Глава 73. Квиддич

Школьные будни закружили Петунью в привычном ритме, и дни начали терять очертания. Неделя сменялась другой почти незаметно: те же коридоры, одни и те же лица, одинаковое расписание. Хогвартс будто впитывал её шаги, знал их наперёд. Разумеется, не обошлось без мелких уколов. Особенно старалась уже знакомая троица с третьего курса. Каждый раз, как завидят её в коридоре, они начинали шептаться, бросая ей в спину свои едкие реплики: — Ну что, не потянула экстерн? Всё-таки не справилась? Она никак на это не реагировала, что их очень бесило. Постепенно она освоилась. Выучила имена всех одноклассников, начала узнавать их ближе. С кем-то перебрасывалась короткими фразами между уроками, с кем-то — просто кивком, а с кем-то старалась вообще не контактировать. По выходным иногда сидела на лужайке с Лили, словно возвращаясь в детство, пусть и слегка потускневшее. В один из дней Петунья получила письмо от мистера Уилсона. Он ободряюще писал, чтобы она ни о чём не переживала — особенно насчёт перевода. Главное, чтобы она просто училась и чтобы она наконец смогла насладиться временем в Хогвартсе, куда так стремилась. Он также добавил, что сохранил для неё возможность перейти на курс выше — если передумает, всегда сможет наверстать. Но решение только за ней. Она вполне может вовсе не пользоваться этой возможностью. В письме передавались приветы от Маргарет, а ещё от его дочери Сьюзен. Петунья её никогда не встречала, лишь однажды видела на фотографии. Девочка попросила своего папу вложить в письмо цветок от нее и, к её удивлению, из конверта действительно выпала приплюснутая ромашка. Петунья бережно вложила её в тетрадь со своими наблюдениями. Родители прислали ещё одно письмо, и Петунья открыла его в компании Лили. Внутри было всего три слова: «Мы тебя поняли». От этих слов веяло холодом. Петунья не верила что они действительно поняли. Скорее всего, мадам Крейн сумела как-то надавить на её родителей, запугать или убедить, и они просто решили замять ситуацию. Но по-настоящему важной частью её дней стал вечер. Каждый вечер, по расписанию, Петунья отправлялась в лазарет за порцией зелья. Там её порой ждала мадам Крейн с чашкой ароматного чая и свежеиспечённым печеньем от мадам Помфри, но иногда девочку встречал полнейший хаос: стонущие ученики, толкотня и бесконечная вереница травмированных. Особенно в те дни, когда шли тренировки по квиддичу или когда профессор Слизнорт внезапно решал: «А давайте-ка сегодня поработаем с взрывоопасными зельями». В такие дни мадам Крейн и мадам Помфри носились по палате, как по полю боя. Петунья тогда, не раздумывая, бросалась помогать, разнося бинты, зелья и стерилизуя инструменты с перевязочным материалом, пока мадам Помфри с мадам Крейн, раздражённо ворча, старались залатать очередного бедолагу. Она уже была здесь своей — не столько пациенткой, сколько помощницей. Среди постоянных пациентов выделялись двое — Эмма и Роберт из Когтеврана. Они были частыми гостями лазарета. То один, то другая, а чаще — оба сразу. Слишком много энтузиазма и слишком мало инстинкта самосохранения. Петунья быстро сообразила, что у них отношения построены не просто на командной поддержке. Эмма неизменно оказывалась у койки Роберта ещё до того, как его приносили, а он, даже будучи в бинтах и с фингалом под глазом, всё равно тянулся к ней, проверяя ее состояние. Но были и другие постоянные лица. Например, Адам. Тот самый мальчишка, которого она однажды помогала удерживать. С тех пор они почти не говорили. Даже его имя она узнала не от него. Подслушала от других. Иногда они встречались взглядами — редко, неловко. И обычно он смотрел слишком пристально. Когда ей приходилось подносить бинты или зелье, она ловила на себе этот взгляд. И всякий раз старалась не обращать внимания. Вероятно он до сих пор злился за ту сцену. Когда она немного грубо себя повела, выставив его в неприглядном свете перед фанатками. В любом случае, Петунья не чувствовала за собой вины. Она сделала то, что должна была. Это была не жестокость, а помощь. И если он этого не понял, ну что ж. Он, казалось, прочно обосновался в лазарете, и его появление каждый раз превращало все в сцену театра. Девочки ломились валом: у кого-то начинала «болеть голова», у кого-то «горло першит», кто-то «упал с лестницы» или «слишком резко встал с кровати», одна даже не сумев придумать ничего умнее чем сказать «у меня болят волосы». В ход шли любые отговорки, лишь бы задержаться подольше рядом с мальчиком. Но мадам Крэйн была не из тех, кого можно провести. С легкой усмешкой она каждой такой «страдалице» вручала пузырёк с отвратительно горькой микстурой. — Выпей-выпей, боль как отрежет, — говорила она сладким голосом. Позже, посмеиваясь с мадам Помфри, она призналась Петунье, что снадобье не имело никакого реального действия — лишь микс самых мерзких трав. Но зато как эффектно оно срабатывало! Число фанаток благодаря его действию стремительно сокращалось. Видимо, быть ближе к Адаму было хорошо, но не настолько, чтобы ради этого терпеть эту мерзкую горечь. Петунья не могла понять причины подобного ажиотажа. Ради собственного интереса она начала внимательнее приглядываться к нему, пытаясь понять, в чём же дело. Да, он был симпатичен — высокий, со светлыми волосами и яркими, запоминающимися голубыми глазами. Но рядом было немало куда более привлекательных учеников — взять хотя бы того же Люциуса, или сестёр Блэк, или даже Вивьен с её странной дикостью и притягательной харизмой. Так что эстетическое удовольствие от внешности Адама не казалось ей достаточной причиной для такой фанатичности. В конце концов, Петунья решила оставить попытки разгадать этот феномен и просто продолжала спокойно помогать в лазарете, игнорируя его присутствие. Она решила для себя: чем меньше обращать внимание на всякие глупости, тем проще будет жить дальше. И с каждым днём ей становилось чуть легче придерживаться этого правила. Но всё это меркло на фоне одной постоянной посетительницы — Алисы. Она не играла в квиддич, не проводила рискованных опытов на уроках зельеварения и не нарывалась на травмы на ЗОТИ. В лазарет её приводила лишь хроническая… неуклюжесть. Алиса выглядела измождённой. Всё те же быстрые, но чуть сбивчивые шаги, та же милая улыбка, только глаза выдавали усталость. Постоянная борьба — с гравитацией, лестницами, метлой, своими же чувствами, будто вытягивали из неё силы. Словно любовь не наполняла, а истощала, как будто кто-то, день за днём, медленно пил из неё по глотку. Петунья украдкой наблюдала за ней и думала: «Разве так должна выглядеть любовь?». Она не знала ответа. И именно это внезапно стало невыносимым. Захотелось понять. После того неловкого разговора, когда ей буквально нечего было сказать Алисе — ни утешить, ни посоветовать, Петунья решила — хватит. Она не позволит застать себя врасплох ещё раз. И отправилась туда, где можно получить ответы. В библиотеку. Но не в ту часть, где пылились фолианты о теориях трансфигурации или истории политических реформ магического сообщества. Нет. Она выбрала закоулок за полками с заброшенными книгами по садоводству — полуосвещённую, забытую секцию, которую, казалось, сами библиотекари предпочитали не замечать. И именно там хранились самые… увлекательные истории. Петунья обнаружила это место случайно, когда в очередной раз бродила в поисках учебника по теории чар. Заметила, как профессор Стебль мелькнула в коридоре и исчезла. Любопытство взяло верх. Так и нашлось это потайное, почти сакральное убежище, где стояли книги без каталожных карточек и с названиями вроде «Зелье страсти», «Мой вампир — мой выбор», «Любовь по ту сторону портала» и «Запретное касание Кракена». Мерцающие буквы, закладки в виде лепестков, шрифт — изящный, почти старинный. Но вот содержание… Читала она по вечерам. Украдкой. Когда Вивьен исчезала, как обычно, не предупредив, Петунья укрывалась с головой под одеялом, доставала тоненький томик и проваливалась в чужие, дерзкие, придуманные миры. Каждый раз клялась себе, что это — последняя глава. Но проходил час, второй и она уже вместе с ведьмой спасала вампира от проклятого браслета, прорываясь сквозь зачарованный водоворот. Иногда, возвращаясь за новой «дозой», Петунья сталкивалась с другими… посвящёнными. Мадам Помфри однажды испуганно спрятала за спину книгу с фиолетовой обложкой и розовыми сердечками. Мадам Трюк, завидев Петунью, кивнула ей так, будто они только что заключили негласный пакт о молчании. А однажды, Петунья до сих пор не знала, смеяться ей или краснеть, в том углу, сидя на стопке книг, читая томик под названием «Сердце оборотня», оказался… профессор Флитвик. Он поднял на неё глаза, крошечные очки сползли с носа, и он с чрезвычайно серьёзным видом сказал: — Здесь, между прочим, очень красивый слог. И неожиданно точное применение чар в бытовом контексте. И вернулся к чтению, тихо посмеиваясь над очередной фразой из книги. С тех пор Петунья решила: если уж профессор Флитвик позволяет себе такое, значит и ей можно. Да, большинство сюжетов были до смешного схожи: ведьма влюбляется в кого-то совершенно неподходящего. Маг, магл, вампир, призрак, оборотень, преподаватель зельеварения, в одном особенно странном случае даже в кракена. Всегда находились те, кто был против подобного союза. Всегда были тайны, слёзы, страдания и, конечно, поцелуи на фоне заката. Но Петунья всё равно читала. Потому что ей, как ни странно, нравилось. Только вот советы для жизни оттуда было черпать трудно. В этих историях любовь часто была похожа на безумие: на жертву, на одержимость, на вечную борьбу. Там никто не говорил о покое или поддержке. Всё — боль, тоска и трагедия, в лучшем случае — за тебя умрут, в худшем — тебя убьют. Петунья так хотела сказать Алисе что-нибудь мудрое. Дать совет. Но в голове всплывало только что-то вроде: «Ты просто любишь слишком сильно, как Хельга из Клыка и Сердца» или «Может, тебе стоит признаться ему на метле — прямо над ущельем?». Поэтому — молчала. Но однажды… не выдержала. Увидев, как Алиса сидит, сгорбившись, на койке — уставшая, печальная, явно раздумывая о сердечных делах, Петунья вдруг вслух процитировала строчку из одного из тех романов, иронично, с полуулыбкой, но с сочувствием. К её удивлению, глаза Алисы вспыхнули узнаванием. Та захихикала и наклонилась ближе, заговорщически шепнув: — Так ты тоже читала «Ночной поцелуй русала»? Они переглянулись, и в этот миг между ними словно возникло тайное, немного стыдное, но очень тёплое сообщество — союз читательниц любовных романов. С тех пор, когда Алиса вновь появлялась в лазарете, Петунья спешила к ней не только с бинтами и зельями, но и с нетерпением: что ты думаешь о продолжении Кракена? Ты дочитала до сцены с амулетом? Они же окончательно тронулись, да? И каждый раз эти разговоры были как островок чего-то светлого — глупого и счастливого одновременно.

***

В один из дней Лили всё-таки уговорила Петунью пойти на матч по квиддичу. Девочка потом ещё долго не могла понять, как это произошло. Кажется, она в один момент моргнула, а в другой уже шла по направлению к стадиону, крепко держа сестру за руку. Наверное, дело было в этих её зеленых глазах — полных надежды, нетерпения и какого-то особенного света, которому всегда трудно было сопротивляться. Лили вообще умела при случае искусно манипулировать своей старшей сестрой. Очень по-доброму, конечно. Но всё же — искусно. Матч был между Когтевраном и Гриффиндором, и насколько девочка поняла, являлся решающим. Петунья растерянно стояла в толпе, не зная, на какую трибуну ей подниматься. Но Лили решительно схватила её за запястье и потянула за собой. — К нам, конечно! — сказала она так, будто это само собой разумеющееся. — Зачем я тебя вообще звала, если не собиралась с тобой сидеть? Она говорила с такой уверенностью, будто Петунья уже была официально приписана к факультету Гриффиндора. Второй рукой Лили держала Северуса за локоть, при чем довольно цепко чтобы тот не сбежал. Он слегка краснел, бросал взгляд в сторону, будто надеялся, что никто не заметит, как ему это приятно. А может, наоборот — хотел сбежать. Особенно когда впереди появился Люциус Малфой. Тот как раз неторопливо поднимался по ступеням трибуны Слизерина. Северус открыл рот, собираясь что-то сказать, но Петунья переглянулась с Лили и обе хором произнесли: — Нет. Ты с нами. — Но… — начал Северус, растерянно озираясь. — Меня же там вообще не ждут. На трибуне Гриффиндора. — Да и плевать, — отрезала Лили, не сбавляя ходу. — Я тебя зову, значит, ждут. Они поднялись на трибуну. Старшекурсники смотрели на них с откровенным изумлением — мол, что это за компания у вас тут такая разношерстная? Но младшие приняли их довольно дружелюбно. Многие знали, кто такая Петунья, всё-таки она не раз появлялась на их совместных уроках да и в лазарете ее встречали многие. И хотя её иногда побаивались из-за слишком серьёзного вида, никто не возражал против её присутствия. Северуса воспринимали иначе. Он выглядел как живое воплощение всего, что гриффиндорцы не любили в слизеринцах: вечно хмурый, немного высокомерный, с таким видом, будто готов проклясть любого, кто не так посмотрит. Но Лили уже успела очаровать половину факультета. Благодаря ей их троицу довольно мирно пропустили в первый ряд, разве что наградили парой раздраженных взглядов. Такими обычно встречают чудаковатого кузена на семейном празднике: с лёгким недоумением, но без злобы. Петунья устроилась на жёсткой лавке, поправила мантию и тут же начала жалеть, что согласилась. Всё внутри сжималось от непривычного шума, криков, флагов. Но рядом была Лили — сияющая, радостная, живущая моментом. Это немного скрашивало ситуацию. Вдруг кто-то радостно окликнул их: — О, привет, девочки! Как дела? Петунья удивлённо повернула голову. Рядом, на соседнем ряду, сидела Алиса. В кои-то веки она находилась не в лазарете. И пусть под ее синими глазами всё ещё лежали тени, и плечи выглядели чуть опущенными, но на губах у неё сияла искренняя улыбка. — А это кто? — спросила она, кивнув на Северуса, сидевшего чуть поодаль и явно чувствуя себя не в своей тарелке. — Это наш друг — Северус, — ответила Лили и просияла. — Привет, Алиса! Как ты себя чувствуешь? Петунья тоже тепло поприветствовала девочку. — Сейчас нормально, — кивнула та. — Пока что ни одной ссадины, и это уже достижение. Надеюсь, я не зря сюда пришла, говорят у Когтеврана в этом году сильный состав. Петунья открыла рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент сзади раздалось бодрое: — О, привет, Лили, Петунья и как тебя там. Северус, кажется? Давненько не виделись! Даже не оборачиваясь, она поняла по лицу Лили, кто именно стоит у них за спиной. И точно, Джеймс, Римус и остальные ребята. Все четверо были увешаны символикой Гриффиндора так, словно ограбили факультетскую кладовку. На плечах у них развевались алые шарфы, на щеках — нарисованные львы, в руках — огромный плакат с гордо выведенным: «Вперёд, львы! Вперёд, Гриффиндор!» Они выглядели так, будто собирались не смотреть матч, а вести отряд в бой. — У вас всегда так?.. — прошептала Петунья, покосившись на сестру. — Ты еще не видела, как они нарядились в прошлый раз — устало прошептала та в ответ. Петунья хмыкнула. Всё это было одновременно и нелепо, и… даже немного забавно. Правда, сама игра вызывала в ней скорее тревогу. Один взгляд на поле и в животе сжималось. Эти полёты, падения, удары… как можно получать от этого удовольствие? А в это время рядом уже закипал словесный бой. Джеймс что-то язвительно бросил Северусу, тот недовольно поджал губы, и ответил не менее язвительно, а Лили мгновенно принялась их усмирять, словно опытная укротительница. Петунья краем уха различала слова вроде «невоспитанность», «детский сад» и «можно хотя бы один матч спокойно посмотреть?!». В этот момент загремели фанфары. Стадион словно вздрогнул. Всё замерло на долю секунды, точно перед бурей, а затем разразился оглушительный свист, крики и воздух взорвался движением. Игроки рванули вверх, как стрела из арбалета, взмывая к небу в яркой форме, будто подброшенные невидимой силой. Десяток метёл разом прорезали пространство под радостный вой толпы. Петунья прижалась спиной к деревянной спинке и вцепилась в край лавки. Её взгляд метался по полю, пытаясь угнаться за алым мячом, который, казалось, жил собственной жизнью. Он то возникал в чьих-то руках, то исчезал, летел по дуге, снова исчезал… Всё сливалось в сплошной водоворот: мелькали игроки как сине-красные молнии, раздавались крики, свистки, визгливые команды с трибун. — Вон тот — квоффл, — объясняла Лили, не отрываясь от игры. — А вон бладжеры — те, что мечутся и норовят кого-нибудь сбить. Их отбивают загонщики, видишь? А вон там ловец, он ищет снич — маленький золотой мячик с крыльями. Его поймаешь и всё, игра закончена. Петунья кивала, послушно, как ученица на экзамене, но понимала мало. Всё происходящее на поле казалось ей безумием. Неуправляемым, ярким, пугающим безумием, в котором никто не понимал, где вверх, где вниз, и почему кто-то добровольно лезет в этот воздушный хаос. Но взгляд её вдруг зацепился за одну фигуру — тонкую, изящную. Девочка в синей форме — Эмма. Она скользила по воздуху с поразительной лёгкостью, будто не летела, а танцевала. Её движения были отточены, грациозны. Взгляд — цепкий, выискивающий. Она замирала, и сердце замирало вместе с ней. А потом резкий рывок, спираль вверх, обманный бросок вниз, и снова зависание. «Она словно была рождена для этого», — мелькнуло в голове у Петуньи. И впервые в этом смерче метёл, мячей и криков она увидела не хаос, а ритм, красоту и какую-то логику. Почти сразу она нашла глазами и Роберта. Он выполнял вираж, настолько искусный, что трибуны ахнули. Один из бладжеров просвистел буквально в его волосах, и Петунья вскрикнула, но Роберт лишь отмахнулся, словно от назойливой мухи, взмахнул битой зажатой в руке и вдарил по мячу так, что он отлетел на приличное расстояние. Бита в его руках была продолжением тела, взгляд был холоден и спокоен. Он был в своей стихии. А потом на глаза попался Адам. Едва его фигура поднялась в воздух, трибуны Когтеврана вспыхнули жизнью. Будто кто-то щёлкнул выключателем и зрители разом оживились, раздались радостные, восторженные возгласы. Но что особенно поразило Петунью аплодисменты и восхищённые «вау» донеслись и с других сторон. Даже с Гриффиндора. Правда, когда кто-то пытался разглядеть, кто это восхищается соперником, виновники быстро утыкались в шарфы или хлопали уже по любому поводу, чтобы скрыть свою симпатию. Петунья наблюдала за матчем всё пристальнее. Первый тайм прошёл более-менее спокойно, насколько это слово вообще можно было применить к квиддичу. Пару раз у неё замирало сердце, когда чья-то метла слишком близко проходила к другой или когда игрок резко терял равновесие в воздухе. Но всё обходилось. А вот во втором туре — всё стало иначе. Один из бладжеров сорвался с такой силой, что Петунья невольно вскочила, стиснув кулаки. Мяч пронёсся буквально в сантиметре от игрока, и тот еле удержался на метле. Девочка не сдержалась: — Это же опасно! Так нельзя! — воскликнула она. Впрочем, вскоре поняла она уже не одна на ногах. Люди вокруг давно стояли, кричали, вопили, махали руками, визжали от волнения. Кто-то прыгал, кто-то обнимал соседей, кто-то ругался. Она оказалась в самой гуще трибунной стихии. Вихрь эмоций захватил её, пробежался током по позвоночнику. И она вдруг поняла что тоже кричит. С жаром, с азартом, с искренней тревогой и радостью. Не выбирая, кто забил, кто перехватил. Она поддерживала тех, кто вывернулся, кто уклонился, кто не дал себя сбить на бешенной скорости. Когда Когтевран отбил бросок — хлопала. Когда Гриффиндор уклонился от бладжера — визжала. Люди вокруг оборачивались к ней с лёгким удивлением. Но Петунья этого не замечала. Она наконец-то почувствовала, что такое настоящий Квиддич — не набор правил и метёл, а живой, пульсирующий ритм игры. Опасной, дикой, захватывающей. Но игра становилась всё жестче. Бладжеры метались, как разъяренные пчелы, без разбора атакуя всех, кто попадался на пути. Один такой снаряд врезался в спину игроку Когтеврана, и тот, перекрутившись в воздухе, едва не рухнул вниз. Его метла пошла юзом, он захрипел, но выровнялся и, откашлившись вновь рванул в игру. Петунья вцепилась в перила перед собой, побелевшими пальцами. Её глаза метались по полю, стараясь уследить за всеми разом, как будто это дало бы ей хоть какую-то власть над происходящим. А потом случилось то, от чего у неё чуть не остановилось сердце. Один из гриффиндорских загонщиков — высокий парень с огненно-рыжими волосами, резко сорвался с места, чтобы перехватить приближающийся бладжер. Он стремительно рванулся вперёд, взмахнул битой и в последний миг сбил снаряд с курса, защитив охотника. Но удар вышел сильнее, чем он рассчитывал: метла под ним дрогнула, и в следующую секунду он повис на одной руке, едва удерживаясь. Метла продолжала нестись вперёд по инерции, а он всё ещё сжимал биту в другой руке, как будто отказывался сдаваться даже в воздухе. На трибунах наступила короткая, звенящая тишина, словно весь стадион перестал дышать. Только гул ветра и удары сердца. Мальчик рванулся и чудом подтянулся обратно. Метла под ним дрожала, он сам побледнел, но удержался. Стадион взорвался восторженными криками. Голоса вокруг оглушили её, трибуны жили своей жизнью, жадно впитывая каждый рискованный момент, будто чем опаснее — тем интереснее. Но Петунья была возмущена. Её лицо пылало, руки сжались в кулаки. Она была не просто напугана — разозлена. — Он ведь мог разбиться! — прошипела она Лили, которая, как назло, в этот момент ликовала по поводу удачного паса. — Это квиддич, Туни, — только и сказала та, пожав плечами. — Здесь всегда так. Но у Петуньи в голове всё клокотало. Как можно смотреть на это спокойно? Как можно радоваться, после того как кого-то чуть не сшибают с метлы? Когда эти безумные металлические мячи несутся разбивая плечи, врезаясь в спины? Вон, один из когтевранцев — ловкий мальчик с копной тёмных кудрей, получил бладжером в руку. Он скривился, чуть не выронил квоффл, но, прижав локоть к груди, снова пошёл в манёвр, не покидая поле. Другой — гриффиндорец с разбитой губой и окровавленным подбородком, продолжал гоняться за квоффлом, будто не замечая боли. Петунья замерла. Ей вдруг стало по-настоящему страшно. За всех, кто был там, в воздухе. За этих безумцев, которые, несмотря на боль, лезли обратно в бой. — У них что, нет запасных игроков?! Почему не заменят раненых?! — спросила она у Лили с надрывной ноткой. — Нет, — ответила та, почти с сожалением. — Если кто-то выбывает — команда остаётся в меньшинстве. Поэтому… они стараются не выбывать. Петунья тряхнула головой и почти с досадой пробормотала себе под нос: — Эта игра меня вгоняет в стресс… Но всё равно не отводила глаз. Потому что, несмотря на всё это безумие, было в квиддиче что-то… первобытно завораживающее. Что-то, от чего невозможно отвернуться, даже когда хочется отвести взгляд. Ее глаза то и дело возвращались к одному игроку, к Адаму. Он был заметнее всех. Не потому что он был крупнее других или носил что-то особенно яркое, нет. Он просто… двигался иначе. Летал иначе. Его метла будто не подчинялась законам магии и физики или подчинялась только ему одному. Ни одно движение, ни один поворот не казались случайными. Он не просто управлял полётом — он жил в воздухе, как птица, как часть неба. Его фигура выделялась среди десятков — вытянутая, пружинистая, наполненная контролируемым напряжением. Он будто танцевал на ветру, исполняя сложнейшие пируэты между бладжерами и игроками. Он не просто летал — он играл с гравитацией. И выигрывал. Вот он уходит от первого бладжера — движение точное, как у акробата. Вот второй снаряд мчится прямо в него и Адам, скрутившись в воздухе, будто растворяется в повороте, уходит в сторону… и сразу же, не сбавляя скорости, выпрямляется, ловит квоффл на лету и делает разворот, в котором участвуют не только руки, но и ноги. Все замерли. — Что он… — выдохнула Петунья. Адам, не раздумывая ни секунды, мощным движением ноги пнул квоффл. Тот взмыл вверх, пролетел между двумя защитниками миновал вратаря и… влетел точно в кольцо. На трибунах взорвалось настоящее безумие. Визг, гул, хлопки, раздосадованные крики. Кто-то закричал «Буу», кто-то ударил по перилам, кто-то уронил колбасу из бутерброда заглядевшись, а Петунья… Петунью подбросило на месте. Она вскрикнула, вскинула руки и рефлекторно вцепилась в мантию Северуса, затрясла его, будто он был виноват в собственном спокойствии. — Ты видел?! — закричала она прямо ему в ухо, глаза ее горели, дыхание сбилось, голос сорвался. Северус закатил глаза. Его губы скривились, словно он только что попробовал уксус. Он медленно, с почти театральной усталостью отлепил её пальцы от себя и пробурчал: — Да, великолепно. Магическое цирковое представление. Петунья лишь фыркнула. Да пусть хоть сто раз цирк, она была в восхищении от того как охотнику удавалось избежать ударов бладжеров. — Невероятно, — прошептала Лили, наклонившись через перила. Её глаза светились, щеки порозовели от возбуждения. Алиса рядом хватала воздух ртом, не находя слов, и едва не свалилась вперёд, пришлось тянуть её за мантию обратно. Они были как две ведьмы, заколдованные моментом. Петунья начала понимать почему вокруг койки этого игрока постоянно собирались фанатки. Петунья тоже ловила каждый миг, но каждый раз, когда вспоминала, насколько высоко они находятся, у неё сжималось сердце. Она невольно отступала на шаг, искала под ногами опору, будто тонкая доска под ней могла исчезнуть. И всё же, несмотря на страх, она не могла не подойти ближе к перилам. Пока трибуны ревели от восторга, на поле, казалось, начался не просто матч, а дуэль. Один из нападающих Гриффиндора, видимо не желая уступать славу Адаму, перехватил мяч и, обойдя нескольких защитников, взметнулся в воздух. Он крутанулся, и замахнувшись вместо обычного паса, метнул бладжер с такой силой, что снаряд пронёсся сквозь поле и угодил в кольцо противника. — Ого! — выдохнула Алиса, хлопая в ладоши. Гриффиндор вырвался вперёд. Толпа взорвалась ликующим воплем. Над головами взметнулись золотые искры — кто-то запустил фейерверк, и стадион на миг озарился яркими всполохами. Но настоящее сражение начиналось на другой высоте. Там, где фигуры казались крошечными точками, и лишь мелькание сине-красной формы выдавали происходящее, разгорелась настоящая охота. Ловцы. Они не участвовали в буре, они были над ней. Их задача была иной: найти, догнать, схватить. Два ловца кружили в небе, то сближаясь, то отдаляясь, словно затеяли танец-дуэль на метлах — стремительный и опасный. Ловкие и быстрые они отслеживали крошечный блеск среди облаков, каждый миг готовые броситься в погоню. И вдруг, как по команде, всё взорвалось движением. Снич метнулся в сторону, и фигуры рванули за ним, как стрелы, выпущенные в цель. — А вот и он! — гремел голос комментатора. — На поле замечен снитч! Повторяю, снитч! Ловец Когтеврана — Эмма Брук, первая заметила его и уже рванула вперёд. Но Эдди Джордан, ловец Гриффиндора, не отстаёт! И воздух будто стал плотнее. Все закричали поддерживая своих ловцов. Сейчас решалась судьба всего матча. — Лили, смотри! — воскликнула Петунья, хотя сестра и так не отрывала взгляда от неба. Снич летел прямо в их сторону. Два силуэта прорезали воздух и с ревом пронеслись прямо над головами зрителей. Трибуны дружно пригнулись, волосы взвились от ветра. Петунья рефлекторно закрыла голову руками, сердце бухнуло где-то в горле. Эмма была впереди. Её глаза сверкали, губы были сжаты в тонкую, упрямую линию. Ни страха, ни сомнений — одна лишь цель. И вот они — высоко, почти в облаках. Ловцы — две точки на фоне неба. А потом резкое пикирование. Метлы ринулись вниз, к земле. Со скоростью, что могла бы сбить с ног. Воздух свистел. Толпа ахнула разом, будто кто-то вырвал воздух из их лёгких. — Что она делает?! — выдохнула Петунья, приподнимаясь на ноги. Рука сама рванулась к палочке. Она сжала её так, что пальцы побелели. И в голове — только одно: если она упадёт, в лазарет уже нечего будет относить… Петунья готовилась в случае чего выпустить заклинание. Но Эмма не сворачивала. Напротив — будто ускорилась. Стремительное тело, летящее навстречу земле. Как ястреб в погоне за мышью. И не отступит, пока не поймает. Гриффиндорский ловец — Эдди Джордан, мчался за ней, что было сил, наклоняя метлу, будто надеясь выжать из неё хоть каплю дополнительной скорости. Но Эмма была легче. Гибче. Быстрее. Метла визжала под ней, волосы метались по ветру, как пламя. Петунья не дышала. Казалось, никто не дышал. Весь стадион застыл в едином напряжённом ожидании. Последний рывок. Эмма, сжав зубы, вытянулась в воздухе, метнувшись вперёд, как стрела. Снич был всего в нескольких метрах. Десять. Пять. Земля неумолимо приближалась. Петунья вскрикнула, но её голос потонул в общем реве. И тут — чудо. В последний миг Эмма выровняла метлу. Плавно, с точностью хищника, она взмыла вверх, оставляя за собой след пыли. В её руке блеснул золотистый шар. Пальцы сжали дрожащий снич. Стадион взорвался. Трибуна в сине-серебряных цветах ликовала. Команда Когтеврана с неба ринулась вниз, к полю. Их крики были слышны, кажется, даже в Хогсмиде. Эмма приземлилась и тут же исчезла в гуще радостных рук, объятий, криков. Её подхватили, закружили, подбросили в воздух. Она смеялась, запрокинув голову, и в этот момент казалась самой счастливой на свете. Роберт оказался рядом почти мгновенно. Он подхватил её, закружил, бережно держал за талию, пока та продолжала смеяться. Они оба были взлохмачены, взволнованы, сияли адреналином и радостью. И в этом было что-то такое… настоящее. Живое. Как будто всё — ради этого момента. Петунья, замирая, смотрела на всё это. Её сердце всё ещё бешено колотилось, в груди щемило от пережитого напряжения. И всё же она улыбалась. Вот он, квиддич. Вот почему сюда приходят. Вот что двигает тысячами людьми — этот драйв, этот воздух наполненный криком, ветром и адреналином. Она поняла. Поняла, хотя и не до конца приняла. — Всё равно слишком жестоко, — прошептала она, — Слишком опасно. А вот Лили выглядела не так весело. На лице её застыло разочарование, пусть и не злое, но искреннее. Всё-таки это была её команда — Гриффиндор проиграл. Да и в отличие от Петуньи, она не знала когтевранцев настолько близко, чтобы искренне радоваться их победе. Весь Гриффиндор выглядел так, будто его только что сгрузили с метлы лицом в землю. Даже сорванцы, за которыми Петунья уже мысленно закрепила их прозвище «мародёры», казались выбитыми из колеи. Сириус с яростью швырнул на пол огромный плакат, с которым так гордо пришёл, и пару раз с силой топнул по нему, будто хотел физически раздавить чувство поражения. Джеймс же закутался в шарф, как в петлю, и, картинно закатив глаза, притворился, будто собирается удавиться на глазах у публики. Петунья, напротив, только сейчас осознала, как крепко сжимала палочку всё это время. Она выдохнула, медленно, через зубы — будто выпускала из себя то напряжение, что сковывало её каждую мышцу последние десять минут. Всё обошлось. Эмма не упала. Со стороны Когтеврана уже взмывали в небо яркие искры фейерверков. Салюты рассыпались над головами, окрашивая небо в синие и серебристые брызги. Петунья подняла взгляд — потрясающе красиво. И в этот момент захотелось с кем-то разделить радость. С кем-то, кто тоже знал этих игроков не только по номерам на спине. Она обернулась, чтобы обсудить с Алисой победу общих знакомых, все же все они были связаны лазаретом. Но на месте, где должна была быть Алиса, было пусто. Лишь краем глаза Петунья увидела мелькнувший край мантии, взметнувшийся вверх, словно чёрное пламя. Там, за перилами. Алиса падала. Беззвучно, стремительно, в пустоту, которая казалась бездонной. Словно чей-то палец зажал стрелку часов замедлив время. Мир стал вязким, приглушённым, как под водой. Гул трибун сменился звонкой пустотой. Крик застрял в горле. В руке — палочка. — Вингардиум Левиоса! — заклинание сорвалось с губ, словно само, и воздух дрогнул. Она успела только потому, что трибуна оказалась достаточно высокой. Алиса не долетела до земли, её падение вдруг замедлилось, будто пойманная невидимой рукой. Она закружилась в воздухе, словно тряпичная кукла, подхваченная ветром. Мантия колыхалась, волосы раскинулись во все стороны, и всё это выглядело так, будто само время замерло, проявив к ней милосердие. Она всё ещё падала, но медленно, почти плавно, как в воде. Воздух вспыхнул криками, но уже не радостными, а пронзительными, испуганными. Лили вскрикнула от ужаса, её голос затерялся в нарастающем гуле. Младшие ученики, сидевшие ближе к краю, резко отшатнулись, кто-то вцепился в перила, кто-то закрыл лицо руками. Трибуна Гриффиндора заволновалась, словно по ней пронёсся удар грома. Люди вскочили с мест, кто-то побледнел, одна девочка завизжала так отчаянно, что её крик, как раскат, пронёсся по полю. Кто-то уже было шагнул вперёд, собираясь помочь с заклинанием, но его тут же остановили: мол, рядом нет достаточно опытного волшебника, а вмешиваясь в чужое заклятие можно навредить. Вокруг Петуньи встали знакомые лица — Лили, Сириус, Джеймс, Римус, Питер и Северус, словно живой щит, оберегая её от толпы, чтобы кто-нибудь случайно не толкнул. Остальные ученики тем временем пытались привлечь внимание преподавателей, кто-то звал на помощь, кто-то метался в панике, не зная, что делать. Петунья ничего из этого не видела. Она вся была обращена на ту, что висела в воздухе, дрожащая, но кажется живая… ведь так? Руки тряслись от волнения. Заклинание держалось, но все ее силы уходили на контроль, чтобы не пережать, не зашвырнуть Алису случайно в небо или еще хуже в землю. Она не заметила, как в небо взвилась метла. Как один из игроков стремительно приближаясь к ним. Не увидела, как Дамблдор поднялся с места и взмахом руки добавил свои чары к ее, поддерживая. Как профессор Макгонагалл метнулась к краю трибуны и, не колеблясь, трансфигурировала землю внизу в пышный слой мягкой ваты, а после стремглав умчалась вниз. Петунья просто стояла. Вцепившись в палочку, с лицом, застывшим маской сосредоточенности. И только когда метла влетела в её поле зрения, она вздрогнула от неожиданности. Синяя форма, светлые волосы — Адам. Он подлетел к Алисе, осторожно заглянул ей в лицо. Взглянул на Петунью — взгляд ясный, серьёзный. И молча кивнул. Она тоже кивнула — коротко, с трудом. Поняла, что он хотел сказать. Он приблизился, аккуратно обвил рукой Алису за талию. Подхватил её так бережно, будто держал хрусталь. И начал медленно снижаться. Когда его ноги наконец коснулись земли, Петунья опустила палочку. Всё её тело дрожало, сердце стучало в ушах, не давая сделать ровный вдох, а по спине медленно стекала холодная струйка пота — липкая, как напоминание о том, что всё могло закончиться иначе. «Если бы я не обернулась…» — пронеслось в голове. — «Если бы не держала палочку наготове до этого… Если бы не заметила мантию мелькнувшие на секунду. я бы подумала что она просто ушла. и Алиса…» Где-то внутри тела зашевелился поздний страх. Только сейчас пришло осознание. Что, чёрт возьми, произошло?