Часть 5. Гроза

Кошмары Владу больше не снятся. Ему снится старый дом, совсем далекий, в Украине, где он когда-то рос. Ему снится ещё молодая мать и собственный сын — будто Череватый его никогда и не покидал. В этих снах они гуляют и смеются часами, а иногда Лев и вовсе представляется ему уже большим, выросшим мужчиной, и наутро чернокнижнику лишь совсем чуть-чуть грустно от того, что он может этого никогда не увидеть. Владу снится полный, неописуемый бред, утекающий из сознания сразу после пробуждения. И Ангелина. Её тёплые руки и голос, перерастающий в раскатистый гром или звонкий смех. Он уверен, что Ангелина не должна ему сниться, для этого нет ни одной разумной причины. Но она это делает. И это не кошмар. Влад просыпается рывком, резко втягивая воздух носом. Прохладный весенний ветер окутывает ещё тёмную предрассветную комнату, заставляя букет свежих хризантем слегка подрагивать в вазе на кухонной тумбе. Влад покупает их для себя в переулке у уже знакомой бабушки каждую неделю — невыносимая искусственная лилия сводит его с ума, и он с радостью заменяет её на несколько цветков любимого бордового оттенка. По глупой привычке он всегда покупает чётное количество. Ему кошмары не снятся, но сердце после пробуждения стучит сильно, будто норовит выпрыгнуть, и странно болит. Влад просыпается ровно в 5:50 каждое утро, за десять минут до того, как у Ангелины в соседней комнате прозвенит будильник. Владу часы не нужны — из до боли приятного сна последнюю неделю его выкидывает одинаково резко, и он тихо кашляет себе в кулак, боясь потревожить тишину. Влад списывает это на поющих за окном птиц, кричащих у соседей детей и собственную тревожность. Её будильник звенит через десять минут после его пробуждения по чистой случайности, и Влад лишь по глупому совпадению умывается в 5:54 и ставит чайник кипятиться в 5:57. Он по собственной неосторожности наливает в свою кружку какао, а в другой заваривает крепкий чёрный чай, который терпеть не может. И он точно совершенно непроизвольно садится на неудобный низкий табурет, подтягивая колено выше и складывая на него подбородок. Пустой стул со спинкой и подлокотниками лишь невзначай стоит рядом. У Ангелины, по мнению Влада, характер скверный. Она ругается на бесконечное недосыпание, ужасный вкус зубной пасты и на то, что в её кружке слишком много чаинок, из-за которых невозможно пить. Ангелина грозится выколоть ему глаза и задушить во сне, стоит Владу сказать ей что-то невпопад. Она постоянно куда-то бежит и просит её не отвлекать. Но Череватый почему-то продолжает вставлять свои пять копеек куда не надо, а Ангелина почему-то останавливается на долю секунды, чтобы дать ему невидимый подзатыльник или съязвить в ответ. Но она всегда убегает. Влад не знает, куда. Она не зовёт его с собой, а он не напрашивается. Но день до её прихода домой тянется непозволительно долго. И Владу страшно, как от кошмара. Однажды она возвращается совсем поздно. За время её отсутствия Влад успевает посидеть на всех приемлемых поверхностях дважды и один раз разлечься на полу «звёздочкой», перебрать, пересчитать, сложить по местам и заново разбросать весь свой хлам, прочитать 47 страниц ужасно скучной книги о древнерусском быте — единственной в её книжной коллекции, перемотать бинты и разрядить телефон. Ключ в замке поворачивается резко, и Влад едва успевает прекратить биться лбом о стену. Ангелина влетает в квартиру взволнованно, быстро, снося с порога так упорно выстраиваемую им ровную линию из обуви. Череватому кажется, что она начнёт рассказывать умопомрачительно долгую и запутанную историю из жизни своих клиентов, сетуя на то, какие они все идиоты и лучше бы им сходить в церковь, а не чушью страдать, и Влад обязательно ей поддакнет и обматерит всех неугодных. Но Ангелина вытаскивает из сумки старый учебник, набор погнутых свечей, полотенца, тряпки и что-то ужасно пахнущее. — Я всё придумала, — она гордо указывает на принесённое. — Проведём парочку обрядов — и будешь свободен на все четыре стороны. Возможно, будет больно. Но ты-то поди потерпишь. Ангелина смотрит выжидающе, но Влад радости не испытывает. «Свободен» раздаётся в голове странной тупой болью, и внутри что-то сковывает. Не по-бесовски. По-человечески. Сильно. И связывает в груди до тошноты. — Так вы неделю вот этой хернёй страдали? Бредятина. Череватый пытается посмеяться, перевести в шутку — только бы она послушала. Но Ангелина дышит неровно и смотрит прямо внутрь, глубоко. И в горле застревает ком. — Помолчи. Я ожидала, что тебе не понравится. Но если я говорю, что это сработает, Владик, то это сработает. — Чушь. Просто чушь. Владу это до странного не нужно. Ему до непозволительного не хочется, чтобы она что-то проводила. Ему хочется съязвить, очередной раз сказать, что это не сработает. Но все слова похожи на оправдания, и Влад не знает, за что. — Да как же вы не понимаете, — Влад нетерпеливо вскидывает руки вверх, — он не где-то вокруг, он не в воздухе, не рядом, не в этой квартире. Он тут. Череватый с силой тычет пальцами себе в грудь, туда, где должно быть сердце. — Его не изгнать, не вытравить, господи прости! — Если этот твой Толик такой всесильный, где же он? Может, я и видела его тогда, на кладбище, но это всё. Ты сам говоришь, что он молчит! — Да, потому что ты рядом! У Влада перехватывает дыхание. Правда слишком простая, слишком очевидная, чтобы её произносить. — Вот оно как. Ангелина выдыхает совсем тихо и облокачивается о стену. Её пальцы плотно въедаются в обивку дивана, оставляя на ней глубокие вмятины. — Разве это так плохо? — Влад её реакцию не понимает. — Вы хотели знать, как с ним бороться, и вот он — ответ. В её до этого воодушевлённом взгляде — гнев. Столько, сколько Владу не стерпеть, и сердце пропускает несколько ударов. — Плохо? Нет, просто замечательно! — Ангелина скалится злобно, но слова выходят сдавленно, будто из-под воды. — И что ты хочешь? Жить до конца наших дней вместе, ходить за ручку и спать под одним одеялом? Слова застревают где-то в горле. Знать, что бес прячется глубоко внутри и молчит, едва живой, только потому что Ангелина здесь — страшно. Знать, что чёрт ничего не может сделать только потому, что она с ним, — почти больно. Но в смертельный ужас приводит лишь то, что Владу этого хочется. Не потому, что рядом с ней отступает мигрень, а бес не произносит ни слова и его самого не мучают кошмары по ночам. Потому что её запах на его коже. Потому что её глаза смотрят на него — насквозь, настолько глубоко, куда Череватый никогда не заглядывал. Потому что она спорит с ним до глубокой ночи, срывая голос. Потому что её руки обжигают так, как ничьи другие никогда не обжигали. Потому что ответить «нет» — будет ложью. И Влад лишь неловко отводит взгляд. — Вот зачем ты здесь. Рядом со мной удобно. Рядом со мной твой бес молчит. И сколько ты будешь таскаться? Пока не надоест? А обо мне ты хоть на секунду подумал? Конечно, нет! Всё ведь всегда должно быть так, как сказал Владислав Череватый! А мне всю свою жизнь на алтарь теперь положить? Под ноги тебе. На, подавись! В её словах — враньё, но Владу хочется продать душу ещё раз, лишь бы оно стало правдой. Лишь бы ему было просто удобно. Лишь бы она была для него просто временным пристанищем. Но это ложь. Самая страшная из всех в его жизни. Владу хочется извиняться, падать в ноги, молить о том, чтобы она ему поверила. Ему, чёрт возьми, здесь нравится. Ему нравится этот неудобный табурет и слишком узкий стол, этот мерзкий какао из супермаркета и её споры. Но Влад — гордый. Слишком. Даже для неё. — Да я ни на секунду не поверю, что вас это хоть как-то волнует. С чего бы я вас волновал? Вы ведь просто хотите от меня избавиться поскорее. Так ведь, да? — слова переходят в крик. Но Ангелина молчит. Открывает рот, хватает воздух, но не произносит ни слова. У Влада перед глазами — пустота, а в голове — грохот. Что-то ломается, хрустит, трещит, расходится по швам и откалывается, падая в самую глубь его души с оглушительным звоном. — Вам страшно. Жить со мной в одной квартире, спать со мной под одной крышей. Я ведь одержимый. Вдруг я ненароком вас придушу, да? Влад желчью плещет, хватает, дёргает за самое живое. Подходит близко, неприлично — так, чтобы глаза в глаза смотрели безотрывно, чтобы зрачкам сбежать было некуда. — И я вам неприятен. Я вас всегда бесил. Даже специально. Разве это ложь? — Нет. На её скулах желваки — отчётливее, чем когда-либо, и Влад улыбается дьявольски ей в лицо. — Но вам одиноко. Это ваша расплата. Поэтому вы меня не выгнали, поэтому поселили у себя. Не по доброте душевной, — смешок вырывается неосознанно, — не то чтобы я на неё когда-то рассчитывал. Просто вы так же одиноки, как и я. Ангелина в лице меняется ежесекундно. В её глазах огонь такой яркий, что Владу кажется — квартира сейчас загорится. И ему чертовски плевать. Ему надо сгореть. Здесь. С ней. Её пальцы хватают, впиваются в его локти сильно, сжимая до боли. — Никто не просил тебя лезть мне в душу! — Никто не просил вас забирать меня к себе домой. Его руки обхватывают в ответ крепко. Лишь на каплю слабее. — Я привыкла быть в одиночестве. — Ни секунды не сомневаюсь. Влад склоняется над её ухом. Так близко, что может почувствовать, как по её затылку бегут мурашки. Так близко, что её запах заполоняет всё пространство, не давая и шанса вздохнуть. Так близко, что едва не касается губами её кожи. — И всё же своему прекрасному одиночеству вы предпочли скверную компанию раздражающего и сумасшедшего, одержимого бесами. Вы ведь меня ненавидели. — Да. — Тогда почему я здесь? — Как ты там любишь говорить? Какая тебе, к чёрту, разница, Владик? Ангелина смеётся тихо, глубоко, и внутри Влада что-то поднимается. — Нет. Почему? — Потому что ты не плохой человек, — её шепот горячий, обжигает шею, удушая, заползая внутрь. — Потому что ты лишь слегка лучше одиночества. И Владу этого достаточно. Достаточно, чтобы преодолеть расстояние. Достаточно, чтобы не думать о последствиях. Достаточно, чтобы поцеловать. Жадно, впиваясь, хватаясь, будто она может исчезнуть. Будто тогда ему не за что будет держаться на земле. Но Ангелина не исчезает. Не ускользает проворно из его рук, не убегает и не кричит. Ангелина отвечает на поцелуй — так же жадно, яростно. Ненормально. Ангелина впивается острыми ногтями Владу в плечи и скользит руками до лопаток. Череватому кажется, что футболка под её пальцами рвётся, а на спине обязательно останутся красные полосы. Может, даже порезы. Влад смеётся, не отрываясь, прижимая крепче, ближе, будто расстояние между ними — смертельный грех. Владу не хочется, чтобы на его плечах были порезы. Ему нужно, жизненно необходимо, чтобы там остались шрамы. — Почему ты ни разу, блять, не ушёл? Ангелина дышит сбивчиво. Тёмная помада пошло размазывается по её губам, и Влад надеется, что на его собственных она въестся пигментными пятнами. — Потому что ты лишь слегка лучше, чем любая победа. Любая золотая рука. Обращаться к Ангелине на «ты» так же пошло, как и его руки на её талии. Её глаза — такие же тёмные и глубокие, как и при их первой встрече в середине зимы. Влад был прав. В таких нужно обязательно топиться. И он тонет. И ему совсем не страшно.