Глава 71. Девичье сердце

Они шли в сторону замка, и каждый шаг будто подводил черту под этим длинным, странным днём. Лес вокруг редел, стволы становились всё тоньше, просторнее, и между ними уже проступали высокие башни Хогвартса, вырастающие на фоне сероватого неба. Облака лениво тянулись над головой, словно клочья ваты, и в этой мягкой тишине шаги троицы звучали удивительно громко. Десять секунд молчания — рекорд, достойный занесения в книгу, если рядом Лили. — Слушай, а на каком ты курсе? — неожиданно обернулась она к Алисе, которая именно в этот момент старательно перешагивала через выступающий из земли корень. Вид у Алисы был такой сосредоточенный, будто она проходила испытание на выживание. Разговор медленно, но верно оживал — они уже официально познакомились возле озера, и теперь общение становилось более свободным. — Я на третьем курсе. Тоже Гриффиндор, как видишь, — мягко улыбнулась Алиса, указывая взглядом на красно-золотую нашивку на мантии. Голос её звучал спокойно и приятно. — Я тебя видела в общей гостиной, — добавила она после небольшой паузы с лёгкой застенчивостью. Затем её взгляд скользнул в сторону Петуньи. — И тебя, Петунья, тоже. Мы иногда были на одних лекциях, когда ты занималась с третьим курсом. Петунья моргнула, ощутив, как от смущения слегка запылал нос. С трудом припоминая лицо Алисы, она всё же кивнула, стараясь не выглядеть грубо. — А… ну да. Наверное. Мы, может, и виделись. На самом деле, Петунья не могла с уверенностью сказать, что когда-либо всерьёз обращала внимание на Алису. Поток чужих лиц, бесконечные смены аудиторий, постоянные практики и нагрузка— всё это мешало запоминать кого-то конкретно. Алиса рассмеялась легко и искренне, без малейшей обиды. — Мы точно виделись, — беззаботно махнула она рукой. — Поначалу все удивлялись, кто это такая загадочная девочка, которая мечется между факультетами. Потом просто привыкли. В её голосе не было ни насмешки, ни скрытого подтекста, лишь дружелюбие и лёгкая ирония. Было ясно, что Алиса относится к Петунье без предубеждений, совсем не так, как многие из Гриффиндора, которым зелёный галстук казался чуть ли не знаком тёмной магии. Петунья слегка улыбнулась в знак благодарности за это ненавязчивое принятие, но прежде чем успела почувствовать неловкость снова, Алиса вдруг весело добавила: — Я тебя ещё в лазарете видела. Петунья тут же оживилась, ухватившись за возможность показать, что хоть что-то она запомнила: — Точно! А как твоя нога? Ты ведь утром упала с лестницы, верно? Алиса довольно ответила. — О, да, уже почти всё прошло! — Она рассмеялась, слегка махнув рукой. — Мадам Крейн — волшебница, в прямом смысле. Полежала чуть-чуть, и как новенькая. Словно падения и не было. Петунья согласно закивала. Её тоже довольно быстро поставили на ноги — уже на второй день она чувствовала себя хорошо и толком не понимала, зачем её оставили в лазарете на все десять дней. Вот что значит хорошие специалисты. Да и другие ученики надолго там не задерживались — мадам Крейн с мадам Помфри умели работать быстро и точно. Ставили на ноги, казалось, одним прикосновением. — Ты часто попадаешь в лазарет? — Лили с любопытством повернулась к Алисе, когда та снова осторожно преодолевала очередное препятствие на тропе. — Ты вроде говорила, что в последнее время всё время падаешь и попадаешь в переделки. Звучит подозрительно знакомо. Алиса вскинула брови и с лёгким удивлением взглянула на Лили: — Ты тоже постоянно влипаешь в неприятности? — Не совсем я, — Лили сдерживала улыбку и многозначительно перевела взгляд на сестру. — Но я знаю одного человека, который этим славится. Петунья тут же закатила глаза, выражая всю ту вселенскую степень раздражения, на которую только способна старшая сестра. Я, конечно, бываю неуклюжей… иногда. Но до степени Алисы мне ещё карабкаться и карабкаться, — с лёгким сарказмом подумала она, но вслух говорить не стала. Алиса наблюдала за их молчаливым обменом и улыбнулась снова — уже не застенчиво. В этих двух было что-то такое настоящее, живое и простое, что ей стало легко и уютно в их обществе. — Если честно, — тихо вздохнула она, словно доверяя тайну, — я сама заметила, что в этом году стала какой-то особенно неуклюжей. Раньше такого не было. А теперь… то зацеплюсь за перила, то задену полку плечом, то уроню зелье и всё вокруг в дыму. Как будто сама себе под ноги расставляю ловушки. Лили с интересом пригляделась, слегка склонив голову. — Может, просто устаёшь? — задумчиво протянула Лили, вглядываясь в её лицо. — Больше учишься, берёшь на себя слишком много? Или, может, проводишь всё время в библиотеке? — Она лукаво глянула на Петунью. — У нас тут есть одна фанатка книжной пыли.. Петунья фыркнула, слегка покачав головой, но возражать не стала. В конце концов, Лили не сильно преувеличивала — она действительно перегружала себя. Доводила до изнеможения, пытаясь угнаться за всеми программами сразу, пока не рухнула в прямом смысле. — Я?.. — Алиса даже застыла от такой версии, а потом неловко хмыкнула. — Вообще-то нет. Я терпеть не могу библиотеку. Там… слишком тихо. Душно. И пахнет, как в аптеке. — Понимаю, — покивала Лили, слегка закусив губу, будто взвешивая в уме следующую догадку. — А может… ты просто витаешь в облаках? — Она вскинула брови. — Мыслишь о чём-то другом, отвлекаешься, вот и натыкаешься на полки и лестницы? Она вдруг распахнула глаза, будто ей в голову пришла по-настоящему безумная, но гениальная мысль, и выдохнула с притворным ужасом: — Или… это проклятие?! Обе девочки тут же повернулись к младшей, та замерла на ходу, медленно подняла плечи, скривила лицо в ужасающую гримасу и со страшной серьёзностью уставилась на Алису. Алиса прыснула от смеха. — По правде говоря, я уже проверялась у профессора Ревенстоуна, — с самым серьёзным видом произнесла Алиса. Она вздохнула и пожала плечами. — Он сказал, что проклятия нет. Увы. Так что всё дело, видимо, просто во… мне. Девочки дружно выдохнули и лишь сказали что хорошо, что дело оказалось не в проклятье. Алиса ещё немного помолчала… и внезапно покраснела — так ярко и стремительно, что уши вспыхнули алым, будто кто-то приложил к ним горячий чайник. Лили с Петуньей переглянулись, коротко, вопросительно и, не сговариваясь, замедлили шаг. Алиса чуть опустила голову, её пальцы начали нервно теребить край мантии, а глаза упрямо уставились на тропинку, как будто среди гравия и корней она искала слова. — А может… — пробормотала она едва слышно, голос сорвался и ей пришлось сделать глубокий вдох, прежде чем продолжить. — может, всё это из-за того, что я… ну…могла .. влюбиться? Обе сестры остановились, как вкопанные. Петунья моргнула, глядя на неё почти с благоговейным изумлением. Влюблённость? Настоящая? Как в книгах? Она мысленно порылась в собственных воспоминаниях: за плечами — пара потрёпанных волшебных брошюр из библиотеки для юных ведьм, где шли советы вроде «как распознать симпатию по походке и выражению глаз.» и «зелье приворота — это не стыдно, если без побочных эффектов». А ещё она прочитала один сентиментальный роман, в котором главная героиня рыдала под дождём, падала в обморок после каждого поцелуя и писала дневник на триста страниц. Но самой… влюбляться? Да ещё чтобы встречаться? У неё на это ни времени, ни душевных ресурсов не оставалось. Всё уходило на учёбу, магию, и внутренние бои с самой собой. Лили в этот момент тоже заметно притихла. Любовные разговоры были для неё из разряда раздражающих тем. Особенно после бесконечных подначек от соседских мальчишек — кто-то дёргал за волосы, кто-то устраивал драки «ради внимания», кто-то кричал глупости через забор. Даже удивительно, как ей вообще удалось подружиться с мальчиком. Северус, конечно, был исключением, но и он скорее напоминал напарника и друга, чем объект для сердечных дел. Магия — это да, интересно. Зелья — пожалуйста. А вот вся эта суета со вздохами под луной и шёпотом в коридорах вызывала у неё скорее иронию, чем восторг. И всё же признание Алисы не пробудило в них раздражения. Напротив, в Лили и Петунье вспыхнуло неожиданное, почти детское любопытство. — А ты… точно? — осторожно спросила Лили, словно подбирая слова. — Я не знаю! — мучительно простонала Алиса и спрятала раскрасневшееся лицо в ладонях. — Честное слово, не понимаю, что со мной происходит. Всё валится из рук, голова кружится, спать не могу, а сердце… оно буквально выпрыгивает из груди! Лили, на миг задумавшись, медленно произнесла с абсолютно серьёзным лицом: — Знаешь, больше похоже на отравление. — Скорее на любовное — сдержанно хмыкнула Петунья, уголки её губ дрогнули в лёгкой улыбке. Алиса чуть вскинула голову, на щеках всё ещё пылал румянец, но глаза уже поблёскивали. Она вздохнула и, немного неуверенно, спросила: — А как вообще понять? Ну… точно ли это оно? И… взаимно ли это? Девочки растерянно переглянулись. Ответа у них не было. Ни теории, ни практики. Даже намёка на опыт. Они зашаркали подошвами по гравию тропинки, будто это движение помогло нащупать хоть какое-то объяснение. Петунья сцепила руки за спиной, Лили уставилась в небо. — Ну… бывает такое… — пробормотала Лили, как будто вспоминала чужие истории. — Мне рассказывали..угу, — с важным видом подтвердила Петунья, стараясь, чтобы голос звучал опытнее, чем было на самом деле. Но её «угу» прозвучало так, будто она впервые слышала слово «влюблённость» и вообще рассчитывала дожить до старости, не касаясь этой темы. Впрочем, Алиса вдруг прыснула от смеха. Это был тёплый, освобождающий смех. Кажется, ей стало легче. Никто ее не осудил. Никто не смотрит на нее свысока, как например ее соседки, у которых уже было по парню. — Ну вот… — сказала она сквозь смешок. — Значит, не я одна в этом ничего не смыслю. Девочки переглянулись и рассмеялись вместе с ней. Любопытство Лили, однако, не утихало. Она слегка подалась вперёд, уже на вдохе, чтобы вывалить десяток вопросов, но наткнулась на выразительный взгляд сестры. Та молча подняла бровь, посылая сестре немой укол благоразумия. Лили зависла, помедлила, а потом с едва заметной неловкостью выдавила: — Эм... ничего, если я поинтересуюсь? Словно эта фраза каким-то чудом должна была сгладить всю назойливость расспросов. Но она, разумеется, не сгладила. — Ну… как вы познакомились? — Лили уже не могла остановиться. — Он с нашего факультета? А ты... ты сразу поняла, что влюбилась? Или это потом пришло? Алиса смутилась, потупила взгляд, но всё же ответила: — Мы познакомились в конце прошлого учебного года. Я не уверена… Просто всё как-то изменилось, — пробормотала Алиса, поигрывая подолом мантии. — Может, это из-за него я такая невнимательная стала. Как будто всё время витаю в облаках. Девочки внимательно слушали. Алиса продолжила: — Он… — начала она и запнулась. — Он просто оказался рядом. Когда было плохо. Не стал смеяться, не убежал, не отвернулся. Выслушал. Поддержал. Это… — она пожала плечами, — это многое значило. Я почувствовала, что с ним легче. Как будто не одна. Как будто можно дышать свободнее. И на этих словах её губы дрогнули в мягкой улыбке. — Он с нашего факультета? — поинтересовалась Лили. Алиса вздрогнула — вопрос был простым, но почему-то застал её врасплох. Вместо ответа она резко махнула рукой в сторону замка, который уже виднелся совсем недалеко, и с преувеличенной радостью в голосе воскликнула: — О! Мы почти пришли! — возглас её прозвучал на октаву выше, чем нужно, и уж точно на полтона неестественнее. — Надо поторопиться! А то на ужин опоздаем! При слове «ужин» у Лили и Петуньи синхронно заурчало в животах, причем с таким единодушием, будто их желудки заранее сговорились. Петунья смущённо кашлянула и ускорила шаг. Лили хихикнула и посеменила за ней.

***

Когда девочки пересекли порог замка, Хогвартс уже наполнялся вечерним оживлением: по коридорам доносился гул голосов, с верхних этажей спускались ученики, а из-за приоткрытых дверей Большого зала несло ароматами запечённой тыквы, свежего хлеба и яблочного пирога. До конца ужина оставались считаные минуты, но они ещё успевали — пусть и в числе последних. Разделившись у входа, Лили и Алиса направились к столу Гриффиндора, а Петунья, кивнув им на прощание, свернула к своему. Присев, она едва сдержалась, чтобы не застонать от удовольствия. Больничная стряпня — вся эта серая овсянка, бульоны без намёка на соль и загадочные злаковые запеканки — отступили в прошлое. Перед ней теперь возвышалось настоящее пиршество: мясо, тёплая запеканка, хлеб с тыквенным маслом… но её взгляд сразу приклеился к яблочному пирогу. Он был совершенен. Золотистая корочка блестела в свете свечей, из-под которой пробивался тонкий аромат теплых печёных яблок и корицы. Пар шел над ним, будто звал: съешь меня прямо сейчас. Петунья не стала спорить. Она схватила сразу два куска — один в правую руку, другой в левую, — как будто опасалась, что кто-то может попытаться выхватить их прямо из-под носа. И вдруг — Пш-шух! С лёгкой вспышкой прямо перед ней на столе материализовалась целая россыпь сладостей. Мороженое с карамельными завитками, шоколадки в пёстрых обёртках, леденцы, ириски, лимонные дольки… И почему-то — брюссельская капуста. Парочка кругляшков катилась по скатерти, будто знала, что ей тут вообще не место. Девочка застыла. Голова медленно поднялась, взгляд метнулся по сторонам, у других ничего подобного не случилось. Стол уже почти опустел: ученики лениво доедали остатки, перекидывались короткими фразами, кто-то зевал. Никто не обратил внимания на маленькое чудо, произошедшее перед ней. Но когда она подняла глаза выше, к преподавательскому столу, всё стало ясно. Там, как ни в чём не бывало, сидели несколько знакомых ей учителей. Один поднёс кружку к губам, другой, не отрываясь от беседы, бросил ей лёгкое «приветственное» подмигивание. Кто-то махнул рукой, кто-то просто тепло улыбнулся. И тогда она догадалась. Это было от них. Мадам Стебль, например, смотрела на неё с самым невозмутимым видом, но перед ней красовался здоровенный кочан капусты. Петунья метнула на него взгляд — потом на ту самую капусту у себя. Совпадение? Вряд ли. А лимонные дольки… Петунья скосила глаза на Дамблдора. Он смотрел на неё спокойно, внимательно. И его улыбка была такой — мягкой, но немного тревожной, словно он всё ещё размышлял, как она себя чувствует. Щёки Петуньи вспыхнули, как у Алисы несколькими минутами ранее. Она неловко кивнула в сторону преподавательского стола — сразу всем, потому что не знала, кто именно был «инициатором». Наверное, они все. Кто-то из доброты. Кто-то — чтобы подбодрить. Кто-то — просто потому, что мог. Петунья поспешно откусила пирог. Слишком большой кусок. Чуть не подавилась. Захлебнулась сладостью и корицей. Великолепно… Пока никто не смотрел или, по крайней мере, она так надеялась, она украдкой начала распихивать угощения по карманам мантии. Ириски — в левый. Шоколадку — в правый. Лимонные дольки — тоже туда, хотя они немного липли к пальцам и их пришлось завернуть в салфетку. Остатки мороженого, увы, пришлось оставить — оно уже начинало грустно подтаивать. Даже капусту, на всякий случай, она аккуратно завернула в салфетку и сунула в карман мантии. А вдруг профессор Стебель потом спросит, как ей ее вкус… Быстро доев и лишь краем глаза глянув на оставшиеся угощения, Петунья встала из-за стола, едва не задев локтем соседку. Та что-то пробормотала, но Петунья не услышала — её внимание уже скользнуло к другому столу. Лили и их новая знакомая Алиса всё ещё оживлённо болтали у гриффиндорского стола. Петунья махнула им на прощание и поспешила покинуть Большой зал — к счастью, никто не преградил ей путь, не окликал, не задал вопросов. Она стремительно миновала коридоры, словно боялась, что кто-то может снова втянуть её в разговор, в дело, в какое-нибудь приключение, а ведь она мечтала только об одном: лечь в постель и, наконец, выдохнуть. День выдался... долгим. Точнее — бесконечным. Выписка, Люциус, прогулка, дерево, мантии, ветки, щиты, Лили, ужин, сладости — всего было через край. И всё это на фоне внутренней тревоги: ведь завтра начнётся учеба. Завтра — её первый день настоящего второго курса. Не временные занятия с третьекурсниками, не догоняющая программа, не попытки вписаться в расписание чужих групп. Завтра — её место, её класс, её однокурсники. Мысль эта будоражила: было и тревожно, и интересно. Вернувшись в свою комнату, Петунья скользнула взглядом по стопке учебников, аккуратно сложенных у кровати. Казалось бы, вот он шанс подготовиться, заглянуть в завтрашний день с уверенностью... Но нет. Сегодня — нет. Учебники остались лежать в стороне, как будто она их не заметила. Комната была пуста. Вивьен, как обычно, не было в комнате. Петунья и не ждала. Её соседка вела образ жизни таинственный, свободный и весьма... нестабильный. Она могла сейчас быть где угодно —в каких-нибудь подземельях, на крыше башни, в своей бездонной сумке или в дупле какого-нибудь дерева. Только не в кровати. Там Вивьен бывала редко. С тихим вздохом она улеглась, завернулась в одеяло с головой, уткнулась в подушку и буквально утонула в ней. Уснула она почти мгновенно — так сладко, как спит только тот, кто пережил покушение дерева, съел пирог и спрятал шоколадку в карман мантии.

***

Утром Петунья проснулась и первым делом наткнулась взглядом на Вивьен, мирно посапывающую на кровати… в сапогах. Девочка лежала лицом вниз, раскинув руки и одну ногу так, словно кто-то специально разложил её на покрывале. Петунья приподнялась на локте, внимательно осмотрела последствия ночного возвращения соседки и только тяжело вздохнула. По ковру, причудливо извиваясь, тянулись подсохшие грязевые следы. От двери — к шкафу, от шкафа — к кровати. Они были такими чёткими, словно Вивьен специально танцевала посреди комнаты в мокрых сапогах, чтобы оставить особенно впечатляющие отпечатки. — Ну как можно так… — с тихим отчаянием пробормотала девочка , но почти тут же покорно взмахнула палочкой прямо из постели. Простое заклинание, чуть заметная вспышка и грязь исчезла, будто её и не было никогда. Её взгляд скользнул к окну, за которым уже сновали туда-сюда серебристые рыбки. Она заметила, как несколько особенно любопытных существ собрались перед самым стеклом, с явным интересом разглядывая мирно сопящую соседку. Петунья даже усмехнулась. Вивьен, сама того не зная, стала объектом пристального внимания обитателей Чёрного озера и теперь рыбки изучали её с тем же любопытством, с каким первокурсники обычно изучают портреты на стенах замка. Решив не задерживаться в комнате, девочка быстро вскочила с кровати, схватила сумку и поспешила на первый урок второго курса. Сердце билось чуть быстрее, чем хотелось бы, внутри шевелилась тревога: Как воспримут? Не будут ли смотреть косо? А вдруг… вдруг она совершила ошибку? Класс встретил её тепло. Несколько однокурсников приветливо кивнули, кто-то даже негромко бросил «привет». Это было больше, чем она ожидала. Петунья быстро нашла свободное место и опустилась рядом с девочкой с аккуратным светлым каре — кажется, Анной. Та лишь коротко улыбнулась, спокойно и естественно придвинув к ней учебник, будто они всегда так и сидели вместе. Занятие у профессора МакГонагалл прошло почти обыденно. Сама МакГонагалл, строгая и точная, как всегда, вела урок с непроницаемым выражением лица, будто ничего особенного не произошло. Петунья украдкой наблюдала за ней, пытаясь уловить хотя бы тень упрёка или разочарования, но напрасно. Более того — в конце занятия профессор, проходя мимо, мягко похлопала её по плечу и негромко бросила: — Хорошо справились, мисс Эванс. Продолжайте в том же духе. Эти простые слова наполнили её тёплым волнением, и внутри будто расцвёл маленький, очень робкий, но такой нужный цветок уверенности. Следующим был урок астрономии. Шагая вверх по винтовой лестнице башни, Петунья вдруг ощутила особый ритм Хогвартса — неспешный, размеренный, словно сам замок, шепча древними камнями, мягко задавал темп. Было неожиданно приятно идти плечом к плечу с однокурсниками, не пытаясь догнать чужие группы и чужое расписание, просто чувствовать себя частью общего потока. Астрономия прошла на удивление легко. Даже некоторые когтевранцы, с которыми они делили этот урок, приветливо махнули ей рукой. Петунья кивнула в ответ, не очень уверенная в том, кто именно с ней здоровается, но стараясь выглядеть так, будто всех прекрасно узнала. Из-за её прежнего расписания почти все ученики вплоть до третьего курса знали её в лицо, а вот она сама — почти никого. Разве что пару слизеринцев, с которыми регулярно пересекалась в общей гостиной. Из-за этого Петунья порой чувствовала себя неловко. К обеду Петунья чувствовала себя уже почти в своей тарелке. За длинным столом Слизерина ей не дали остаться одной: рядом устроились двое однокурсников, которые негромко переговаривались о чём-то нейтральном — вроде домашней работы или последней игры в квиддич. Петунья не слушала, только иногда улыбалась краем губ, поглощая кусок горячего картофельного пирога. Но взгляд её всё время невольно возвращался на противоположный конец стола — туда, где сидел Северус. Он, как обычно, находился в обществе Люциуса. Тот что-то тихо рассказывал, выразительно жестикулируя узкими, ухоженными пальцами, а Северус внимательно слушал, чуть заметно кивая. Петунья ощутила, как что-то неприятно шевельнулось в душе. Теперь она не могла смотреть на Люциуса как прежде. Когда-то, пусть и не хотелось этого признавать, пусть даже и втайне от себя самой, она восхищалась им. Умный, красивый, сдержанный, всегда собранный староста с аристократическими манерами, будто сошедший со страниц старинной книги о благородных героях. Он был образцовым, почти идеальным — никогда не терял самообладания, всегда точно знал, что и как нужно сказать. И, разумеется, тот случай, когда он заступился за неё, оставил в душе Петуньи тёплый, благодарный отблеск симпатии. Теперь же, глядя на его отточенный профиль, гладкие, платиновые волосы, на то, как ровно он держал плечи и как холодно блестели его глаза, она не могла отделаться от ощущения неестественности. Глянцевое покрытие, под которым таилось нечто ядовитое и злое. Перед глазами снова мелькнул тот самый эпизод — пинок беззащитного существа, презрительный голос, насмешки и унижение за спиной… Она с трудом сдерживала раздражение, заставляя себя не сверлить Люциуса слишком откровенным взглядом. Он ведь даже не знает, что она всё видела. Или знает? По спине Петуньи вдруг пробежал холодок. Северус, напротив, казался прежним — замкнутым, слегка мрачным и вечно задумчивым. Она смотрела на него вопросительно, пытаясь понять, что их связывает. Только ли зелья? Или есть нечто большее, глубже и опаснее? Зелья взамен на что? Деньги? Защиту? Влияние? Она хотела знать, но Северус, как обычно, был непроницаем. Петунья снова посмотрела на мальчиков через стол. Их головы были склонены друг к другу, Люциус говорил почти не шевеля губами, Северус едва заметно кивал. Кто-то другой и вовсе не заметил бы, что происходит беседа. «Вот бы уметь читать по губам, как Лили», — подумала Петунья с завистью. Эта способность не раз их выручала, когда они в детстве выслеживали магов среди соседей. Может, стоит попросить её научить? Или хотя бы попробовать самой? Кто знает, сколько секретов таится в этом замке, пока ты ешь свой пирог и думаешь, что всё тихо и спокойно.

***

После обеда, когда желудок был полон, а душа просила лишь отдыха, Петунья горестно вздохнула, увидев в расписании ненавистное слово: «Квиддич». Она даже почувствовала, как напряглась спина, будто тело заранее ожидало мучений и травм. Когда урок начался, девочка наконец оторвалась от земли. Ей с трудом удалось подняться всего метров на пять и то ценой огромных усилий и отчаянной концентрации. Она сжала ручку метлы ногами с такой силой, будто от этого зависела её жизнь… хотя, по правде говоря, так оно и было. Метла слегка дрожала, отражая внутренний трепет самой Петуньи. Зависнув в воздухе, она тут же отлетела ближе к краю поля, подальше от хаоса и порывов ветра, надеясь, что ни один из стремительно пролетающих мимо учеников не собьёт её случайно или специально. Остальные, казалось, совершенно не думали о безопасности — ни своей, ни чужой. Вокруг творилось нечто невообразимое: гриффиндорцы и слизеринцы носились по небу, как в безумной гонке, орали, смеялись, перекрикивались. Мётлы со свистом прорезали воздух, поднимая вихри пыли, которые, словно маленькие торнадо, плясали над полем. Петунья судорожно вцепилась в ручку метлы. Пальцы уже онемели от напряжения, костяшки побелели. В какой-то момент мимо неё промчался гриффиндорец — настолько близко, что она рефлекторно пригнулась, чуть не потеряв равновесие. Сердце ухнуло куда-то в район пяток и замерло там с глухим стуком. — Осторожнее! — жалобно проговорила она, но ветер тут же унёс её голос прочь, туда, где никто его не услышит. Мадам Трюк — стремительная и неугомонная, как птица, — носилась между учениками, контролируя их высоту, угол наклона и едва ли не чистоту помыслов. Её взгляд тут же остановился на Петунье, которая отчаянно старалась слиться с фоном, притворяясь, что метла под ней — всего лишь неудобный стул, а не средство передвижения. — Эванс, давай сквозь кольцо! — бодро махнула преподавательница рукой вверх, туда, где над полем болталось одно из тренировочных колец. Петунья с опаской задрала голову и прищурилась, оценивая высоту. Десять метров, никак не меньше. У неё даже ладони вспотели от одной этой мысли. — Не хочу, — выдохнула она почти неслышно, но достаточно отчётливо, чтобы мадам Трюк услышала. Преподавательница, впрочем, не выглядела удивлённой. Только чуть вздохнула и, приблизившись, уже мягче сказала: — Не бойся. Я рядом, подстрахую, если что. Но страх подстраховкой не вылечишь. Петунья снова с тревогой взглянула наверх: ученики кружились там, как мотыльки вокруг лампы, сталкивались, едва не сбивали друг друга метлами, хохотали и визжали. Как вообще можно летать в этом хаосе и не бояться? Мадам Трюк упорно уговаривала её весь оставшийся урок: подбадривала, успокаивала, приводила в пример других учеников, но максимум, чего она добилась, так это того, что девочка поднялась ещё сантиметров на пятьдесят выше обычного. Безусловно, чудо. Только совсем не то, на которое рассчитывала преподавательница. Под конец занятия мадам Трюк тяжело вздохнула, словно смиряясь с неизбежным, и чуть улыбнувшись, произнесла: — Ну что ж, хоть что-то. На сегодня достаточно. Петунья с облегчением приземлилась, чувствуя, как жизнь постепенно возвращается в её тело с каждым уверенным шагом по земле. Она первой поспешила уйти с поля, будто боялась, что её могут заставить повторить этот подвиг ещё раз. Вернувшись в комнату, Петунья быстро скинула мантию и поспешила в ванную, с наслаждением смывая с себя грязь, пот и напряжение урока квиддича. Тёплая вода смыла не только усталость, но и тревогу, и она, вернувшись в комнату, на мгновение присела на кровать, наслаждаясь тишиной и спокойствием. Вивьен куда-то исчезла, что, впрочем, было вполне ожидаемо. Время поджимало — вскоре нужно было идти в лазарет за зельем, но сначала кое-что важное. Она достала из тумбочки тетрадь и положила её перед собой на кровать. Не учебник, не домашнее задание — её собственная тетрадь наблюдений. На первой странице аккуратным почерком был выведен заголовок: «Магическая нагрузка: наблюдения и анализ». Сегодня она старалась особенно. Каждое заклинание она пыталась почувствовать изнутри, проследить, сколько именно сил уходит на тот или иной магический импульс. Это было сложно — различать внутренние колебания, понимать, когда слишком много, а когда — в самый раз. Но она твёрдо верила: если повторять снова и снова, если быть внимательной и честной, если записывать каждое ощущение — она сможет научиться контролировать магию. Наконец-то это казалось возможным. Она осторожно начала делать записи, пытаясь вспомнить, сколько усилий уходило на каждое заклинание. Получалось не совсем чётко — в памяти оставались только смутные, интуитивные ощущения. «Тут было сложно…», «здесь почти не заметила…». Но даже это было лучше, чем ничего. Вскоре она перешла к составлению списка всех заклинаний, которые уже знала. Когда закончила, удивлённо оглядела страницу и даже приподняла брови. — Странно… — прошептала она с лёгким недоверием. — Неужели я правда их столько знаю? Но в глубине души Петунья прекрасно понимала: уверенно, без запинки и дрожи в голосе, она могла произносить всего четыре заклинания. Заклинание Иглы — самое первое, выученное вместе с Кингсли в то волшебное утро, когда магия казалась простой и понятной. Чистящее заклинание — не по желанию, а по суровой необходимости, с такой-то соседкой. И, конечно, Люмос и Нокс — заклинания, которые идеально подходили, чтобы включать и выключать свет, не вылезая из кровати. Остальные… требовали тренировки. Но даже то, что она уже успела выучить, было больше, чем она могла себе представить всего месяц назад. С этим ободряющим открытием она взялась за домашнюю работу. К её удивлению, уроки заняли совсем мало времени. Всё складывалось само собой: ответы приходили легко, без напряжения. Когда она отложила перо, за окном уже полыхал закат, и часы с тихим укором показывали, что пора идти за зельем в лечебное крыло. Петунья быстро собрала книги, набросила на плечи мантию и выскользнула в коридор. Хогвартс медленно погружался в уютные вечерние тени. Студенты расходились кто куда — кто в библиотеку, кто на прогулку, кто в гостиную, и только мерцающие факелы в нишах отбрасывали золотистые блики на стены, словно провожая уходящий день. Она неспешно шагала по коридору, слушая свои шаги по каменному полу, когда в одной из арок мелькнула знакомая пушистая тень. Петунья остановилась, всматриваясь в полумрак. — Тучка?.. — удивлённо прошептала она, приподняв брови. Из тёмного прохода, гордо крадучись, появилась кошка. Жёлтые глаза блеснули в отблеске факела, а морда, полная привычного превосходства и вселенской скуки, с безразличием повернулась к девочке. Это действительно была любимица Лили — Тучка собственной персоной. Петунья улыбнулась и помахала ей. Кошка лениво махнула хвостом, будто нехотя поздоровавшись, и пошла дальше — мягко, грациозно, с видом истинной хозяйки замка. — Ну да, конечно, у тебя там важные дела, — пробормотала Петунья с лёгкой иронией. Кошка, словно услышав её, тихонько фыркнула и исчезла за поворотом, явно не собираясь оправдываться. Когда девочка, наконец, добралась до лечебного крыла, её встретила уже знакомая, почти родная картина. Койки были забиты под завязку, воздух наполняли жалобы, стоны и громкие обсуждения чьих-то подвигов. В проходах царила оживлённая суета: кто-то демонстративно держался за перевязанную руку, другой страдалец со стоном прижимал ко лбу компресс, а один мальчишка с ногой, намертво замотанной бинтами, пытался подняться с кровати, явно намереваясь устроить разборку прямо здесь, в медпункте. Петунья невольно вздрогнула, когда мимо промчался растрёпанный игрок Когтеврана с повязкой на голове и совершенно босой. Его тут же настигла мадам Помфри и решительным движением уложила обратно на койку, отчётливо произнеся что-то вроде «ещё раз встанешь — привяжу». Судя по её лицу, это вовсе не было пустой угрозой. — Балаган какой-то… — тихо сказала Петунья себе под нос. Впрочем, она уже перестала удивляться. Очевидно, перед её приходом состоялась очередная ожесточённая драка на квиддичном поле и теперь половина лазарета красовалась в бинтах и гипсе. Особенно шумно было возле одной из кроватей, где кучкой сгрудились девочки. Они окружили какого-то игрока — судя по всему, героя дня, судя по тому, как восторженно блестели их глаза и звучали приглушённые голоса: — Боже, как ужасно! Он точно не сломал ногу?.. — Такой храбрый, такой отважный… Петунья с трудом подавила желание закатить глаза и ловко проскользнула мимо этой восхищённой толпы вглубь лечебного крыла — к небольшому столику у окна, где обычно собирались мадам Крейн, мадам Помфри и она сама, устраивая душевные чаепития. Столик был пуст, на нём остались только пустые чашки и крошки от печенья, напоминавшие о спокойствии, которого сейчас так не хватало. Она видела, как мадам Помфри с пылающими глазами носилась от одной койки к другой, на ходу отдавая чёткие указания. Мадам Крейн, чуть менее эмоциональная, но не менее сосредоточенная, тоже была занята пациентами. Петунья осторожно притихла в сторонке, не решаясь привлекать к себе внимание, сейчас это было бы неуместно. Её зелье наверняка уже было готово, но стоило просто подождать, пока хоть кто-нибудь освободится. Её взгляд упал на маленькую раковину в углу, и она решила хотя бы помыть руки, чтобы занять себя делом. Но долго оставаться незамеченной не получилось. — О, девочка моя! — раздался знакомый голос мадам Крейн, который перекрыл шум зала, словно гонг. — Проходи скорее, помоги мне. А вы все — брысь отсюда! Широким жестом, как Моисей, раздвигающий воды Красного моря, она буквально развела в стороны толпу девочек, которые с испуганным писком отскочили кто куда, переглядываясь и нервно бормоча. Петунья не заставила себя долго ждать. В таких ситуациях она уже усвоила одно простое правило — никакой медлительности и жеманства, иначе мадам Крейн этого точно не оценит. Сделав глубокий вдох, она быстро шагнула вперёд, готовая помочь. Мадам Крейн стояла возле кушетки, склонившись над мальчиком, чьё лицо было бледным и неподвижным, словно кто-то выточил его из куска белого мела. Глаза его были плотно закрыты, и он явно не осознавал происходящего. Когда Петунья подошла ближе, мадам Крейн как раз аккуратно отводила в сторону простыню, прикрывавшую вторую ногу мальчика. И Петунья увидела её — белую, острую, торчащую наружу кость. Кожа, разодранная и бледная, как испорченный пергамент, слегка подрагивала в такт его слабому пульсу. Узкая струйка крови медленно стекала по щиколотке, пачкая край простыни ярко-алым пятном. — Ой!.. — внезапно раздался сбоку испуганный писк. Петунья резко повернула голову, ожидая увидеть одну из девочек, но те тоже были удивлены не меньше неё. Все взгляды теперь устремились на мальчишку с перебинтованным большим пальцем на правой руке. Он явно не ожидал такого внимания, и его щёки моментально вспыхнули краской. Он неловко потупился и попытался раствориться в толпе, ускользнуть, словно его здесь вообще не было. А девочки вокруг, смотря на рану словно почувствовав команду, синхронно отступили назад. Одна и вовсе развернулась, зажмурив глаза с таким выражением ужаса, будто надеялась: если не видеть, то и раны никакой нет. Петунья отвлеклась на эту сцену лишь на мгновение, затем вопросительно взглянула на мадам Крейн. — Поможешь? — спокойно спросила та, кивая в сторону страшной раны. — Помона сейчас занята. Петунья сглотнула, чувствуя, как напряжение медленно нарастает внутри. Приятного в этой картине было мало. Но за десять дней, проведённых в лазарете, она повидала и не такое. В памяти ещё свежо стояли картины обожжённых рук, залитых зельем глаз, пальцев, превращённых в щупальца, и даже мальчика, чья голова напоминала раздувшуюся до невероятных размеров тыкву. На этом фоне обычный открытый перелом казался уже чуть ли не обыденным явлением. Она просто коротко кивнула. Мадам Крейн будто ждала именно этого подтверждения. — Вот так, держи, — быстро велела она, сунув в руки Петунье свёрнутый бинт. — Прижми здесь, чтоб кровь слишком сильно не шла. Скоро Помона принесёт регенерирующее зелье. Только не дрожи, девочка. Он уже без сознания, жалость ему не нужна — нужна помощь. — Да, мадам, — тихо и твёрдо ответила Петунья. Она крепко прижала ткань к ране, сразу почувствовав, как через материю передаётся тепло чужой крови. Странно, но рука её совершенно не дрожала. Брови слегка сошлись на переносице, взгляд стал собранным, серьёзным, сосредоточенным — таким же, каким бывал обычно у самой мадам Крейн, когда она лечила пациентов. Мадам Крейн, словно не замечая посторонних взглядов, спокойно достала из-за пазухи металлическую фляжку. Почти такую же, как у самой Петуньи — только старее, ободранней, будто повидавшая не одну ночь в лазарете. Не отвлекаясь, она сделала глоток. Лицо её в тот же миг передёрнулось от отвратительного вкуса, и Петунья мгновенно узнала это выражение, такое же кислое и обречённое она наблюдала в зеркале каждый вечер. Судя по всему, это было зелье восстановления. Мадам Крейн быстро обтёрла губы тыльной стороной ладони, звонко щёлкнула крышкой и, резко взмахнув пальцами, кинула взгляд на Петунью: — Убирай руки. Петунья немедленно подчинилась, осторожно отступив к изголовью и вставая так, чтобы не мешать. В это же мгновение мадам Крейн повернулась к пострадавшему с той особой, сосредоточенной суровостью, что появлялась у неё лишь в особенно серьёзные моменты. Никаких громких заклинаний, никаких театральных жестов. Только тихое дыхание и тонкая, филигранная работа магии, магии, которая не требовала палочки и лишних слов. Пальцы мадам Крейн двигались легко и уверенно, как у дирижёра, управляющего невидимым оркестром. В воздухе засветились едва заметные золотистые нити, похожие на паутинку, которая мерцает в лучах закатного солнца. Женщина мягко провела ладонью над ногой мальчика, и Петунья зачарованно увидела, как кровь на её глазах втянулась обратно в ткани, а разорванные сосуды, артерии и вены начали тянуться друг к другу, плавно срастаясь, словно и не были никогда повреждены. Затем очередь дошла до кости. Она дрогнула, сдвинулась, и с громким, болезненным хрустом скрылась обратно под кожей. Парень внезапно пришёл в себя и заорал — резко, отчаянно, словно у него из груди вырывали душу. Он выгнулся на кушетке, заёрзал в панике и чуть не толкнул мадам Крейн, нарушая её сосредоточенность. Петунья не успела даже испугаться, просто молниеносно схватила его за светлые, взлохмаченные волосы и потянула обратно на койку. — Стоять! — произнесла она не повышая голоса, но смотря прямо в его широко распахнутые глаза. — Потерпи. Сейчас все закончится. Парень замер, ошеломлённо уставившись на неё, будто только сейчас осознал, что с ним происходит. Его дыхание сбилось и дрожало, в глазах мелькала паника, но он больше не двигался. Петунья прижала ладонь к его губам, и мальчик, к своему собственному удивлению, подчинился, будто её слова подействовали на него лучше любого заклинания. Где-то на фоне был слышен возмущённый шёпот «Что она себе позволяет?» от девочек — фанаток пострадавшего героя, недовольных таким бесцеремонным отношением к их кумиру, но Петунья его даже не услышала. Она заворожённо смотрела, как под руками мадам Крейн происходит настоящее чудо: обломки кости возвращались на своё место, плавно стыковались и выравнивались, а кожа постепенно затягивалась, наливалась жизнью и светом, не оставляя даже следов от ран. Через пару минут на месте страшной травмы осталась лишь тонкая розовая полоска новой кожи. — Вот и всё, — тихо выдохнула мадам Крейн, вытирая со лба тонкую испарину и устало улыбаясь, словно только что закончила очень долгую и тонкую работу. Затем строго посмотрела на мальчика и добавила: — Придурок ты, конечно. В следующий раз — думай, прежде чем лезть в драку верхом на метле, если ноги тебе дороги. Парень что-то невнятно пробормотал, и только после этого Петунья ослабила хватку, отступив на шаг и чувствуя, как пальцы неприятно ноют от напряжения. Она поджала губы и вздохнула, а затем вдруг не удержалась и взглянула на мадам Крейн с таким восхищением, как, наверное, смотрят дети на величайших волшебников. Мадам Крейн это заметила. Её глаза чуть потеплели, и она произнесла с короткой, сдержанной, но искренней похвалой: — Спасибо, что помогла. Из тебя, девочка, пожалуй, может выйти толк. Петунья едва заметно улыбнулась. Это было самое приятное, что она слышала за день.