Часть 6. Засуха

Ангелина не врала — одиночество и правда было ей привычно. Несмотря на семью, друзей и телевизионный успех, оно её не покинуло, а наоборот, только сильнее укоренилось, вросло в неё и пустило корни глубоко внутрь. Уже взрослый сын и пожилая мама остались в родном Петербурге, встречи с подругами превратились в дежурные переписки, а толпа поклонников так и осталась чужой. И всё же Ангелине плохо не было. Она научилась гулять и ходить в кино одна, готовить только на себя и наконец собрала плейлист с любимой музыкой, который теперь уже включала на всю громкость, не стесняясь. Одиночество другом не стало — оно было таким же холодным, как и при их первой встрече в далёкой, по мнению Ангелины, юности. Но оно было понятным. Ангелине хочется убежать. Просыпаться с кем-то в одной кровати — давно забытый навык, и она вздрагивает каждый раз, когда открывает глаза. Влад оказывается в её постели одной на удивление морозной апрельской ночью и больше никогда из неё не пропадает. И Ангелине стоило бы уйти. Влад раскидывает свои длинные руки и ноги по всей кровати, громко храпит и перетягивает одеяло на себя, прячась от прохладного утреннего ветра. Ангелиной эти жесты забыты давно, а может, они и вовсе никогда не были ей знакомы. Но что-то в них — до глупости нормальное. Что-то в спящем лице Влада — до боли спокойное. Что-то в его желании целовать её перед сном — до простоты нужное. И Ангелина не убегает. Она разбирает коробки, привезённые ещё прошлой осенью, и со спорами отстаивает право выкинуть каждую из них, а не складировать так любимый Владом хлам по всей квартире. Она покупает кофейный столик в спальню, на котором совершенно случайно оказывается букет красных хризантем. Она поддаётся его крепким худым рукам, горячему шепоту и нежной коже, на которой царапины не заживают. И дьявольской улыбке. Ангелине любить не по возрасту. Влюбляться в кого-то, годящегося ей в сыновья, — тем более. Но рядом с Владом смех звучит громче. И что-то внутри лишь слегка, совсем чуть-чуть ломается. И Ангелине не одиноко. — Ты представляешь, она считает, что на ней проклятие безденежья! А то, что она на работе была два раза за месяц, второй из которых — при увольнении, — это нормально. Таким хоть в лоб, хоть по лбу, ей-богу. Ангелина раздражённо фыркает и складывает руки на груди. Май наступает раньше, чем колдовка успевает опомниться. Работы находится много, но Ангелину это впечатляет мало. К гадалке ходить не надо: либо каждый третий теперь колдун и наводит порчи, либо весеннее обострение затронуло самые чувствительные слои населения. — А вдруг там не просто порча, а бесы? — Влад произносит последнее слово с характерным «Э» вместо «Е» и ухмыляется. — Ты-то не самая сильная, могла так сразу и не распознать. Гостинная, когда-то ненужная Ангелине, а с недавнего времени потерявшая свою ценность даже для Влада, превращается в дискуссионную. Они встречаются там каждый вечер, стоит Ангелине вернуться домой. — Я смотрю, ты теперь бесов за тридцать километров научился чувствовать. Гений, не иначе, — Ангелина отвечает саркастически. — Конечно! Я профессионал, в отличие от некоторых. В его глазах — издёвка. Хитрый прищур, знакомый ещё с 23 сезона «Битвы», по мнению Ангелины, не пропадает с его лица никогда. Раньше она посчитала бы это ужасно надоедливым, но сейчас за этой насмешливой маской виднеется что-то незнакомо тёплое. Оно приковывает, манит к себе, как запретный плод. Как грех. — Я тебя прибью рано или поздно. Зачем ты мне такой противный нужен? Смотреть в его нахальное лицо невыносимо, и Ангелина тянется к его шее, чтобы в шутку «задушить». Она не задумывается о том, что делает это изо дня в день. Ей совершенно не хочется знать, что она ищет повод коснуться его, сократить глупое расстояние на этом диване, оказаться близко, почти вплотную. — Нужен. Влад говорит, улыбаясь. Его рука медленно ложится на её, сжимая их пальцы на собственном горле чуть крепче. — Разве тебе совсем не будет меня жаль? Убьёшь, похоронишь — веселья на две недели. А потом будешь скучать. — Тогда тебе придётся перестать быть таким надоедливым. Иначе я всё же тебя задушу и буду до конца жизни с разбитым сердцем, — Ангелина смеётся тихо, аккуратно перебирая волосы на его затылке, лишь слегка задевая острыми ногтями нежную кожу. — Моя смерть не разбила бы тебе сердце. — Конечно нет. Ангелина не знает, что из её слов правда, но где-то глубоко внутри ёкает когда-то позабытое ею сердце. Влад откидывает голову назад. Её ногти впиваются в его шею плотнее, и Ангелина не может удержаться, чтобы не провести рукой от затылка до плеч. — У тебя красивые глаза. Он говорит тихо и смотрит почти в упор, так, что у Ангелины перехватывает дыхание. — А ты теперь подхалимничаешь, я смотрю. — Тебе бы выёбываться перестать хоть раз в жизни, — на его скулах ранее невиданный ею румянец. — Если мой единственный шанс не умереть от твоей руки — это угроза разбитого сердца, то мне нужно начать его собирать. А то разбивать будет нечего. — Шантаж! Он больше ничего не говорит, но на её щеке — лёгкий, едва ощутимый, до неправильного чистый поцелуй. К нему что-то тянет неумолимо. Может, бесконечные разговоры по поводу и без, или его надоедливость, доходящая до безумия. В её руках Влад будто плавится, и Ангелина не может оторвать от этого взгляд. Ей кажется, что она всё же грешна. И каяться не собирается.

***

Влад усидчивостью никогда не отличался. В вечном желании куда-то бежать ему не было равных: он таскался по всем московским кладбищам, нарабатывая и начитывая; он ходил на дни рождения, в парки, иногда даже в театр; он до странного любил кататься по ночному городу, включая попсу нулевых на всю громкость. Если бы кто-то сказал ему юному, что этот Влад будет находиться в квартире сутками, он бы рассмеялся громче обычного. Но нынешний он и правда сидит дома, не замечая, как проходят дни. Потому что она сидит рядом. И Владу этого достаточно. Она всё ещё обсуждает с ним эзотерику, жизнь, работу и новости. У неё своё особенное мнение на любой счёт, и Владу кажется, что если она поставит его правильность под сомнение, то вселенная схлопнется. Влад заводит привычку считать. Ангелина грозится его покалечить приблизительно семь раз в день: два — с утра, за завтраком, один — в обед, по переписке, три — вечером, и ещё один раз перед сном. Она перебирает пальцами, когда нервничает, и недовольно поджимает нос, когда не согласна с ним. Череватый с ней много спорит. Не потому что хочет ссориться — ссориться хотелось с Леной. Потому что с Ангелиной хочется мириться. Потому что она рисует три полных круга на спине, когда он её обнимает. Потому что она оставляет два совсем лёгких укуса — на нижней губе и мочке уха. Засыпать в её кровати странно. Её ужасная привычка не задергивать шторы и оставлять окна открытыми сводит Влада с ума. И всё же в лунном свете Ангелина красивее, чем под любым солнцем. Её руки в темноте горячее, а пальцы острее. Запах духов, когда-то приторно, невыносимо сладких, въелся в простыни. Влад готов поклясться, что он и сам им пропитан. Они ей не подходят — он уверен в этом до сих пор. Ангелина горькая, терпкая, как гранат. От неё вяжет на языке и сводит скулы. Но если эти чёртовы духи — её, то Влад обольётся ими с ног до головы. И если что-то в этом доме перестанет ей пахнуть — он сойдёт с ума. — Ты была права. Рядом с ней не улыбаться не получается. Влад говорит тихо, не желая спугнуть ночное спокойствие, и прячет усмешку в кулак. — Да, я в курсе. А насчёт чего? Её пальцы проделывают тонкий путь от его бедра к колену и обратно, выписывая немыслимые бесконечные узоры. — Я одержимый. — Ну ты мне прямо Америку открыл, Владик. Ангелина смеётся раскатисто, словно гром, и у Влада мурашки бегут по коже от желания. Желания обладать ею, спрятать её от всего мира, чтобы никто, кроме него самого, не имел права её видеть. Невыносимой, практически до боли в висках необходимости держать её в своих руках вечность, касаться её кожи, сплестись в одно невообразимое целое. Смотреть на неё, слушать её, говорить с ней. Но Влад молчит, только смеётся в ответ — так же искренне, как она. Он, безусловно, одержимый. Чёртовым бесом, спрятанным внутри, молчащим месяцами напролёт. Возможно, навсегда его покинувшим. Но, может быть, он лишь каплю одержим кем-то ещё. Кем-то с грубыми, терзающими до сладкой боли руками и самыми красивыми глазами, которые он когда-либо встречал. И, может быть, эта капля — лишь слегка глубже моря. — Изосимова! Ты мне дашь договорить или нет? — Нет. Помолчи. Она притягивает быстро и целует жарко. Влада так никто не целовал. Он готов поклясться, что до неё он и вовсе не умел. Ни целоваться, ни жить. В её объятиях — тепло. В ней хочется раствориться целиком, растаять под жаром её кожи. Её глаза закрыты, его — распахнуты. Перестать на неё смотреть кажется величайшим из грехов, и Влад боится, что если моргнёт, то она испарится. В голове — почти осязаемая пустота, и волосы на затылке встают дыбом. Она кажется Владу подозрительно знакомой. Вокруг — тихо. Приглушённое дыхание Ангелины и её нежные руки, медленно гуляющие по его бедру, — единственное, что остаётся в этом мире. Внутри что-то сопротивляется, но веки смыкаются сами собой. Всего на секунду. Тихий, беспомощный крик звучит рядом, совсем близко. Влад не знает, зачем он у него в голове. Где-то внутри всё ещё спокойно, но открыть глаза кажется жизненной необходимостью. И он открывает. Её руки, когда-то касающиеся едва ощутимо, сжаты на его запястье с такой силой, что у Влада рябит в глазах. Ногти, ещё недавно оставлявшие желанные следы на шее, яростно скребут по его костяшкам пальцев. В её глазах столько страха, сколько Влад никогда не видел. По спине бежит холод. Ему нужна всего лишь секунда, чтобы понять. Его ладонь на её шее сжата так сильно, что кисть неестественно белеет. Ему нужно всего лишь мгновение, чтобы разжать собственные пальцы. Ангелина вдыхает неровно, хватаясь руками за горло. Её шея покрыта красными, отвратительными пятнами. Его отпечатки на ней багровеют. Ему нужна целая вечность, чтобы понять, что он ошибся. И что она была права — он одержимый. Собственное отражение в зеркале на стене кажется мерзким. Его кожа серая, и чёрные как нефть зрачки контрастируют с жёлтыми белками глаз. Слов не находится. Влад даже не уверен, что теперь может дышать. Ему до боли в висках хочется прижаться к ней, расцеловать каждый миллиметр её кожи, отрезать собственную и отдать ей, только бы ей не было больно. Только бы она забыла. Но она не забудет. И Влад может только бежать. Знакомая лесополоса встречает его ветром. Он забывает надеть кофту — спину обжигает холодный ночной воздух, заползающий под край футболки. Ноги ведут сами. Влад не смотрит вперёд, а если бы и смотрел, едва ли что-то увидел — перед глазами пелена. Тупая боль в груди усиливается с каждой минутой, не давая вздохнуть. "Ты такой же жалкий, как и при нашей первой встрече", — тихий голос скребёт, словно наждачка. — "Так и не понял, что я сильнее тебя. Что все твои заслуги — мои. Идиот!" Бес смеётся гадко. Сил идти не остаётся — Влад падает на колени. Кости больно ударяются о твёрдую землю, но ему всё равно. "И эта сука почти всё испортила. Всё, что у тебя было, похоронила! Надо было убить… Надо было задушить… Уничтожить!" — Заткнись! Влад отвечает вслух — тихо, едва различимо, но оттого не менее яростно. Руки тянутся к лицу — закрыть, защититься, забыть, что бес существует. "Думаешь, она тебя простит?" Ответ застревает в горле. Ему хочется оправдаться, сказать, что всё будет нормально, но вместо слов вырывается только хрип. Вранье. Ангелины здесь нет, но Влад знает, что она ложь ненавидит. И он ничего не говорит. "Безмозглый! Она тебя боится", — хрипит гадко, до тошноты. — "Я старался. Она такая смешная, эта ведьма. И такая глупая. Поверила, что ты в порядке. Что с тобой может быть хорошо. Не одиноко, так она говорила? Да уж.. А как она смотрела! И почти не кричала... Как ты думаешь, у неё есть хоть одна причина быть спокойной рядом с тобой?" Влад не должен спрашивать ничего в ответ. Он должен засунуть его куда подальше, встать и уйти. Так далеко, как только сможет. Подальше от неё. Чтобы больше никогда не спать в её кровати, не читать её книги и не трогать её волосы. Но он спрашивает. "Что ты хочешь?" "Ты знаешь, чего я хочу. Один звонок, Владик, и я обещаю больше никогда её не трогать. До конца твоих дней." На секунду он снова видит себя ребёнком. Его голова — в связанной наспех петле, а ноги неловко покачиваются на стуле. Он знает, что бес сейчас придёт и “спасёт” его. Дрожащие руки нащупывают телефон в кармане джинс. Влад не помнит, как набирает сообщение и как, несмотря на глубокую ночь, поступает звонок. Он едва связывает слова в предложения, но что-то близкое к «Битва сильнейших», «второй сезон» и «приду» всё-таки получается. Влад не хочет умирать. Никогда не хотел. И всё же ему до странного не страшно.