Часть 2. Туман

Свет зимнего солнца ярче, чем Влад его помнит. Пробиваясь из-под серых грязных облаков, он проникает в квартиру сквозь уродливые старомодные занавески, не оставляя ни малейшего шанса поспать подольше. Голова раскалывается, как после страшной попойки, и Влад про себя замечает, что, вообще-то, именно так оно и было. Усмешка выходит неосознанной, и боль в голове становится только сильнее. Рука автоматически тянется к прикроватной тумбе — нащупать пачку сигарет, поскорее спрятаться на загаженный балкон, оставив ноги мерзнуть в протёртых тапках, и закончить это невыносимое утро. Но тумбочки нет, как и кровати. Влад не сразу понимает, что лежит на неизвестном сером диване в чьей-то гостиной. Вокруг — стерильная пустота, как у всех апартаментов "на недельку". Стандартный дубовый паркет, стены, наполовину белые, как в психушке, наполовину модные — под кирпич. Тоскливый мраморный кухонный гарнитур, на котором одиноко стоит искусственный цветок в вазе, и, хотя плита не включена, Влад знает — вытяжка обязательно загорится однотипным холодным светом. Череватый разочарованно закатывает глаза. Нет, жить в такой атмосфере просто невыносимо. Ни одного разбитого зеркала, ни одной кружки, расписанной гжелью. Ноги опускаются на пол, и Влад морщится, словно его ударило током — даже ни намёка на старый добрый ворсовый ковёр! "Убирайся отсюда! Сейчас же!" — привычный голос раздаётся тупой болью. — О великий Анатолий, ты можешь хотя бы минуту не пиздеть?! — Влад отвечает вслух, как делает всегда в одиночестве. Разговаривать с пустотой чуть приятнее, чем отвечать кому-то у себя в голове. Так больше походишь на сумасшедшего, а назвать себя кем-то другим у Влада не поворачивается язык. Вставать с дивана тяжело — ноги держат плохо, словно ватные. Ощущение во рту поганое, и Влад кое-как ковыляет до раковины. Пить тоже не получается — вода стекает по подбородку, шее, заливается на затылок и мочит давно не стриженные волосы. "Какой ты жалкий" — противный холодок пробегает по телу, и мерзкий бесовской смех звучит тепло, у самого уха. — Иди нахуй! — злое, как пощёчина, и совершенно бессмысленное. — Там кружки наверху, вообще-то. Или ты решил окончательно в козлёнка превратиться? Ангелина появляется будто из ниоткуда, в странном красном халате поверх домашней одежды и ехидной, почти гадкой улыбкой. Растрепанные чёрные волосы ложатся мягким завитком на плечи, слишком нежным для такой, как она. Глаза, теперь уже зелёные, бесцветные, смотрят на Влада пристально, как на дичь. — Вот. Она бросает пачку сигарет, но руки у Череватого трясутся неожиданно сильно, и манящая красная упаковка улетает куда-то под раковину. Он тянется за ней, как наркоман в приступе агонии и страшного желания, сшибая длинными конечностями столовые приборы и ударяясь головой о кафель. — Алкаш, — в её голосе презрение, так много, что Влада выворачивает изнутри. — Ага, а вы-то лучше, воровка, — он трясёт когда-то полной пачкой. Две последние сигареты неловко бьются друг об друга. — Вот это горе, боже мой. Ангелина фыркает и отходит куда-то в угол, но взгляд не спускает. Влад пытается найти в нём страх, злобу или раздражение, но не видит. Всмотреться глубже не получается — пелена перед глазами беспросветная, а дьявольский шёпот громкий, как звон колоколов. "Я сказал, что мы уходим", — стучит отбойным молотком по вискам. — "Ты стал очень непослушным! Ты, кажется, вчера что-то не допил. Думаю, нам пора исправить ситуацию. Быстро!" — Да-да, мы сейчас уйдём… Уйдём… Руки непроизвольно закрывают уши, а ноги подкашиваются. Растрескавшиеся губы пересыхают, и Влад суматошно вытирает рот ладонью. — Что с тобой стало? — голос Ангелины где-то близко, и Череватый выставляет руки в стороны, защищаясь. — А вам-то какое дело?! Влад смотрит озлобленно, почти с ненавистью. Пристала, дура. Она ему не помощник. Ему никто не помощник. С какого черта он ей написал?! И с какого черта она за ним приехала?! Спросить хочется невыносимо, но что-то внутри разрывает все слова на части. Вещи разбросаны по полу, как после ссоры, и трясущиеся руки собирают их неумело. — Куда ты пойдёшь? Снова бухать? На губах безмолвно застывает ответ."Ты что, перед этой бабой оправдываться собираешься? Двигайся, давай!"— но ноги будто приклеиваются к полу. Зачем он всё это говорит? Зачем он кричит на неё? На секунду Владу хочется упасть и молить. "Нельзя"— строже всех запретов и правил. — Тебе нужна помощь. Не вопрос, просто факт. Влад смотрит на неё, хлопает глазами, как маленький непонятливый ребёнок. Ему нужна помощь, чертовски сильно нужна, и будь он хоть на толику, хоть на каплю сильнее, он бы сказал. — У вас я её не попрошу, — вымученно и зло, как всегда, но Владу почему-то становится тошно. — Тогда проваливай. Внутри что-то сжимается, стягивается в тугой запутанный узел. Лёгкие сводит, как от удара. "Умница". Костяшки пальцев белые, и руки не слушаются, когда Влад в спешке натягивает кофту. Он должен идти, но страх залезает под кожу. Джинсы разодраны где-то в районе коленей, кроссовки мокрые и грязные, тишина подъезда, выглядывающего из-за открытой входной двери - мучительная. Бес подгоняет, бьет хлыстом, как на скачках, и вдавливает шпорами покрепче. Мешки под глазами Влада глубокие, а синяки на его бесцветном лице кажутся скорее черными. Закуривать на пороге уже привычка, но тонкие пальцы дрожат, когда подносят огонь к лицу. Зажигалка падает, глухо ударяясь о паркет. В глазах Влада страх, живой, почти кричащий. Он хочет вцепиться ей в ноги, только бы Ангелина поняла. Но губы не произносят ни слова. “Ты что, думал тебя пожалеют, приютят?! Давай, скажи, попроси!” — бес в голове хохочет, пронзительно, на грани истерики, — “Или язык проглотил? Не можешь! Не можешь!” Ангелина смотрит непонимающе, почти вопросительно, и Влад делает шаг назад, будто выталкивая себя за порог. Демон крепче сжимает горло изнутри, удушая до боли. Влад знает, что должен отвернуться, но взгляд приковывается намертво. К ней. “Еще шажочек, Влад, не надо сопротивляться” - голос убаюкивает, но мурашки бегут с головы до ног. Ее глаза мечутся, его - застывают. — Заходи обратно, — Ангелина устало проводит руками по волосам. — Сейчас же. Воздух выбивает из груди. Что-то внутри трещит, почти ломается, но ноги повинуются ее голосу беспрекословно. И он входит. “Сдохни! Сдохни! Сдохни! Скажи ей!” — бес внутри извивается, шипит. Но Влад наконец-то делает вдох.

***

Влад много спит, это Ангелина замечает практически сразу. Он засыпает на неудобном диване в гостиной в одинаковой скованной позе, с перекрещёнными ладонями на плечах, на одиноком стуле на кухне, подкладывая кулак под голову, дёргаясь и ударяясь лбом о столешницу, иногда — сползая по стене в коридоре. Ангелине его почти жалко. Влад выглядит как брошенный пёс, забившийся в угол где-то в подворотне у мясной лавки. Там, где мусорки — последний оплот надежды, и даже если кости уже кем-то обглоданы, их принимают с благодарностью. Влад, конечно, не благодарит. Влад смотрит косо, по-волчьи, и скалит зубы. И это Ангелину бесит, выводит из себя по щелчку пальцев. Они много спорят. Спорили бы ещё больше, если бы Влад не начинал молчать посреди диалога, а Ангелина не делала вид, что ей совершенно на него всё равно. Она убеждает себя, что выгонит этого паршивого сопляка сегодня вечером. Или завтра. Или через неделю. Но Влад говорит сам с собой, кричит, лихорадочно раздирает кожу собственными ногтями и постоянно дрожит, когда думает, что его никто не видит. Но Ангелина видит. — Владик, тебе податься некуда, я не понимаю, — она говорит язвительно. Ангелина курит прямо на кухне, выпуская едкий сигаретный дым в маленькое окно. Морозный ветер неприятно обжигает лицо, и она морщится, нервно постукивая ногой по паркету. Она задаёт этот вопрос часто и скорее риторически — Влад никогда не отвечает, только хмурится, как обиженный ребёнок, или бросает что-нибудь гадкое. — А с чего вы взяли, что кто-то захочет меня терпеть? Ангелине хочется рассмеяться, но глаза Влада тёмные, пустые, смотрят на неё безотрывно, и она понимает, что он не шутит. Влад закуривает вторую подряд, затягивается глубоко, так, что у Ангелины бы разъело лёгкие. Она видит его трясущиеся руки и пепел, летящий на колени. Но Ангелина его не стряхивает и ничего не говорит, только недовольно качает головой. — Можешь продолжать молчать. Тебя здесь никто не держит, — устало. Сигаретный фильтр летит в пыльную банку с сотней таких же. Ангелине очень хочется схватить Влада за воротник футболки и встряхнуть. Посмотреть ему в глаза, плюнуть в лицо, может, даже влепить пощёчину. Череватого она никогда не любила — нахальный, сующий во всё свой длинный нос, без границ и без тормозов. Живой. Тот, что сейчас сидит на её кухне, — тень, жалкая молчаливая копия. — Так выгоните. В его голосе что-то кислое, и у Ангелины вяжет на языке. Сидеть рядом тошно. За окном давно темно, и ей не нужно искать причины, чтобы уйти. Не то чтобы она когда-то оправдывалась. Не то чтобы он когда-то спрашивал. У входа в спальню Ангелина останавливается будто по наитию. Влад говорит тихо, почти шепчет, и стоит ей сделать шаг — его голос рассеется. Но она замирает. — Зачем вы меня впустили, если я вам так неприятен? Зачем вы приехали за мной? Она могла бы сказать что угодно: что ей его жалко, невыносимо, практически до тошноты жалко; что Влад может помочь ей, подсказать, дать нужные контакты; что они давно знакомы, и она не могла ему не помочь. Ангелина перебирает все варианты ответов. Она могла бы назвать любой, но не делает этого. Ангелина, безусловно, не любит Влада, но врать она не любит гораздо больше. В горле застревает странный непрошенный ком. Она не знает. И ничего не говорит. Сон не идёт. Ангелина переворачивается с одного бока на другой и раздражённо перекладывает единственную подушку. Простыни слишком мягкие и мнутся, одеяло — слишком жаркое. За неплотно зашторенными окнами восходит луна. Ярко, надоедливо, заливая комнату непрошенным светом. Но Ангелина их не закрывает. Холодный воздух обволакивает комнату, проникает под половицы, в шкафы и за воротник халата. Морозное дыхание ветра смешивается с каплями пота на затылке, но не приносит долгожданную прохладу. Её взгляд прикован к потолку, такому же белому и холодному, как и всё в её квартире. Люстра с одной плохо работающей лампочкой слегка покачивается. Ангелине кажется, что если она продолжит на неё смотреть, то сойдёт с ума, но глаза не отводит. Тишину нарушает кашель. Надрывный, болезненный. Ангелина слышала такой в больницах, в палатах не самых приятных отделений. И у собственного отца. Ноги ведут быстро, бессознательно. В гостиной кромешная темнота, Ангелина спотыкается о брошенные кроссовки и хаотично расставленные коробки, привезённые ей же самой давно, но так никогда и не разобранные. Руки быстро находят занавески, запуская в комнату лунный свет. Тело Влада на полу, будто скинутое с дивана силой. Зрачки под закрытыми веками дёргаются быстро, дыхание сбито тошнотворным кашлем. Смотреть на него больно. В другой жизни Ангелина наверняка решила бы, что он наркоман или ещё кто похуже, но в этой ей становится страшно. Она задаёт вопросы, почти кричит, но он не отвечает. Его руки царапают пол со звонким скрежетом, словно пытаясь за что-то ухватиться, впиваясь ногтями в паркет. — Придурок! — Ангелина ругается в пустоту. Но Влад не слышит. По телу расползается неприятный холод, и странный тихий смех звучит совсем близко, будто внутри черепной коробки, пуская скоп мурашек с ног до головы. И Ангелина бьёт. Звонкий щелчок от пощёчины разносится по гостиной, заполняя тишину маленькой комнаты. — Вы уже совсем ебанулись?! Влад просыпается рывком, его глаза — круглые, открытые, смотрят прямо на неё. Ладонь невольно поднимается в воздух, но он перехватывает быстро. Её руки горячие, обжигающие, его — ледяные, с побелевшими, почти бесцветными костяшками пальцев. Ангелине хочется вырваться, дать ещё одну пощёчину и рассказать, как сильно он её напугал. Но его руки держат крепко, обвивая тонкие пальцы вокруг её запястья, сжимая почти до боли, оставляя красные следы на тонкой коже. — Не благодари, — Ангелина говорит тихо и совсем без издёвки. — Ложись спать. В свете луны его лицо кажется Ангелине мертвецки бледным, осунувшимся, с глубокими морщинами на лбу и под глазами, совсем не подходящими ему по возрасту. Скулы неестественно острые, щеки - впалые, с порезами от собственных ногтей. Влад моргает попеременно и открывает рот, будто хочет что-то сказать, но ничего не произносит. Только неловко кивает после недолгой паузы и ложится. Его конечности неуклюже свешивают с углов дивана, и Ангелина удивляется, как он вообще может засыпать в таком положении. Но он засыпает. Время давно перешло за полночь, и Ангелине, безусловно, стоило бы вернуться в свою спальню и забыть этот вечер как страшный сон. А лучше — забыть Влада и его надоедливое сумасшествие, его невысказанные слова и испуганные глаза. Но её тело не двигается. Всё замолкает. Ничто не нарушает тягучую, давно знакомую ей тишину. Только Влад нервно сопит совсем рядом. Ангелина чувствует себя странно, потерянно, так, как не чувствовала уже очень давно. Ей должно быть всё равно. Особенно на такого, как Влад. Она проговаривает в голове, что он — свихнувшийся и заносчивый — перевернул всё с ног на голову. Что ей это не нужно. Никогда не было нужно. Но морщины на его лице наконец-то разглаживаются. Ангелина нервно проводит рукой сквозь спутанные волосы и выдыхает, не давая себе закончить мысль. — Не уходите, — Влад говорит невнятно, в полусне, и жалобно протягивает руку в пустоту, когда Ангелина наконец-то решает оставить его одного. — Пожалуйста. Ангелина знает, что ей пора, но остаётся сидеть на диване, безучастно разглядывая ночное небо. Что-то в животе скручивается в непонятный узел и тяжелыми шагами поднимается вверх к груди. Она точно не спросит его об этом завтра, а он точно ей не ответит. И Ангелине почти всё равно. Смотреть на Влада кажется неприличным, но она слушает. Перед тем, как уснуть, ей даже кажется, что он наконец-то дышит спокойно.