Часть 4. Оттепель

— Владик, ты не Бог и никогда им не был, — Ангелина фыркает чернокнижнику прямо в лицо. Их споры о том, как же всё-таки избавиться от демона внутри Влада, кажутся бессмысленными. Череватый, в общем-то, ничего и не предлагает, только бесконечно ругается, отвергая одну версию за другой. Ему не нравятся ни отливки, ни попытки изгнания беса обратно в Ад, ни идея перенесения «Толика» в другого человека. Объясняется он мало, только отмахивается и находит тысячи причин, почему это не сработает, не давая Ангелине и шанса проверить опытным путём. У Ангелины кровь в жилах закипает каждый раз, стоит ему начать совать своё некомпетентное мнение куда ни попадя. Желваки на скулах играют сильно только он открывает рот. Все его аргументы — необоснованная чушь, Ангелина в этом уверена. И она спорит в ответ — долго и упорно, сколько бы ни уговаривала себя бросить это и послать его к чёрту. В его ухмылке — неуважение, в его насмешках — яд, в его фамильярном «бабонька» — дерзость, и Ангелина этого не приемлет. Влад Череватый — бессовестный и неблагодарный. Он — сволочь, каких ещё поискать надо. Ангелина таких терпеть не может. Она их проклинает, вышвыривает куда подальше и забывает на долгие годы. Она портит им жизнь или оставляет в неизвестности до конца дней. По меньшей мере, Ангелина таких ненавидит. Но этот Влад Череватый — живой. Чертовски живой. У этого идёт пена изо рта, когда он кричит и обзывает. Этот размахивает руками и щёлкает костяшками пальцев, когда что-то долго объясняет. Этот говорит настолько быстро, что пропускает первую половину слов и ошибается в ударениях во второй. В глазах у него не просто огонь — адское пламя, горящее ярко, поглощающее всё вокруг. Встреченный ею тогда, у бара, и пришедший к ней домой — просто безжизненная копия. Она могла презирать его жалкого, она могла порицать его ничтожного, но ненавидеть его живого Ангелина была не в силах. У Череватого, безусловно, характер был скверный, а рот — поганый. Но Влад дышит, и Ангелине этого достаточно. — Ну-ну, а вы не мать Тереза, — чернокнижник ухмыляется во все тридцать два. — Но вот это вот, что вы там думаете с очищением через заговорённую жидкость — ересь абсолютная. Вы что заговаривать будете? Святую воду? Водку? Я Толю знаю, ему только понравится! Так что точно нет. Споры затягиваются на недели. Март подкрадывается неожиданно, и холодные тоскливые пейзажи за окном сменяются солнечной, но всё же вязкой слякотью. Ангелина весну всегда любила. Может, потому что весной родился её уже покойный отец, может, потому что когда-то знакомые петербургские зимы наконец-то отступали, давая ей полное право гулять сутки напролёт у всегда прекрасного Петергофа или следить за птицами на канале Грибоедова. Но в Петербурге Ангелина больше не жила. Московская весна казалась ей до странного незнакомой. Вместо привычного и неспешного одинокого променада по широким улицам её ждала столичная суета — забитые в любое время суток вагоны метро, непозволительно короткие светофоры и скромная евро-двушка на окраине. И Влад Череватый. — Ага, и жнец, и кузнец, а толку-то от тебя. Ангелина негромко отпивает только заваренный чай — чёрный и крепкий, без намёка даже на самую маленькую ложку сахара. Взгляд приковывается к содержимому кружки. Горячие пузыри то появляются, то снова растворяются, а маленькие чаинки хаотично кружатся у края стакана. — Как вы эту гадость пьёте, не пойму, хоть убейте. В кружке Влада, по виду слепленной и раскрашенной не то ребёнком, не то человеком крайне нездоровым, — дешёвое какао, сливки и три кубика рафинада. Ангелина эту кружку не помнит. В съёмной квартире, арендованной ей пару месяцев назад, был лишь гранёный стакан, вилка, нож и две тарелки — глубокая и плоская. Влад притащил эту уродливую позже, жалуясь на то, что ему не из чего пить. А потом ещё несколько, купленных в переулке у каких-то сирот. Влад вообще много что нёс в дом — резиновые тапочки, тарелки, хрустальные вазы, пластиковые контейнеры без крышек и блинную сковородку. Он купил три подушки, пуховое одеяло и ковёр, который благополучно оставил свёрнутым в коридоре, чему Ангелина была невероятно рада — ворсовое “под зебру” покрытие сводило её с ума. Однажды он прожёг окурком стол и, не извиняясь, притащил бордовую скатерть размера на два больше поверхности — Ангелине пришлось подрезать её детскими ножницами “в ромбик”, которые Влад, разумеется, без разрешения принёс за неделю до этого. Ангелине это было не нужно. Её вполне устраивала пустая, почти стерильная квартира. Её устраивало отсутствие живых цветов, ложек и мыла для рук на кухне. Но Влад рассказывает историю про каждую покупку практически невыносимо долго, во всех деталях, а Ангелина почему-то слушает. И ничего не выкидывает. — Так предлагай своё. Сидит, критикует, самый умный, — Ангелина закатывает глаза. — Сам-то ты что-нибудь делал, гений бесоводства? Она говорит это беззлобно, в шутку, но Влад в лице меняется молниеносно. Глубокие, на секунду забытые Ангелиной, морщины рассекают лоб, поджатые губы складываются в тонкую нить, заменяя недавнюю улыбку. — Делал. Однажды. Влад произносит совсем тихо, почти шёпотом. Слова выходят отрывисто, будто с кашлем. — Ему не понравилось. Пошёл на кладбище, думал — вот, сегодня начитаю, завтра кому-нибудь отдам, дел на пару дней максимум. Так в целом и вышло. Ему хватило пары дней, чтобы забрать у меня всё. И всех. А теперь я здесь, как видите. Ангелина думает, что последняя фраза должна быть произнесена с сожалением, но в его глазах, смотрящих на неё в упор, что-то очень горькое и близкое к благодарности. Внутри щемит. Неправильно. Так, как не должно. Так, как никогда не щемило. По крайней мере у неё. Рука самовольно отрывается от стола и, словно вслепую, совсем неуверенно и несвойственно Ангелине, накрывает чужую. Его пальцы вздрагивают, будто обожжённые, но руку он не отдёргивает. Его ладонь — шершавая, совсем непривычная. И на удивление тёплая. Ангелина не тактильная. Ей не близки объятия при встрече и на прощание, поцелуи в щёку и ощущения чужой кожи на своей. Но что-то в этом жесте кажется ей правильным. Хотя бы для Влада. Нужным, практически необходимым. Тем, без чего сейчас не получится. Хотя бы для себя. Его пальцы медленно оборачиваются вокруг её запястья, захватывая руку в капкан. Стоит дёрнуться — останется шрам. — Что ты предлагаешь делать? — вопрос выходит беззвучным, застывая на губах. — Какая вам, к чёрту, разница? У меня складывается ощущение, что вы и на секунду никого в покое не оставляете. Интересно, как вас люди терпят. Вы можете хотя бы пять минут у меня ничего не спрашивать? Слова Влада пробегают неприятным холодком по коже. Его глаза — бесконечно тёмные и свирепые — смотрят безотрывно, но Ангелине ни капли не страшно. Их руки — уроборос, и ведьма сжимает пальцы сильнее, будто боится, что его ладонь выскользнет. — Это говоришь ты или дрянь внутри? — Я. Здесь он молчит. Что-то кажется неправильным. Все не на своем месте, но ей не разгадать почему. Напряжение в воздухе невыносимо, но колдовка смеётся, как будто всё это — просто детская игра. — Кто-то врёт, Владик, я чую. Но это точно не я. Где же твои рассказы о том, что это он постоянно говорит вместо тебя? Или ты мне лгал, что он не затыкается? — Да он никогда не молчал! До этого. Влад разжимает пальцы и быстро проводит рукой по лицу. Внутри что-то снова трещит, но Ангелина не подаёт виду, пряча собственные руки под стол. Будто этого никогда и не было. Будто на её запястьях не осталось его отпечатков пальцев. — И я не вру. Что вам надо от меня? Честное слово? Покреститься? Вот вам крест! Клянусь всеми святыми! Только сколько бы он ни молчал — я знаю, что он тут. И вы его видели. — Ты же сам себя не понимаешь. По-твоему, я должна не вместе с тобой, а за тебя это решить? — Да ничего вы не должны. А вам-то меня зачем понимать? Вам таскаться не с кем! Думаете, меня можно спасти какой-то хуйней бабкиной. Нихера подобного! В словах Влада столько желчи, что Ангелине не вынести. Но Череватый прав. Его она видела. Дверь за его спиной захлопывается быстрее, чем Ангелина успевает понять.

***

Холодная морось стучит неприятно, и Влад прячет голову под тёплый платок. Тонкая куртка развивается от порывов ветра, пропуская ещё по-зимнему морозные потоки воздуха внутрь. Влад идёт последние сорок минут куда глаза глядят, но дождь так и не прекращается, будто преследуя. Знакомые районные многоэтажки давно остаются позади, уступая дорогу лесополосе и скромным коттеджным посёлкам. Окажись он здесь полгода назад, наверняка стал бы выбирать землю себе под дачу — такую, чтобы ещё и баню рядом можно было отстроить. Или просто бродил бы, дыша свежим воздухом вдали от городской суеты. Но дышать не получалось. Влад недовольно дёргает головой. Руки тянутся вверх — поправить накидку, закутаться в неё посильнее, чтобы противный дождь не капал на худые щеки. Череватый раздражённо выдыхает через нос — будто старый шерстяной платок сможет защитить его от всех невзгод! Влад не помнит, почему вообще пошёл в нём. Не знает, почему не выкинул его или не вернул ещё на кладбище. Но её платок пахнет такими же сладкими духами, как и вся квартира. Как и она сама. И дышится в нём капельку легче. У Влада чувства стыда нет — это он знает точно. Совести тем более. Издержки тяжёлой юности и непритягательной профессии — за каждого страдальца просить и плакать сил вовек не собрать. Череватый, к счастью, рано научился не переживать из-за больных детей, бездомных и голодных пенсионеров. Но перед ней стыдно. Чертовски стыдно. За обидные слова, брошенные в ответ, лишь бы хоть что-нибудь сказать. За глупые споры, начатые только для того, чтобы она смотрела злобно на него чуть подольше. За то, что его назойливые кошмары мешают ей спать, заставляя сидеть с ним ночи напролёт. За всю ненужную ложь. За то, что он и на шаг от неё отойти не может. Влада тошнит от одной только мысли, что рядом с Ангелиной жить хочется. Что в её квартире спокойно. Что на чёртовом диване спать удобнее, чем на кровати самого роскошного отеля Москвы. Что её грубые руки тёплые. Но у Влада нет ни одной причины до них дотронуться. И в груди свербит подозрительно сильно. Так, как не должно. В голове гудит — раздражающе, уже забытым белым шумом, что отдаёт в виски и затылок. Руки холодные, почти мертвецки ледяные, будто сердце в них кровь не гонит. А сердце само бьётся через раз. "Наконец-то ты ушёл с этой поганой халупы", — голос беса скребущий, тихий, едва пробивающийся в сознание. — "Я уже начал думать, что ты полное ничтожество. Или что эта сука тебя чем-то держит. Ха! Или ты посчитал, что я ушёл? Идиот. Сейчас уедем отсюда — и нормально заживём, уж я-то тебе обещаю!" — Чёрт смеётся болезненно, прерывая слова собственным хрипом. У Влада мыслей сотни. Ему хочется сбежать, улететь, уплыть — только бы не слышать его снова. — Пошёл ты на хуй. Влад ругается вслух и разворачивается моментально, ускоряя шаг. Ему не интересны ни коттеджи, ни поля, ни предложения беса. Ему надо бежать. Домой. Стоять у двери неловко. Влад переминается с ноги на ногу и трижды подносит руку к звонку. Бежевый коврик с собачкой и надписью "Welcome", украденный чернокнижником у соседей на три этажа ниже, мокнет под подошвой кроссовок. Один гудок — слишком неуверенный и короткий, чтобы кто-нибудь мог его услышать. Нажать на кнопку ещё не получается. Но Ангелина открывает практически сразу. Так быстро, что Владу кажется, что он и моргнуть не успел. Неловкая улыбка сходит на нет под её взглядом — не злым, даже не рассерженным. Печальным. Таким, каким она на него никогда не смотрела. Ангелина не говорит ни слова, только быстро проходит от двери вглубь квартиры, пропуская Влада внутрь. За несколько часов его отсутствия ничего не изменилось. Стулья на тех же местах, кружки на том же столе. Но пар из них идёт — горячий, обжигающий. — Вы меня ждали. Колдовка облокачивается на стену, скрещивая руки на груди. Её глаза хитрые, изучающие, и Влад смотрит в них в ответ безотрывно. — Не думаю, что боженька смилостивился бы надо мной и так просто от тебя избавил. Увы. Ноги ведут к ней непроизвольно. Расстояние между ними крошечное — стоит неправильно вздохнуть, и она услышит. И всё же Владу кажется, что впереди пропасть. Скалистый обрыв, который ему никак не перейти. Влад извиняться не умеет. Ни перед кем и никак. Но её лицо непривычно бледное в свете тусклой лампы, и что-то в животе скручивает слишком больно, чтобы он мог этого не заметить. — Я не знаю как правильно. Я не умею, — его брови нахмурены, а голос незнакомо, безжизненно тихий. — Но я прошу прощения. За то, что я вру. И злюсь. И вообще за всю хуйню, что я сделал. Прочитать её невозможно. Ангелина — самая закрытая из всех книг и самая далёкая из всех звёзд. И Владу не дотянуться до неё руками, как бы он ни пытался. — Ты говоришь это от себя, или твой Толик стал благородным и надоумил тебя извиниться? В других обстоятельствах Влад забрал бы свои извинения в эту же секунду и разорвал их на маленькие клочки. Но чему-то глубоко внутри, очень похожему на сердце, это не нужно. Не сейчас и не здесь. — Я. Только я, ради всего святого. — Тогда повтори ещё раз. Влад склоняется над ней совсем близко. Непозволительно. — Прости. Он выдыхает ей на ухо. Тише, чем шёпотом. Едва достаточно, чтобы она могла разобрать. Ангелина выскальзывает из его невидимой хватки словно ошпаренная, отходит к другой стене так быстро, что Владу почти больно. И всё же в её взгляде что-то мягкое, как шёлк. И Череватый терпит. Хотя бы в этот раз. — Проходи уже, не стой столбом. И пей свою сахарную гадость, пока не остыла. — А вы? — Я… В другой раз. Ангелина подходит к двери в спальню, и у Влада нет ни одной причины её остановить. — И всё-таки я совершенно не знаю, что с тобой сделать. Точно не будем молитву читать и святой водой обрызгивать? — на лице Ангелины незнакомая, скромная улыбка. — Упаси господь! — смех выходит неосознанным. Влад неловко прикрывает рот одной рукой и в шутку перекрещивает Ангелину второй. — И что же тогда будем делать, а? У Череватого этот вопрос уже в печёнках сидит. Ангелина задаёт его так часто, что у Влада не остаётся ни одного ответа. Думать о том, как изгнать беса, — до тошноты страшно. Думать о том, что чёрт может с ним сделать, — ещё страшнее. Но в этот раз он почему-то совсем не боится. — Посидите рядом. Расскажите что-нибудь. Пожалуйста. Ответ слишком честный. Владу кажется, что она просто уйдёт. Может, ещё и посмеётся над ним в добавок. Но Ангелина садится на один угол дивана, а он — на другой. И говорит. Влад едва ли слушает, но её тихого голоса достаточно. Рядом с Ангелиной чертовски просто дышать. И Влад дышит.