Глава 65. Камень с плеч

День выдался на редкость тихим — впервые за долгое время. Поток юных магов, изувеченных неосторожными экспериментами, спешкой и метлами, наконец-то поубавился. Больничное крыло словно выдохнуло, стало просторнее, тише. Даже воздух казался менее густым от заклинаний и болезненных стонов. Петунья сидела на табурете у дальнего стола, ловко перебирая бинты. Каждую полоску ткани она обрабатывала заклинанием стерильности, как учили: неспешно, сосредоточенно, с точным ритмом движений. Это была её обязательная дневная норма магии. Для тренировки потока мадам Крейн строго настрого велела не обрабатывать весь материал разом, а по одной полоске за раз. Сначала было тяжело — магия ускользала, всё сбивалось, пальцы дрожали. Но теперь это стало привычным занятием, почти медитацией. — Петунья, — вдруг раздался негромкий голос мадам Крейн, — Скажи-ка мне, зачем ты так стремилась попасть в Хогвартс? Вопрос застал Петунью врасплох. Её палочка слегка дрогнула в руке, и один бинт вспыхнул красным светом вместо голубого. — Я слышала от сестры. Ты, говорят, билась за это место, как грифон за гнездо. И чуть себя не сожгла. — продолжила женщина, глядя на неё поверх чашки. — Но почему? Почему для тебя это было настолько важно? Петунья опустила глаза на бинт, теперь испорченный, и аккуратно переложила его в сторону, взяв новый. Она заговорила тихо, почти шепотом, боясь, что если скажет громче — это прозвучит слишком по-детски. — Мы с Лили всё детство играли в волшебниц. Придумывали, будто мы феи, эльфы, колдуньи… А потом вдруг оказалось, что это возможно. Только… не для меня. Она опустила глаза. — Я просто не смогла остаться по ту сторону. Не хотела, чтобы Лили ушла, а я осталась одна. Мадам Крейн лишь кивнула, будто это было само собой разумеющееся. Лицо её оставалось невозмутимым, но в глазах на миг промелькнуло что-то почти материнское — тёплое, понимающее. — И вот ты здесь, — сказала она, сделав глоток чая. — И как оно? Волшебство? Петунья не ответила. Глаза её уперлись в пол, и будто впервые за многие месяцы она задумалась: а правда? — Ты ходила к озеру посмотреть на русалок? — продолжала мадам Крейн. — Видела, как пикси танцуют в зарослях шалфея у южной стены? Искала в небе дракона на рассвете, как делают это многие ученики, едва проснувшись? Петунья покачала головой. — Так в чём же смысл, девочка? — с мягкой укоризной спросила женщина. — Ты в месте, о котором мечтала. В мире, который хотела разделить с сестрой. И что ты делаешь? Ты учишься так, будто тебя прокляли. Дышишь книжной пылью, вместо того чтобы вдохнуть запах дикой мяты в саду. Бежишь сквозь школьные годы, как будто за тобой гончие. Петунья вздохнула. Эти несколько дней в лазарете, против воли подарившие ей передышку, стали для неё откровением. Всё, что раньше казалось правильным — теперь выглядело как-то… бедно. Пусто. Как будто она всё время смотрела на магию через замочную скважину. — Я думала… что если не буду стараться в два раза сильнее, меня отправят домой, — прошептала она. — Что я всех разочарую. Мадам Крейн хмыкнула, покачав головой: — Дорогая, ты уже часть этого мира. Перестань сражаться с призраками. Тебя отсюда никто не выкинет. Петунья лишь сжала бинт сильнее. — Ты понимаешь, — продолжила женщина, отставляя чашку на блюдце, — другие будут учиться здесь семь лет. Семь лет, Петунья — это практически половина твоей жизни. А ты всё хочешь уложить в четыре. Всё сжать, схлопнуть. Она посмотрела на девочку чуть мягче. — А ведь потом начнётся совсем другая жизнь. Работа, обязанности, ответственность. Хогвартса больше не будет, детка. Это время не повторится. Петунья молчала. — Ты сама лишаешь себя этих лет. Мечтаешь и тут же сокращаешь путь до минимума. Но разве ты пришла сюда ради оценок? В книжках много чего написано, но далеко не всё. Настоящие знания приходят от учителей. От историй, которые они рассказывают, от ошибок, что совершают твои однокурсники. А ты… ты гоняешься за идеалом и пропускаешь суть. Петунья замерла. Мадам Крейн уже занялась своим чаем, но слова женщины словно остались висеть в воздухе, как запоздалое эхо, тихо отзывающееся в самых глухих закоулках её сознания. Вдруг стало странно. Странно, что она ни разу, ни разу!, после того самого первого дня, когда поднялась в совятню, не поднимала глаза к небу. Не любовалась башнями замка. Не слушала ветер, что гоняет листья в садах. Не сидела на берегу озера, просто чтобы посмотреть, как свет отражается в воде. Но ведь поначалу всё было по-другому, правда? Вспомнилась первая неделя — те дни, когда всё казалось чудом. Каждый урок — как праздник, каждая тема — как глоток свежего воздуха. Она вскакивала по утрам с нетерпением, а не с тревожным комком в груди. Даже несмотря на задания, к которым ей приходилось прикладывать втрое больше усилий, она радовалась. А теперь когда профессор произносил «внимание, сегодня мы изучим…», в ней уже не загоралось того восторга. Не было искры. Только холодный расчёт: «Успею ли выучить? Смогу ли сдать?». Теперь каждый урок был гонкой, а каждый свиток с домашним заданием — якорем. Она прикрыла глаза. Внутри поднималась горечь, перемешанная с чем-то... похожим на тоску. Петунья посмотрела в окно. Вечернее небо было прозрачным, с чуть золотистым оттенком над лесом. Вдалеке кто-то запускал светящиеся шары, видимо проходил урок по чарам. Шары плавали в воздухе, слабо переливаясь, и на миг ей захотелось быть там, просто стоять с другими и смотреть вверх. Без страха, без напряжения, без вечного «а что если я не справлюсь». Девочка сжала бинт крепче. Если уж быть до конца с собой честной — она не чувствовала себя частью третьего курса. Они с самого начала дали понять: она здесь чужая. Змеючки — не упускали случая ткнуть в это. Кто-то делал вид, что не слышит её если она к нему обращалась, кто-то посмеивался, если она не справлялась с заданием, а кто-то просто молчал, но в этом молчании было холодное отчуждение. Не явно, не открыто, но очень отчётливо. И это было особенно горько на фоне лозунга их факультета: «Мы — команда, почти семья». Забавно. Нет, не то слово. Лицемерно? Увы, нет, просто по-своему правдиво. Она знала, что семья — это вовсе не всегда про тепло и принятие. Иногда семья — это те, кто держит тебя в ежовых рукавицах, заставляет соответствовать и не прощает слабостей. Иногда — те, кто отказывается видеть в тебе близкого, даже если ты делаешь для этого все. Но вот когда она училась с второкурсниками она была одной из них — неофициально, но всё равно чувствовала, что ее приняли. Их взгляды не были колючими. Они не смотрели с подозрением. Никто не ждал, что она провалится. Напротив, порой кто-то даже улыбался или объяснял, когда она что-то не успевала понять. Петунья сидела на стуле, всё ещё держа в руках бинт, забыв, зачем он был нужен. Её губы дрогнули. — Но… — голос Петуньи дрогнул — Разве… разве я могу просто сказать, что… не справилась? Что я останусь на втором курсе? — Последние слова она едва выдавила из себя, как будто произнесла запретное заклинание. Мадам Крейн молчала, давая ей выговориться. — Я не могу… — продолжила девочка уже тише. — Попросить всё отменить… просто вот так. Грудь сдавило. Перед глазами промелькнули строки писем, исписанные ровным почерком мистера Уилсона, и тёплые, обнадёживающие фразы Кингсли. Их слова звучали в голове, как обещание, которое она боялась нарушить. — Столько людей было задействовано, — сказала она уже сквозь слёзы, — и министерство, и учителя, и директор… родители. Они все старались. Составляли расписание, готовили материалы, помогали мне даже в выходные. Как… как я могу просто сказать, что всё зря? Слова оборвались в воздухе. В горле встал ком. Глаза защипало, и она отвернулась, не желая, чтобы женщина увидела, как дрожат у неё губы. Мадам Крейн поставила чашку обратно в блюдце с лёгким «дзинь» и твёрдо заговорила: — Все, кого ты перечислила, Петунья… — она посмотрела на неё внимательно, — все они взрослые люди. Поверь, разочарование — это не самая страшная эмоция, с которой приходится сталкиваться взрослому человеку. Особенно если это разочарование не в тебе, а в их собственных ожиданиях. Петунья моргнула, не до конца понимая, к чему клонит женщина. — Это не ты “не справилась”. Это они переоценили возможное. Твоя нагрузка — это не программа, это катастрофа. Даже взрослому было бы тяжело, а ты — подросток. Она продолжила чуть мягче. — Твой случай — особенный, — произнесла мадам Крейн. — И преподаватели, и руководство — все оказались в ситуации, с которой раньше не сталкивались. Экстернат — это эксперимент. Для всех. И для тебя, и для преподавателей. Она немного помолчала, а потом добавила, хитро улыбнувшись: — Скажу по секрету, я побеседовала с твоими учителями. — Что? — выдохнула Петунья, глаза расширились. — Зачем? — Хотела понять, на кого стоит ругаться первым, — усмехнулась она. — Но знаешь, в чём дело? Они были абсолютно уверены, что ты справляешься. Потому что ты выглядела именно так — справляющейся. Всё время с книгами, всё время на ногах, всё время с вопросами. Ты просила дополнительные задания и они думали, что ты хочешь этого. Им и в голову не пришло, что ты в этом тонешь. Она хмыкнула, качнув головой — Эти идиоты, — с усталой досадой выдохнула женщина, — почувствовали, что перед ними редкость: послушная, усердная, вежливая ученица и ослепли от воодушевления. Полностью. Им было так удобно в твоей старательности, что они перестали задавать вопросы. Прекратили смотреть глубже. Так что нет, милая. Это не ты провалилась. Это они потеряли внимательность. И я им за это уже высказала. Петунья оторопело смотрела на неё. — Они думали, что я... справляюсь? — Вот именно. И даже обсуждали это в учительской, — добавила мадам Крейн с прищуром. — Один из них сказал, мол, если бы все ученики были такими, как ты, Хогвартс бы уже получил Орден Мерлина. Я цитирую. Она усмехнулась, покачав головой. — Хотя, по мне, если бы все были как ты, половину замка пришлось бы отдать под лазарет. Петунья округлила глаза. — Но... но они всегда так строго меня спрашивали, и я думала... что они считают меня глупой! Что я задаю слишком много вопросов! Мадам Крейн усмехнулась и покачала головой. — Глупые не задают вопросов. Они делают вид, что и так всё понимают. А ты — задавала. И этим показывала, что тебе не всё равно. Вот только... себя загнала в ловушку. Женщина снова взяла свою чашку, отпила глоток и добавила чуть мягче: — Я не говорю, что учиться плохо. Но отдыхать — это тоже навык. И если ты его не освоишь, то в двадцать будешь выглядеть как я. Петунья с ужасом уставилась на женщину в кресле, на вид ей было не меньше семидесяти. Но быстро спохватилась. — Нет, — сказала она быстро, — вы выглядите замечательно! Только... для ваших лет! — Вот именно, — хмыкнула мадам Крейн, подмигнув. — А ты, я полагаю, не хочешь, чтобы тебе в двадцать говорили тоже самое? Петунья прыснула со смеху и сразу после этого замолчала, будто смех сорвался с губ случайно. Она опустила взгляд на бинт, скользнув пальцами по его краю. Мысли тяжело ворочались в голове. Ну а как теперь? Как сказать всем… Как признаться? Как попросить отменить экстернат, за который столько людей боролось и поддерживало её? Лицо напряглось, губы дрогнули. Она уже почти начала говорить, но слова застряли в горле. Словно что-то внутри тянуло назад — гордость, страх, или чувство долга перед всеми, кто помогал. Девочка судорожно сглотнула, и мадам Крейн, всё видя, всё понимая, аккуратно поставила чашку на блюдце, наконец допив свой бесконечный чай, и поднялась со своего кресла. — Всё! — отрезала она так, что Петунья вздрогнула. — Решено. Как ответственная за твоё здоровье, я снимаю с тебя эту двойную, а то и тройную нагрузку. Никаких экзаменов! С сегодняшнего дня ты закреплена только за вторым курсом. Всё. Петунья будто оцепенела. Потом, по инерции, приподнялась на стуле и едва слышно прошептала: — Но… я не могу… я должна… — Даже не смей спорить. Я сама уведомлю директора, преподавателей, министерство и кого угодно ещё. По моему предписанию ты больше не имеешь права учиться в таком режиме. Забудь про дополнительные задания, практики, переработки — всё! Кончено. Петунья замерла. С каждой фразой её плечи чуть опускались, дыхание становилось легче. Губы подрагивали, и в глазах появился блеск, который она даже не пыталась скрыть — слишком неожиданно, слишком нереально всё это звучало. Будто кто-то вдруг снял с неё невидимый груз, который она давно уже перестала замечать. Мадам Крейн прищурилась, сложив руки на груди. — Вижу я, как тебе хочется оспорить моё решение и вернуться к прежнему темпу. Но, милая, я сказала своё слово. И оно — окончательное. Петунья чуть дрогнувшим голосом спросила: — А… а вы… скажете моим родителям? Женщина хмыкнула с усмешкой и подняла бровь: — Ещё как скажу. Так напишу, что они ни пикнуть не осмелятся. Я могу быть очень убедительной, когда речь идёт о здоровье детей. И тут, впервые за долгое-долгое время, Петунья действительно выдохнула. Настоящее, глубоко, до самого дна лёгких. Это был не просто выдох — это была капитуляция перед самой собой. Отпускание страха, ожиданий, вины. Женщина взъерошила ей волосы, и девочка не отстранилась. Даже наоборот — на мгновение прижалась лбом к её ладони, словно ища укрытие от вихря собственных эмоций. Мадам Крейн задержалась чуть дольше обычного, с лёгкой, почти невидимой улыбкой. Уже собиралась отстраниться и заварить новую порцию чая для них обеих, как вдруг за занавеской у входа раздался приглушённый стон. — Алиса! — всплеснула руками мадам Крейн, узнав ученицу. — Ты опять? Что на этот раз с тобой приключилось? — Ой, вы же меня знаете, мадам Крейн, — простонала темноволосая девочка, входя прихрамывая. — Меня последние полгода неудачи преследуют, как по расписанию. В этот раз — лестница. Упала, сама не поняла как. — Я тебя к этой лестнице скоро привяжу, чтоб не убегала от тебя, — проворчала Крейн с притворной строгостью, помогая девочке устроиться на койке. Петунья тихо наблюдала, как та снова превращалась в целительницу — уверенную, ловкую, быструю, с ласковыми, но цепкими руками и точной магией. И в груди, под теплом фланелевой пижамы и лёгким покалыванием усталости, вдруг распустилось чувство, почти забытое. Тёплое, простое, настоящее. Благодарность.