Часть 15

Усердными молитвами Гриммель пережил этот морской переход. Мысли о том, что он своими руками вырыл себе могилу, когда покинул свою спасительницу, беспощадно грызли его изнутри. То, что она сможет принадлежать кому-то другому — всё это сводило его с ума. Это гложило его сильнее приобретённых фобий. Город встретил его серостью, туманами и гарью. Ему не понадобилось много времени, чтобы превратиться в прежнего себя. Только в улучшенную или ухудшенную версию, смотря с какой стороны смотреть. Местное духовенство было радо его возвращению. За прежние заслуги даже сделали его настоятелем городского монастыря. Позже горько пожалев об этом, он как с цепи сорвался, загонял всех в такие узкие и острые рамки порядка, что кажется даже пылинки у него лежали в ряд. Он не требовал ничего сверх прописанных обрядов и правил. Но чтобы не провиниться, надо было стоять и не дышать. И то, он бы спросил за то, что стоишь без дела. Про исповедь у него даже подумать было страшно. Кажется, приди исповедаться к нему сын господень, и тот вышел бы с красными ушами. В свою очередь, при всём желании, уличить его хоть в чём-то было невозможно. Высшее духовенство предпочитало общаться с ним через посредников, чтобы им тоже не досталось. Надо отдать должное — почти за пол года он сплотил всех. Служители монастыря усердно выполняли все предписания и молились. Молились, чтобы бог забрал этого чёртово святошу. Казалось, Гриммель ненавидел всё, что движется. А остальное двигал и ненавидел. Но больше всего, он ненавидел эту взбалмошную раздражающую навязчивую девчонку. Забияка не обманула, снилась ему часто. Он понимал, что сам себя загоняет. Но чем винить себя, проще было сгрузить все на неё. Тем более, что он больше никогда её не увидит. Свою раздражительность и придирчивость, граничащую с фанатизмом, он так искусно прикрывал благовидными предлогами, что даже, зная его мотивы, нельзя было уличить его в жестокости и предвзятости. Он с усердием исполнял все свои обязанности и даже сверх того. Всем казалось, что он даже не спит. Возможно, так и было, потому что, засыпая или оставаясь с собой наедине, он погружался в свой собственный ад, где был честным с самим собой и прекрасно понимал мотивы и природу своего поведения. Что в ту звёздную ночь он был по-настоящему счастлив. Он не чувствовал, что занимает чьё-то место. От этого становилось совсем невыносимо. Но как бы ни было больно, он поступил правильно. Его чувства совершенно неуместны. Наступило лето. Радости оно совершенно не приносило. Очередным серым утром привезли новую партию церковных свечей. Он должен был принять их и заплатить старому свечнику за его работу. Подходя к церковной лавке, он увидел криво наклеенную афишу. Какая наглость. Кто посмел осквернить стены монастыря зазывной афишей? Он найдёт виновных и заставит отрабатывать за свой проступок. Всему же есть мера. Все знали его отношение ко всему этому. Его рука уже тянулась сорвать ненавистную бумажку, как взгляд распознал изображение. На Афише большими буквами красовалась надпись: "Знаменитые и ужасные близнецы Торстон, драконы острова Олух и неподражаемая Лорейн", время и место проведения представления. Так же там были рисунки с его драконами, сами близнецы и та самая Лорейн. Надо же, до сих пор не сдохла. Так же было подписано: вход свободный, не жалейте пожертвований. Какое-то время Гриммель стоял в замешательстве. Когда он наконец-то осознал увиденное, то пришёл в бешенство. Вот же маленькая дрянь. Чего ей не сиделось на своем острове? Нет же, так ещё и притащила сюда его драконов. В его город. И как будто одного этого мало? Ещё и сзывала зевак, собиралась нагнать целую площадь народа. Да это равносильно притащить стаю волков в овчарню. Ну чтож, будет тебе представление. Он хотел поговорить с градоначальником, кто дал разрешение на такое небезопасное развлечение. Но не успевал — такие встречи нужно было согласовывать. А нарушать правила он не мог. Никаких двойных стандартов. Ничего, с ним он разберётся позже. Мероприятие должно было состояться уже сегодня во второй половине дня. Если учесть все обязательные дела, у него всё равно не получалось успеть к началу. Времени было впритык. И отложить на потом он ничего не мог. Это раздражало еще больше.