Часть 3. Метель

Дорога до кладбища короткая, но оттого не менее неприятная. Ноги то и дело утопают в не по-февральски обильной слякоти, а тело содрогается от порывов ветра. Всё кажется каким-то непостоянным, и Владу это не нравится. Хотя сказать, что он не любит кладбища — абсолютная ложь.        Одно, довольно новое, удачно оказалось практически за углом Ангелининого дома. Влад ей даже завидует: жить рядом с погостом — давняя, так и несбывшаяся мечта. А лучше не просто жить, а построить там свой дом. В идеале — прямо напротив кладбищенских ворот и сторожевой будки, с нагло храпящим по ночам охранником. Влад бы ему даже гостинцы носил.        В горле неприятно свербит. Дома у Влада больше нет, даже далёкого от могильника. И вряд ли будет. Толик либо задушит его во сне, либо сопьёт до смерти. — Поторапливайся, — бросает Ангелина через плечо.        Кроссовки застревают в грязи, и Влад ругается себе под нос. Ангелина передвигается на удивление резво, как кошка, перепрыгивая с одного чистого участка тропинки на другой. Влад хочет крикнуть ей что-нибудь язвительное в ответ, но ветер уносит слова в совершенно ином направлении. Чернокнижнику остаётся только кутать горящие от мороза щёки в платок. В её платок — с ярко-красными вышитыми цветами на чёрной ткани. «На кой чёрт ты с этой дурой на кладбище полез?! Мы с кем попало не работаем!» — голос скребёт у висков. Влад вообще никуда идти не собирался. Бес прав — Череватый ни с кем не работает. В их славном чёртовском дуэте дополнительных мест нет. Тем более для ведьм.        Влад раздражённо трясёт головой. Ангелина не звала его с собой. А он не напрашивался. Но сейчас они оба стоят посреди зимы у высокой металлической калитки. И с этим уже ничего не поделать. И Владу в целом всё равно. — И что вы будете делать? — Череватый переводит дыхание. Они забрались вглубь. Ангелина расхаживает, будто по собственному дому: рвёт траву, выбившуюся из-под снега, притаптывает землю и что-то приговаривает, совсем тихо. Влад сдерживает непрошенную улыбку. Ему здесь нравится. — Я? Работать. Что за глупые вопросы, честное слово. Или ты сюда чаёвничать пришёл? Она отрывается от пересчитывания веток и смотрит на него исподлобья. Владу хочется сказать, что их должно быть тринадцать, а не одиннадцать, но он только закатывает глаза. — Молиться буду. Всем богам и архангелу Гавриилу в первую очередь! — губы растягиваются в хитрой ухмылке.        — Бог с тобой! — Ангелина отмахивается, но взгляд не отводит, пронзая его своими зелеными, яркими при солнечном свете, глазами. Владу на секунду кажется, что она видит его насквозь, и по телу пробегает неприятный холод. — Только не мешай, а то прилип, как банный лист.        — Это кто ещё прилип, бабонька, — Влад не удерживается от комментария. Смотреть, как в глазах Ангелины моментально загораются гневные огоньки очень приятно, и он не в силах устоять перед соблазном её позлить. — Да-да… Иди, корми своих чертей, твоей-то крови им мало. Влад думает, что Толик внутри обязательно вспыхнет ярким пламенем и выскажет ему своё недовольство, но чёрт, подозрительно тихий, не произносит ни слова.        В воздухе приятная, незнакомая тишина. Пальцы немеют от холода, но Влада это совсем не тревожит.        Собранный наспех рюкзак ломится от рабочих инструментов. Старое, покалеченное временем и ритуалами зеркало покоится в самом низу, чуть повыше — свечи, свёртки, несколько пачек сигарет, платки и плохо работающие зажигалки. Нитки и бинты неаккуратно смотаны и раскиданы то там, то тут. Выше всего — две бутылки самой дешёвой водки, купленные наспех в соседнем ларьке.        Череватого передёргивает.        Влад не притрагивается к алкоголю с того момента, как «переезжает» к Ангелине. Не потому, что она просит. Не потому, что ругается, как часто делали его бывшие друзья и женщины. Он помнит, как кричала Лена, когда он пил сутками, не просыхая после первого поражения на «Битве экстрасенсов». Как она падала перед ним на колени, как разбивала его бутылки. А Влад только смеялся, обещая наслать на неё несколько проклятий и заклеить рот.        Но Ангелина так не делает. Она вообще ничего не делает, даже не говорит.        Но тошнота подступает от одной только мысли, что она узнает. Потому что он помнит её взгляд — тогда, в баре. Потому что он знает, что она видит его трясущиеся руки и больные глаза. Потому что ему стыдно. Так стыдно, как ни перед кем не было. И уж точно не должно быть перед ней.        И Толику это не нравится.        Он говорит много и долго, когда Влад остаётся в одиночестве, не давая и слова вставить. Он кричит громко, истошно, как кричат смертельно больные в агонии. Он шипит, как змея, заползая через уши и ноздри, растекаясь мучительным ядом по всему телу. У Влада рябит в глазах от его голоса, от его упрёков и мольбы.        Рука зависает над застёжкой рюкзака, но так её и не касается. Владу впервые в жизни не хочется ни начитывать, ни жечь, ни проклинать. Тёплый, старомодный платок приятно покрывает плечи, совершенно не сочетаясь с его синим дутым пуховиком. Шапку Влад выбросил ещё тогда, у бара. Его уши красные, как у подростка, не слушающего наставлений матери о том, что он обязательно заболеет.        Ангелина нашёптывает что-то быстро, как делает всегда, когда работает. По старой привычке Владу хочется её перебить. Он делал так часто раньше, когда они между съёмками 23 сезона сидели в общей гримёрке. Ангелина страшно злилась, а Влада это очень веселило. Но он молчит. "Что-то совершенно не меняется, да, Толя?" — вопрос остаётся без ответа. Работа Ангелины — набор старых традиций и придуманных дворовыми бабками фактов. Два года назад он бы обязательно сказал ей, что она всё делает неправильно. Что все её ритуалы — фуфло, что колдовка она посредственная, да и вообще слова такого нет, и что надо было её прикапывать, а не Ивашину. Но оторвать взгляд почему-то сложно. Старый, добрый и, по мнению самого Влада, чересчур пафосный серп рассекает воздух быстро, будто разрезая невидимые нити. Однажды Череватый хотел выкрасть его и заговорить на что-нибудь гадкое. Или этого хотел Толик? Владу уже и не вспомнить.        Разобрать её начитку кажется невозможным. Что-то про землю-матушку, какую-то бабоньку, которая обязательно встанет, и рабу её Ангелину. Для Влада всё это — глупость, да и только. Из земли только бесы поднимаются, уж он-то знает.        Но шёпот успокаивающий, почти баюкающий. Кроме него вокруг — ни звука, ни шороха. Ветер, гулко звенящий всю дорогу, замолкает. Усталые глаза медленно закрываются, а в голове — пустота.        Цепкие пальцы, впивающиеся в плечи, выводят из мыслей. Ангелина ловко поднимает его с земли, прерывая долгожданный момент спокойствия. Шум возвращается, и Влад раздражённо трясёт головой. — Вы можете меня в покое оставить или нет?! — вырывается злое. — Я тут сижу, никому не мешаю, любуюсь кладбищем. С мёртвыми общаюсь — и то компания поприятнее будет. На лице Ангелины — страх, почти животный, и гнев куда-то пропадает. — С мёртвыми, значит, ага… Её хватка ослабевает, и по спине пробегают мурашки. Морщины на лице глубокие, старят её лет на десять. Ангелина быстро выхватывает рюкзак и судорожно вытряхивает всё его содержимое. Влад пытается перехватить его и спросить, какого чёрта она делает, но Ангелина оказывается быстрее.        Перед лицом мгновенно возникает зеркало с несколькими уже привычными трещинами и сколами по углам, а в нём — собственное отражение.        Лицо Влада бледное, как у трупа, скулы неестественно выбиваются из-под тонкой кожи. От морозного румянца не осталось и следа, на его месте — серые пятна. Губы сухие и растрескавшиеся, а глаза — чёрные, с пожелтевшим белком вокруг. — Чёрт… — вылетает неосознанно, пока руки быстро поднимаются по шее вверх, проверяя татуировку.        — Так ты одержимый, вот оно как. В её голосе что-то среднее между отвращением и испугом. Влад спешно откидывает зеркало подальше в снег. Смотреть на своё отражение тошно. — Какой к чёрту одержимый?! Нет… Он что-то сказал? Он был здесь, да? Что он сказал?! Слова больше похожи на крик. Органы внутри сжимаются, а кровь стынет в жилах. Слышать беса в голове не удивительно. Разговаривать с ним вслух — привычка.        Но он никогда не выходил наружу. Влад всегда его контролирует. Или контролировал.        Ангелина не произносит ни слова. — Вы что, изгонять из меня что-то решили? — Влад нервно расхаживает по кругу.        — Да, знаешь, вообще не собиралась! У меня нет привычки проверять каждого встречного на наличие беса, — Ангелина устало вздыхает. — Стой ты на месте! Её рука быстро ложится Владу на запястье, выдёргивая его из бреда. Пальцы, обжигающе горячие, сжимают крепко, и тело будто само повинуется. — А теперь выкладывай. Поздно отмалчиваться. Влад знает, она всё видит. Он ждёт, что демонический голос начнёт звенеть в ушах, разрывая сознание на части, что когтистая рука схватит его за горло, выбивая воздух из лёгких, не давая произнести ни слова.        Но этого не происходит. А в голове — пустота.        И он говорит. Говорит всё, что помнит. Как хотел повеситься ещё ребёнком, как сладкий бесовской шёпот заполз в его разум, заполняя всё пространство. Как много он обещал — славу, деньги, всеобщую любовь, только надо будет слегка ему помочь. И Влад помогал отменно, не стесняясь, рассказывая на всю страну о прелестях жизни с чёртом внутри, о том, как много тебе дают и мало забирают. И просил. Больше и больше. Не зная границ. — Он убьёт меня, если я получу то, чего хотел, — Влад улыбается нервно и утыкается лбом в собственные колени, сидя на снегу. — А если я откажусь, он сделает так, чтобы я убил себя сам. Встретились в петле, как говорится, там и разойдёмся. Но Ангелина не смеётся, только садится рядом и протягивает уже прикуренную сигарету.        Дым поднимается вверх столбом. Ветер утих. Солнце заходит за макушки елей, окружающих кладбище с трёх сторон. Влад закаты всегда любил — намного больше, чем рассветы. Не будь он там, где он есть, Череватый наверняка бы посчитал этот очень красивым. — А мне-то ты зачем писал? — Ангелина смотрит вопросительно, но морщины на её лбу наконец-то разглаживаются.        — А вы всегда знали. Вы же не дура. Колдовка хмыкает куда-то себе под нос и отводит взгляд. Влад не уверен, что сигарета может согреть, но сейчас его руки тёплые впервые за долгое время. — И что теперь? Влад не знает. — Можете поглумиться, вы же были правы. Или уйти. Мне, как-то, всё равно. Сигарета медленно тлеет, роняя пепел на чистый белый снег. Влад знает, она ему не поможет. Да и он ни о какой помощи не просил. И всё же он врёт. Ему ни черта не всё равно. Ему не хочется умирать.        Её взгляд пристальный, прожигающий насквозь. Влад не может не заметить, что до этого грубые черты её лица смягчаются. — Пойдём домой, уже темнеет. Не говоря больше ни слова, Ангелина поднимается и медленным шагом двигается в сторону выхода. Не оборачиваясь.        Влад не помнит, что такое дом, почему надо в него идти и зачем кому-то волноваться, что уже темнеет. Но ноги ведут за ней сами. Влад знает, что ему никто не нужен. Точно знает. И он обязательно уйдёт. Просто немного попозже.        Он мог бы с лёгкостью её обогнать, дойти до знакомого здания сам и подождать у входа в подъезд. В одиночестве. Но Влад идёт вровень, уткнувшись взглядом в землю. Он не ходит так медленно, но сегодня просто хорошая погода для прогулки. И всё.        Ангелина тихо разговаривает сама с собой, не замечая его рядом.        В голове всё ещё пусто. Влад дышит через раз, чтобы не спугнуть собственное спокойствие. Он много думает о том, почему Ангелина его не выгнала и не выгоняет до сих пор. Но Ангелина никогда не отвечает. И Влад больше не спрашивает.