Глава 64. Мадам Крейн

Когда Петунья открыла глаза, вокруг было тихо, как бывает только ночью. Полумрак, освященный светом единственного светильника у койки, пахло чистотой, травами и чем-то сладким, слегка мятным. Когда она попыталась приподняться, мир слегка поплыл. Голова отозвалась гулким звоном. — Не вздумай вставать, — раздался строгий, но не грубый голос. Из-за ширмы появилась женщина. Невысокая, крепкая, с толстой серебряной косой, уложенной вокруг головы венцом. На ней был домашний халат, поверх которого свисала вязаная шаль. — Жива? — спросила она, склонившись над ней, словно сканируя ее тело взглядом. — Удивительно. — Мадам Крейн? — прохрипела Петунья. Горло будто пересохло.— Что случилось?.. — Угадала с первой попытки, — кивнула она, подходя ближе и мягко прикладывая руку ко лбу девочки. — Температура в норме. — А что случилось? Случилось вот что: одна не слишком разумная, но очень упрямая девочка решила, что законы физики, магии и вообще мира на неё не распространяются. Что сон, еда и отдых — это для слабаков. Но даже самые упрямые иногда падают. И вот ты — упала. Она убрала прядь волос со лба Петуньи и добавила: — Я тебя уже почистила от избытка зелья, подлатала и даже влила в тебя супчик. Пока ты спала, даже прическу тебе поправила — чисто из женской солидарности. Петунья не знала, смеяться ли, извиняться или спрятаться под одеяло. Но в итоге просто слабо улыбнулась. — Как я здесь оказалась? — Притащили. Точнее — притащил, — уточнила она, усаживаясь на стул и скрещивая руки. — Темноволосый, худой мальчик. Тащил тебя далеко, аж от гостиной Слизерина до больничного крыла. И, судя по всему, в панике напрочь забыл, что у него вообще-то есть палочка и магия. Она фыркнула. — Пришлось заодно лечить и твои бедные ноги. Они собрали на себе все косяки, ступеньки и углы, какие только попадались по пути. Волочились по полу, как мешки с картошкой. И потом со смешком добавила. —Ты, в следующий раз, подбери рыцаря повыше. Девочка неловко улыбнулась и задумалась. Судя по описанию это был Северус. Петунья была поражена и немного смущена, видимо перед тем как отключится она видела его обувь. Он что, правда, тащил её на себе? — А потом... — продолжила женщина, — он изложил твой распорядок дня. Она подняла бровь и, достав из кармана сложенный листок, развернула его, постукивая пальцем по строчкам. — Хотя я бы это назвала пыткой, а не расписанием. Даже когда я участвовала в войне и то успевала поесть трижды. А ты? Два — в лучшем случае. И то на бегу, если повезёт. Спишь урывками. Это уже не упорство, это самоистязание. — Откуда он это... — пробормотала Петунья, глядя на листок. Почерк был... Лили. Угловатый, чуть наискось. Где-то сбоку виднелись аккуратные исправления. Судя по всему Северуса. Видимо они работали сообща. — Предатели, — слова вырвались у нее с обидой. Петунья отвела взгляд к тёмному потолку. В груди медленно нарастало что-то неприятное— смесь вины, благодарности и раздражения. Она прекрасно понимала, что обижаться на них глупо. По-детски. И всё равно. Ну как они могли ее сдать?! — Не дуйся, — сказала мадам Крейн, словно прочитав её мысли. — Ты жива благодаря этим "предателям". Так бы до самой смерти не решилась бы прийти. И поверь моему опыту— они неплохие друзья. В лазарете повисла тишина. Женщина вздохнула, провела ладонью по покрывалу. — Ты знаешь, что я вообще-то не должна быть здесь? — начала она. — Официально, я осталась только чтобы передать дела Поппи. Я была главной целительницей Хогвартса с тех пор, как у Дамблдора бороды еще не было, — она усмехнулась, — но решила, что пора на покой. Петунья кивнула, она что-то слышала об этом краем уха. Мадам Помфри действительно упоминала про прошлое таинственной незнакомки из лазарета. — Только вот это не вся правда, — женщина посмотрела на неё чуть с прищуром. — Видишь ли… меня попросили остаться. Петунья приподнялась на локтях. Она чувствовала, как в груди зашевелилось нехорошее предчувствие. — Кто? — спросила девочка. — Моя сестра, — ответила женщина просто. Петунья нахмурилась. — У вас есть сестра? — Есть, — подтвердила мадам Крейн и посмеиваясь добавила. — Бывает, знаешь ли, в семьях и такое. Она была в составе того самого консилиума. Того самого, где обсуждали — лечить тебя или не трогать вовсе. У Петуньи что-то щелкнуло в голове. Она, кажется, вспомнила. Доброе лицо, лёгкие морщинки у глаз, взгляд — сочувственный, тёплый, чуть виноватый. Та самая женщина, чьего имени она так и не запомнила. Она, Маргарет и ещё один мужчина проголосовали против “лечения”. Против той катастрофы. Она тогда впервые почувствовала, что кто-то на её стороне. Теперь всё начинало складываться в единую картину. Вот почему лицо мадам Крейн казалось ей знакомым, сейчас она действительно видела сходство между сестрами. — Она просила меня приглядеть за тобой, — продолжила мадам Крейн. — Сказала, что ты — особенный случай. Что чуть не стала обскуром. Что организм у тебя два года жрал сам себя. И теперь, вместо того чтобы восстанавливаться, ты прыгаешь в омут с головой, как последняя дурочка. — Я… Девочка не знала что сказать. И только теперь до Петуньи дошло, почему мадам Крейн все время так внимательно её разглядывала. Почему из раза в раз спрашивала о её самочувствии. Не просто из вежливости. А Петунья скрывала, врала и по итогу нарушила правило и злоупотребила зельем. Мадам Крейн увидела как девочка вся сжалась в ожидании трепки. — Ну, — произнесла она, будто между прочим, — никто тебя ругать не будет. Но девочка словно не поверила, что её действительно отпустят просто так. Она продолжала сидеть, съёжившись, сжав плечи, будто ожидала подвоха. — Серьёзно, — продолжила мадам Крейн, склонив голову набок, — ты сама себе уже устроила такое наказание, что мне остаётся только аплодировать. Никто не переплюнет тебя в самобичевании. Тут ты чемпион. Она фыркнула. — А вот кому действительно не помешала бы трёпка, так это идиотам из преподавательской, — фыркнула она. — Глазками хлопают и составляют тебе расписание так, будто у тебя энергии за десятерых. — И Альбус… — она закатила глаза. — Сидит в своих башнях, шляпу чешет. Никто даже пальцем не пошевелил. Ни один не встал и не сказал: «Эй, эта девочка, которая совсем недавно была между жизнью и смертью — может, дадим ей пару месяцев, чтобы прийти в себя?». Нет. Зато такие умные, такие прогрессивные, экстернат ей придумали… Петунья слушала, затаив дыхание. Такие слова… ей не говорил никто. Никогда. Никто из взрослых при ней не осуждал учителей. Никто не ругал других взрослых, особенно ради неё. Она сжала руки. — Родители сказали, что я должна в этом году перейти в нужный класс. Чтобы не… разочаровать их. В этот момент мадам Крейн резко вскинула брови, будто услышав величайшую чушь. — А, ну тогда всё понятно. Значит, твои родители тоже идиоты. Петунья уставилась на неё, не веря своим ушам. Кто-то, а именно взрослый, уважаемый человек, только что назвал её родителей… так. — Вы не можете… — начала она, но голос её предательски дрогнул чуть не сорвавшись на смех. — Ещё как могу, — спокойно ответила мадам Крейн. — И знаешь что? Ничего страшного. Родители — тоже люди. И, как все люди, иногда бывают дураками. Особенно когда не понимают, что их ребёнок не робот, не проект, а живое, хрупкое существо. Петунья сидела с открытым ртом. Впервые в жизни кто-то позволил себе сказать подобное о её родителях. Петунья хотела возразить, но вдруг почувствовала, как уголки губ предательски подрагивают. И через секунду прыснула от смеха. Она засмеялась. Сначала тихо, недоверчиво, будто сама себе не верила. Потом громче. Хохот вырвался сам собой, с облегчением, с горечью, с усталостью. — Вот, другое дело, — проворчала мадам Крейн, вставая. — Смех тебе идет больше, чем изможденность. Она дала девочке отсмеяться и продолжила. — Значит так, — строго произнесла мадам Крейн, поправляя шаль на плечах, — ты проведёшь тут 10 дней. — Но… — начала Петунья, привстав на локтях. — Без «но», — строго сказала она. — От тебя требуется всего три вещи. Первое — есть. По-настоящему, а не грызть сухари из сумки. — Второе — пить всё, что я поставлю на тумбочку. И не морщиться, будто я тебе зелье из бородавок предложила. — И третье — солнечные ванны. Хотя… — она вздохнула, бросив взгляд на бледный рассвет за окном, — в наших краях это, скажем честно, затруднительно. Она указала на лампу в углу. — Поэтому я выдам тебе магическую. Вон ту, с тёплым светом. Не для загара, а чтобы хоть немного витамина D тебе на тело попало. Петунья прикусила губу. Мысль провести тут целых десять дней звучала почти как приговор. — Но мне нельзя! Мне надо учиться! У меня занятия, домашка, заклинания, которые я всё ещё не выучила! Мне надо… надо доказать, что я не глупая! Она выдохнула, глядя куда-то в сторону. Голос дрожал — от напряжения и слез. Мадам Крейн не ахнула, не всплеснула руками. Она лишь поставила перед Петуньей стакан с каким-то дымящимся отваром, села обратно на стул и, откинувшись, заговорила спокойно: — Вот объясни мне, — сказала она задумчиво, — зачем тратить столько усилий, чтобы кому-то что-то доказать, если ты уже знаешь правду о себе? Ты же знаешь, что ты не глупая. Так? Петунья неуверенно кивнула. — Вот именно. Для кого-то ты можешь получить три магические степени, а потом один раз оступиться — и всё, ты уже дурочка. А кто-то, наоборот, запишет тебя в гении только за то, что ты умеешь умножать в уме. Всё относительно. Она наклонилась к девочке поближе. — Вот, например, я, — произнесла она с усмешкой. — Легендарный герой войны, великий полевой лекарь, спасшая кучу жизней, хвалённая в газетах… А какие я шарфы вяжу — ты бы видела!.. Она качнула головой, будто собиралась рассказать главный секрет. — А вот шесть на семь… каждый раз вспоминаю ответ с выражением тихой паники. Потому что путаю. Всегда путаю. Особенно когда на меня смотрят. Она усмехнулась и в глазах мелькнул озорной огонек. — И кто-то, возможно, назовёт меня из-за этого идиоткой. Но перечёркивает ли это всё, чего я добилась? Мою уверенность? Нет. Потому что это — всего лишь слова. А я-то про себя знаю, кто я есть. Она ненадолго замолчала и осторожно взяла Петунью за руку. — Ты ведь тоже знаешь, правда? Всё, через что ты прошла. Всё, что успела сделать. Не обесценивай себя. И не трать силы, гоняясь за чужим одобрением. — Я просто не хочу, чтобы мои однокурсники считали, что я… — она замялась, подбирая слова, — с какими-то… отклонениями. Что я странная. Что я не справляюсь. Что… — А они действительно так думают? — Ну… — протянула Петунья, открывая рот, но тут же снова закрыла его. Перед глазами всплыли воспоминания: уроки со второкурсниками, их удивлённые, но искренние поздравления, доброжелательные взгляды, лёгкие разговоры. Как одна девочка заняла ей место на одном из уроков. Как кто-то с интересом расспрашивал про экзамен. И тут до неё дошло: уже давно никто не смотрит на неё как на отстающую. Ну, если не считать третий курс… но там проблема была скорее в трёх гадюках, чем в ней. Всё внутри спорило, ну нельзя же вот так просто взять и начать жить под лозунгом «не надо никому ничего доказывать», если тебе всю жизнь твердили обратное. — Нет, — тихо сказала она. — Уже не думают. — Вот и славно, — кивнула мадам Крейн, откидываясь на спинку стула. — А теперь, коль уж ты так усердно стараешься всё всем доказать, попробуй доказать себе, что ты достойна отдыха. Полноценного. Без вины. Петунья переспросила. — Отдыха? — Да, девочка моя, отдыха. Ты имела дело с миром, что хотел тебя уничтожить. Где твоя магия пыталась разрушить тебя изнутри. А теперь у тебя впервые за два года есть шанс дышать. И ты тратишь его на то, чтобы снова загнать себя в угол? Она встала, поправила сползающую с плеч шаль. — Воспользуйся этой передышкой. Побудь немного без родителей. Без графика. Без вечного "ты должна". И выпей отвар, когда он остывает становится еще противнее. Петунья послушно выпила принесенный напиток и поморщившись от вкуса задумалась. Впервые за много месяцев никто от неё ничего не требовал. Никто не ждал результатов. Никто не считал количество выполненных заданий. Никто не просил быть «на уровне». Только она сама и её измотанный до предела организм.

***

Для девочки, привыкшей существовать в ритме "беги, отдохнешь на том свете", это спокойствие было почти подозрительным. Казалось, будто она провалилась в чужой мир, где не было звонков, домашних заданий, тяжёлых книг и вечной спешки. Только шелест простыней, запах лечебных зелий и размеренное постукивание мадам Помфри по ступке. В первые же дни мадам Помфри и мадам Крейн взяли её в оборот. Стоило Петунье хотя бы намекнуть на то, чтобы Северус или Лили принесли учебники — как обе целительницы синхронно оборачивались и поднимали бровь с таким выражением, будто она только что попросила вернуть её в горящий замок. — Ни строчки, ни страницы, — отрезала Крейн. — Сначала – здоровая голова , потом — книжки на коленях. Северус с Лили преданно кивали и, похоже, чувствовали себя прекрасно в роли пособников этой медицинской диктатуры. Даже поддерживали все наставления целительниц со странным рвением. — Мы за тобой следили, — как-то тихо призналась Лили, принося ей очередной поднос с едой. — Уже несколько недель. Мы с Северусом собирали информацию — что и сколько ты ешь, как выглядишь, когда в последний раз отдыхала... Мы просто не знали, как тебя остановить. Она запнулась, опуская глаза. — Мы даже... всерьёз обсуждали, как подсыпать тебе в чай сонное зелье и отнести в лазарет. Но не успели, ты сама свалилась, — с горечью добавила она. Петунья чуть не поперхнулась йогуртом. Об этих коварных планах она не догадывалась. Сначала она не знала, что делать с этим временем. Руки чесались от безделья— буквально. Она ворочалась, ерзала, едва не вскакивала с кровати. — Мазь в ящике, третья полка, — безошибочно отметила мадам Крейн, даже не оборачиваясь. — Чешется — мажь. Это у тебя не драконья экзема, а банальная нервная чесотка. С твоими-то образом жизни и тревожностью, не удивительно.. — Я… я думала, что это от магии, — пробормотала Петунья, доставая нужную склянку. — Магия тут ни при чём, девочка. Это ты сама себя грызёшь. Изнутри. В твоём возрасте такие болезни рановато иметь, знаешь ли. Но это лечится. Отдыхом и если ты отстанешь от себя. Петунья впервые задумалась и, к своему удивлению, поняла что да, каждый раз, как она нервничала, зуд усиливался. Будто тревога пыталась выцарапать путь наружу. Мазь подействовала, но мысли не уходили. Особенно по вечерам, когда она оставалась одна в лазарете, и только свечи в лампах потрескивали в тишине. "Я теряю время... Всё уходит… Я отстаю!" — начинала паниковать она, сжимая простыню в кулаках. А потом — другим голосом, упрямо, почти зло: "Да пусть всё катится! Я устала. Я не машина!" И в этой двойственности она варилась. Свободное время свалилось на неё, как бесполезный подарок, который она не знала как использовать. Сначала она просто не понимала, что с ним делать. Сидела, пялилась в окно, пересчитывала облака, пыталась угадать по ним будет ли дождь. В 90% он шел. Но это быстро наскучило. И тогда она стала наблюдать. Поначалу Петунья думала, что лазарет — это скучное, тихое место. Белоснежные простыни, заклинания тишины, чай с ромашкой, всё должно было располагать к покою и отдыху. Но, как оказалось, за занавеской её кровати кипела самая настоящая жизнь. Помимо её койки, приткнувшейся у стены под серебристо-серой занавеской, в палате стояло ещё не меньше двадцати кроватей. И, к её удивлению, они почти никогда не пустовали. Казалось, юные волшебники обладали врождённым талантом попадать в неприятности. Она видела учеников с ожогами после зельеварения — розовые волдыри, с шипением обрабатывались пахучей мазью. Были и случаи загадочных кожных реакций: один мальчик умудрился покрыться бородавками цвета фиалок после того, как перепутал слизь лягушки с слизью тритона на зельеварении. Особенно удивительным оказался инцидент с урока магловедения. Петунья, наблюдая из своей постели, услышала обрывки разговора между мадам Помфри и пострадавшим мальчиком из Гриффиндора, с перевязанным глазом. Оказалось, они изучали лазерные указки, и он, ведомый любопытством, направил одну себе в глаз. Магловедение, как оказалось, тоже может быть опасным для жизни. Но чаще всех тут появлялись игроки в квиддич. С начала тренировок каждый день как минимум пятеро прибывали сюда — со сломанными носами, вывихнутыми лодыжками, разбитыми губами и, в лучших традициях Хогвартса, отбитыми плечами блудными бладжерами. Кто-то приходил сам, но чаще товарищи по команде несли их на руках, как рыцарей с поля битвы. Петунью поражала лёгкость, с которой остальные относились к этому. Это ведь просто игра? — думала она с ужасом, глядя на носилки. Сколько ног можно сломать ради игры в мяч? В такие моменты даже мадам Крейн —обычно неспешная, степенная, с чашкой чая в руке, отставляла всё в сторону и спешила к мадам Помфри. Они работали, как слаженный дуэт: одна лечила, вторая ассистировала, обе ругались на квиддич и его идиотскую славу. Через пару дней, в разгар очередной запары, Петунья, лежавшая без дела и наблюдавшая за хаосом, не выдержала. Она тихо выбралась из-под одеяла и начала помогать — подавая бинты, флаконы, салфетки, аккуратно и по делу. — Вот, держите! — Она протянула бинты, и мадам Помфри, не глядя, взяла их. Лишь спустя мгновение посмотрела на девочку удивленно. — Петунья? Ты… ты должна отдыхать, дитя! — Пусть помогает, — отозвалась мадам Крейн, даже не обернувшись. — У неё зуд по организму начинается, если лежит больше часа. Хоть толк будет. Петунья просияла. Наконец-то не просто лежать, наконец-то делать хоть что-то полезное. В один из дней принесли мальчика из команды Когтеврана. Упал с метлы на большой высоте, приземлился неудачно. Сломал ногу в двух местах, и кровь хлестала, как из фонтана. Его сокомандники, бледные, дрожащие, один за другим либо отворачивались, не в силах смотреть, либо теряли сознание, сшибая друг друга с ног, устраивая в лазарете нечто вроде живого домино. Петунья с ужасом наблюдала, как две свободные койки тут же заняли те, кто только что втащил раненого. — Не смотри, — бросила ей мадам Помфри через плечо, готовя чары на остановку кровотечения. Но девочка не отвела взгляда. Она стояла, вцепившись в край занавески, и наблюдала. С интересом. С изумлением. С лёгким трепетом. Но не с отвращением. То, как тонко текла магия у обеих целительниц, завораживало. Заклинания были направлены чётко, только туда, где нужна помощь: на сломанную кость, на кровоточащую артерию. Мадам Помфри использовала палочку, а мадам Крейн ничего, лишь ее собственные руки. Петунья была поражена наблюдая как пальцы мадам Крейн двигались плавно, уверенно, синхронно с волшебными потоками. Это было как танец — сдержанный, точный, сложный. Кровь её не пугала. Видимо закалило активное детство. Коленки, вечно содранные с весны по осень, падения с велосипеда, даже случай, когда она сломала палец, всё это сделало её психику крепче, чем у большинства игроков в квиддич. Когда наконец всё успокоилось, и наступил вечер, они втроём сидели за столом в глубине лазарета, пили крепкий чай и делили между собой печенье с мармеладом. — А вот ты молодец, — сказала мадам Крейн, разливая чай. — Удивила. Не каждый способен глядеть на кровь и не шататься, как пугало на ветру. — Да ты нам очень помогла, дитя. — поддержала ее мадам Помфри. Петунья зарделась. Ей было удивительно приятно чувствовать себя нужной, полезной. А главное — здесь она сразу видела результат своих стараний. Так проходило её восстановление.