петунья замерла. Что? Что она сделала не так? Судорожно перебирая в голове материал с урока, она пыталась вспомнить. Может, с ними нужно здороваться по-особенному? Поклониться? Как с гиппогрифами? Но… кажется, ничего такого не было. Тогда почему он плачет? Она открыла рот, потом, не зная, что сказать, тихо пробормотала: — Прости, если я… что-то не так… Это было достаточно. Добби завыл. Не тихо. Не жалобно. А в голос. Прямо посреди помещения, с таким надрывом, будто она пнула его, а не поздоровалась. Северус вздрогнул, зашикал: — Тише! Ты всех поднимешь! Одним взмахом палочки он захлопнул дверь. Та со стуком встала на место, заглушив вой, но всё равно было тревожно громко. Петунья застыла. Она боялась пошевелиться. Казалось, ещё одно её неловкое слово и он начнёт биться в истерике. Северус тоже просто ждал. С невозмутимым лицом. — Ведьма... поздоровалась… с Добби… — выдавил он, закрывая лицо. — И потом ещё и… и… извинилась! Никогда… никогда за всю его жизнь… маг не извинялся! Он задыхался от слёз. А потом прижал ладони к груди и, утирая нос тканью, которую носил вместо туники, сказал: — Как вас зовут, прекрасная мисс? — Петунья… Эванс, — растерянно ответила она. — Приятно познакомиться, мисс Петунья Эванс, — торжественно произнёс Добби, будто повторял имя королевы. Северус, закатив глаза, напомнил: — Добби. Ты собирался освободить помещение. Эльф кивнул, вытер глаза рукавом. Уже собрался исчезать, как вдруг Петунья вежливо кивнула и попрощалась: — До свидания, Добби. Тот поднял руки к лицу, будто снова готов разрыдаться. Но с усилием сдержался. Поклонился. И, щёлкнув пальцами, исчез. В комнате стало тише. Петунья повернулась к Северусу. — Он милый, — задумчиво произнесла она, когда хлопок исчезновения ещё не до конца растворился в воздухе. — Этот Добби. А он… он убирает у вас в корпусе? Может, он и у нас в девичьих коридорах был, просто мы его не видели? Северус посмотрел на неё с удивлением. — Добби? Он не из Хогвартса. Он… личный эльф. — Личный? — переспросила она, нахмурившись. — А чей? Но Северус будто не услышал или сделал вид, что не услышал. Он уже прошёл к шкафу с травами и, не оглядываясь, бросил: — Так в чём у тебя проблема? Говори. Петунья нахмурилась, но решила не докапываться. Не хочешь — не говори. У неё и своих забот хватало. Она села на стул, потирая глаза. — У меня всё разваливается. Зелья не выходят. Калурию и жёлтокорень постоянно путаю. Они в сушёном виде почти одинаковые. Слизнорт говорит просто лучше запоминать по цвету… Но у них один и тот же цвет! Северус, не оборачиваясь, хмыкнул и начал быстро перебирать баночки на верхней полке. — А что это за место вообще? — не выдержала она, озираясь по сторонам. — Я ни разу о нём не слышала. — И не услышишь, — отрезал он. — Это не для всех. Его сделали тайно. И… лучше тебе не говорить о нём. И не появляться тут без меня. — А ты-то откуда знаешь? Ответа снова не последовало. Он просто поставил на стол перед ней две стеклянные банки. — Вот. Калурия. Жёлтокорень. Разница — в запахе. — Исключено, — отрезала она, откидываясь на спинку стула. — Профессор Слизнорт запрещал нюхать ингредиенты. Никогда не прикасайся к ингредиенту носом, говорил он. Это первое, чему он учит. Северус фыркнул. — Ну конечно. Если ты первокурсник и суёшь нос во всё подряд — это да, опасно. Кто-нибудь вдохнёт пар от болотной белёны, и будет бегать по потолку три часа. Но ты же не идиотка. Я надеюсь. И не собираешься нюхать всё подряд. Только некоторые травы. Он говорил с оттенком сарказма. — Если бы у тебя был год, как у остальных, ты бы их выучила. Повторила рецепт сто раз и запомнила небольшую разницу в оттенках. Но у тебя нет этого года у тебя лишь четыре месяца. Так что нужен другой способ. Нюх — это первое, что должен развивать зельевар. А Слизнорт… — он пожал плечами, — ему проще запретить. Чем научить. — Кто ты такой, чтобы сомневаться в его словах? Сам только поступил. — устало спросила Петунья, больше из привычки спорить, чем из реального возражения. — Я — тот, кого мама учила зельеварению ещё до того, как я научился читать и писать, — его голос стал жёстче, в нём проступила раздражённая нота. — Пусть мы и прекратили практиковаться на время, но единственным моим развлечением был справочник по травологии — Он метнул взгляд в её сторону. — В отличие от вас с Лили, у меня не было целого сборника сказок. Петунья поежилась. Ей всегда было некомфортно когда он упоминал разницу в их положении. Как будто она была в этом виновата! — Два года назад мы с мамой снова вернулись к практике, — продолжал он — Мама меня обучала. И в отличие от нашего профессора, она не ориентировалось только на написанное в книге. Поэтому я знаю, как пахнет болотная пижма и умею отличить высушенный корень аира от морского кипрея. Ты может не в курсе, но моя мама действительно талантливая зельеварка. Она молча смотрела на него, усталая, сомневающаяся. Но потом — вдохнула. А почему бы и нет? Профессор Слизнорт был вежлив. Учтив. Доброжелателен. Но она уже два месяца посещала его практики. И всё ещё путалась. Она посмотрела на поставленные перед ней банки. Медленно потянулась, взяла щепотку, как он показывал, растёрла пальцами и осторожно понюхала. Один запах был пряный, почти лимонный. Второй — еле уловимый, чуть горький. Она замерла. — О, — выдохнула она. Разница была. Чёткая. Настоящая. Она удивлённо посмотрела на Северуса. — Видишь? — сказал он спокойно. — Всё не так уж сложно. Надо просто использовать то, что есть. А именно нос. Пользуйся. Северус не стал терять времени. — Ладно, — сказал он, убирая в сторону баночки. — Сейчас ты сделаешь зелье, с которым у тебя были проблемы. Полностью. Сама. А я буду рядом — и, если что, направлю. Петунья замерла. — Прямо сейчас? — Лучше сейчас, чем на экзамене, — пожал он плечами и вытащил из ящика маленькие весы, на которых она тут же заметила следы от какого-то порошка — А я посмотрю. Она слабо кивнула соглашаясь. Девочка взяла нож, травы, зажгла огонь под котлом. Северус наблюдал молча, изредка делая короткие замечания: — Перемешивать нужно чуть медленнее… — Здесь нужно добавить щепотку — не горсть… — Не забудь про перемешивание против часовой стрелки — но не в момент кипения, запомни. Когда она чуть не порезалась о колючку одного из корешков, он молча протянул ей нож с загнутым концом. Она запоминала. Каждая его фраза ложилась в голову чётко, заполняя пробелы в памяти. Когда всё было готово и зелье уже томилось на нужной температуре, они поставили таймер. В комнате повисла тишина, наполненная только лёгким пузырением из котла. Петунья, чувствуя, как усталость скопилась в ее теле, села на стул. — А почему… ты Принц, а не Снейп?— спросила она внезапно. Северус, казалось, не удивился вопросу. Только на секунду замедлил движение рукой, размешивая остатки сушёных трав в ступке. — Потому что Снейп — это фамилия моего отца. — Голос был ровным, но в нём проскользнуло что-то тяжёлое. — А Принц — фамилия бабушки и дедушки. Они предложили мне взять её, и… я был не против. Меньше напоминаний. Он пожал плечами. — Ясно, тебе подходит. — только и сказала Петунья. Он слегка улыбнулся. Прозвенел таймер. Северус подошёл, заглянул в котёл. Медленно, очень медленно выключил огонь. Потом отставил варево, и позволил ей самой оценить результат. Петунья заглянула — и сердце подпрыгнуло. Зелье было нужного цвета. Нужной консистенции. Никакой пены, никаких хлопьев. И даже запах — правильный. Горький. Настоящий. — Получилось… — прошептала она, потрясённо. — Угу, — сухо подтвердил Северус, но в уголках губ его дрогнула улыбка. И тут же Петунья подпрыгнула от радости. Потом ещё раз. На третьем прыжке ноги отказались её поддерживать, и она плюхнулась обратно на стул. — Но всё равно! — восторженно сказала она. — Я поняла! Я теперь знаю, в чём были ошибки! — Ну вот, — кивнул Северус. — А говорила — «всё плохо». Петунья уже не могла остановиться. Всё ещё смеясь, она посмотрела на него: — А как ты вообще… так научился? Я понимаю — уроки с мамой. Но всё равно! Он даже не моргнул. Только уверенно и спокойно ответил: — Просто я очень талантливый.