Глава 2. Дьявол?..

«…всесильный Воланд был действительно всесилен…»

— М.А. Булгаков «Мастер и Маргарита»

      Вечерние Патриаршие пруды изрядно отличались от утренних. Люди наматывали квадраты, проводили встречи; разъезжали велосипеды; играли дети. После полудня магическое блаженство уходило на положенный тихий час и возвращалось только ближе к ночи.       Ася не любила большое скопление людей, но так же сильно не любила «разлагаться» в четырех стенах шумной, пропитанной табаком и алкоголем коммуналки. До начала ее смены в театре Варьете оставалось пару часов безделья, и девушка решила потратить свободное время на изначально провальную книгу — какой законопослушный советский гражданин будет читать о дьяволе? Ответ очевиден. Однако писательство было единственной возможностью почувствовать себя счастливой и нужной — пусть даже героям — и не вариться в адском котле мыслей хотя бы жалкие минуты.       Любимая скамейка в начале аллеи, идущей вдоль Малой Бронной, как назло, оказалась занята. В округе на удивление не было ни души, хотя обычно в это время суток Патриаршие «рвались» от москвичей и туристов. Разочарованно поджав губы, Ася присела на соседнюю, расположила листы на коленях и уже зажала ручку с металлическим пером в пальцах, как в стороне прогремел знакомый голос с акцентом:       — Простите мою навязчивость, но я так понял, что вы, помимо всего прочего, еще и не верите в Бога. Клянусь, я никому не скажу.       Девушка ошарашенно замерла, и наконечник ручки оставил на бумаге, прямо посреди текста, синюю точку, которая увеличивалась в объеме и уже запутывала буквы. Сбоку незнакомцы продолжали сотрясать теплый майский воздух вместе с загадочным иностранцем.       — Да, мы не верим в Бога, но об этом можно говорить совершенно свободно.       — Вы атеисты?!       — Да, мы атеисты.       — Ох, какая прелесть!       Ася сощурилась и глядела исключительно в землю, навострив уши и до сих пор не отрывая ручки от черновика, от которого, вероятнее всего, уже ничего не осталось, кроме неразборчивых из-за чернил слов. Напрягалось все девичье тело, в особенности, не считая органов чувств, мозг. Она анализировала услышанный разговор и размышляла над тем, что Воланд предпочитал беседовать именно на религиозные темы, делая акцент на атеизм. Что ж, это было объяснимо: закрепленное на законодательном уровне безбожие потрясло весь мир, и профессор стремился узнать об этом из первых уст. Становился понятным и его вчерашний мотив занять одну-единственную несвободную лавочку — наблюдение за людьми, о котором прямо говорил мужчина.       Тем временем навеянный партией диалог был в самом разгаре:       — В нашей стране атеизм никого не удивляет, большинство нашего населения сознательно и давно перестало верить сказкам о Боге.       — Позвольте поблагодарить от всей души!       — За что это вы его благодарите?       — За очень важное сведение, которое мне, как путешественнику, чрезвычайно интересно.       Девушка осторожно повернула голову с целью увидеть собеседников иностранца: их голоса не были ей знакомы, хотя она знала многих более-менее состоятельных и небезызвестных благодаря работе в театре. Ася увидела только профиль одного из них — упитанного, лысого, одетого в серенькую летнюю пару и с огромными очками в роговой оправе. Посередине располагался Воланд, а по другую сторону от него, как ей удалось заметить не подавая виду, — рыжий молодой человек в причудливой клетчатой кепке. Оба не представлялись знакомыми ей и даже не вызывали интереса — впрочем, как и все подверженные влиянию партии, — а вот любопытство к иностранцу не угасло за прошедшую ночь и только росло в геометрической прогрессии.       — Кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится. В частности же, уверяю вас, вам он ни в каком случае не угрожает. Вы умрете другою смертью, — как бы обыденно заявил Воланд.       — Может быть, вы знаете, какой именно? И скажете мне? — чуть не рассмеялся один из собеседников. По крайней мере, в его тоне сквозила легко различимая ирония.       — Охотно. Вам отрежут голову! — с восторгом объявил он, и Ася окончательно и бесповоротно остолбенела.       Больше напоминавшая проделки бурно разыгравшейся фантазии или признаки шизофрении встреча бурлила на фоне, прежде скучающие голоса приобретали оттенки угрозы, страха, злости и усмешки. Девушка, не шевелясь, прокручивала сказанное мужчиной в голове. «Вам отрежут голову!..» — сквозило эхом, вгоняя ее в ступор, тревогу и заинтересованность одновременно. Она не могла понять саму себя — вернее, то, что испытывала по поводу таких же диковинных, как и сам Воланд, высказываний, — и настолько глубоко погрузилась в самоанализ, что пришла в себя только тогда, когда перепуганные незнакомцы отошли в сторону, оставив иностранца наедине со скамейкой.       Он тут же посмотрел на нее. Разноцветные радужки пылали непонятным огнем, пристальный взгляд леденил душу, а вежливая улыбка скорее походила на устрашающую или даже предупреждающую. Ася не знала, как реагировать на то, что Воланд узнал, что она была свидетельницей чрезвычайно не вписывающегося в рамки приличия и всевозможных норм разговора, поэтому слабо растянула уголки губ и вмиг уткнулась в книгу, все-таки отняв наконечник от бумаги и с досадой осознав, что некоторые слова теперь не представлялось возможным разобрать из-за чернильных разводов.       Прекратив шептаться, мужчины уже успели вернуться к профессору, на свой страх и риск присесть рядом и перекинуться еще парой сквозящих недоумением и подозрением фраз.       — А у вас какая специальность?       — Я специалист по черной магии.       Девушка закусила губу, округлившимися глазами гипнотизируя собственные ноги. Услышанное выходило за рамки разумного, и образ таинственного иностранца трансформировался в образ психически больного человека. Собственно, в этой теории уже убедились его оппоненты еще после оглашения Воландом причины смерти одного из них.       — Я историк. Сегодня вечером на Патриарших будет интересная история!       Мужчины изумленно отшатнулись. Иностранец, явно довольный собой, торжествующе улыбнулся и откинулся на спинку скамейки, постучав по набалдашнику трости. Спустя некоторое время профессор с непроницаемым лицом, но весело поинтересовался:       — А дьявола тоже нет?       — И дьявола...       — Не противоречь! — сокрушался и гримасничал второй одними губами.       — Нет никакого дьявола! Вот наказание! Перестаньте вы психовать! — вскричал один из них.       — Ну, уж это положительно интересно. Что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет! — мрачно рассмеялся Воланд.       Ася, тяжело сглотнув, по-прежнему не смотрела на, вероятно, проклятую на неординарные знакомства скамейку, однако сконцентрированно вслушивалась в беседу, улавливая малейшие вдохи и выдохи.       Общение подходило к концу, и вскоре один из мужчин отлучился для звонка, а второй остался с профессором, расстроенный участью находиться на полупустой аллее с «больным», жутко нервничал и периодически косился на него. Воланд улыбался. Лучезарно, широко и лукаво. Улыбался и тогда, когда раздались истерические женские крики и прозвучали милицейские свистки. Обрывистые фразы долетели и до Патриарших: «Аннушка», «трамвай», «отрезанная голова».       Рыжий молодой человек сорвался с места, напрочь позабыв про иностранца. Ася, опешив, созерцала удаляющуюся спину, а в голове, насмехаясь над ней и заодно всем миром, надоедливо крутились слова профессора: «Вам отрежут голову!..»       Поправив на первый взгляд серебряную брошь в виде буквы «W», он с неутихающим ликованием в чертах лица поднялся со скамейки и, мельком глянув на растерянную девушку, двинулся на выход с Патриарших — точно так же, как вчера.       Ее мысли мешались, ругались и противоречили друг другу. Она не знала, о чем думать: Воланд занимался гаданием, имел чрезвычайно точную проницательность или действительно был связан с черной магией. Безоговорочной правдой было лишь то, что одному из его собеседников отрезали голову после того, как иностранец сказал об этом.       Теплый май больше не являлся таковым для Аси. Ее знобило, кожа покрылась крупными мурашками, внутренности свело, как если бы она стояла абсолютно голая на морозе. Неожиданно завыл ледяной зимний ветер. Он обгладывал кости наперегонки с животным страхом, путал короткие волосы и параллельно мысли.       Дрожа всем телом, девушка, ловя дежавю, провожала темный силуэт Воланда изумленным взглядом и в этот раз точно была уверена в том, что на выходе с Патриарших прудов к нему присоединились большой черный кот и мужчина в клетчатом костюме.

***

      Театр Варьете пугающе возвышался над Асей. Каждый раз, когда голубые глаза обводили не видевшие света окна, девушке казалось, что мрачная бездна вытягивала из нее душу, а само здание злорадно насмехалось над ней и готовилось поглотить ее целиком и полностью, как только она пересечет порог культурного места. Москва в один миг изменилась для Аси, стоило чересчур странному иностранцу предсказать точную смерть собеседника. В столице больше не было никакого шарма. Лишь призрачные тени, густо-темные переулки и воображаемые воспаленным разумом удары трости об асфальт, беспрестанно преследующие девушку после последней встречи на Патриарших прудах. Всякий раз, когда она снова слышала глухой стук, судорожно оборачивалась и походила на страдающую манией преследования. Ее действительно преследовали, но не Воланд, а собственные страхи, и они были в разы ужаснее профессора и отрубленной головы.       Из сумрачной пропасти фантазии Асю вырвал смех проходящих мимо девушек. Тряхнув головой, она оглянулась: возле театра уже собирались будущие зрители — молодые, супружеские пары, старики и интеллигенция. До начала представления оставалось не так много времени, а девушка даже не знала, что сегодня будет показываться на сцене одного из самых популярных заведений среди москвичей. Для нее это не представляло никакого значения: главное, отстоять положенное время — Ася работала капельдинером — и затем вернуться в хоть и ненавидимую, но родную коммуналку.       Она резко выпустила воздух из легких — он должен был раствориться в теплоте весеннего, почти летнего вечера, однако превратился в клуб пара и медленно поднялся к небу. Девушка напряглась — тревога вновь обвила внутренности, скрутила их и сжала — и, отчаянно списав произошедшее на приближение ночи и природное похолодание, направилась к черному входу, предпочитая не оглядываться, — к счастью или к сожалению, ведь за ней непрерывно наблюдала пара разноцветных глаз.       В третий раз прогремел звонок, оповещающий о конце антракта и начале последнего отделения. Цирк велосипедов семейки Джулли не впечатлил Асю, в отличие от голодных по зрелищам посетителей. Пока в зале гасли шары, зажигалась рампа и разглагольствовал Бенгальский, девушка отсчитывала минуты до окончания мероприятия, сдерживаясь от назойливого желания скрыться за бордовыми шторами входа, хотя бы закатить глаза или присесть на, как назло, освободившееся рядом место, буквально блестящее покоем, — видимо, кто-то не выдержал чрезмерно «увлекательного» представления, — если бы она не была работником театра, то непременно поступила бы точно так же.       — Итак, выступит знаменитый иностранный артист мосье Воланд с сеансом черной магии! — объявил конферансье и продолжил объяснять публике, как детям, что никакой черной магии не существует, а все вскоре увиденное ими окажется не чем иным, как мастерским владением техникой фокуса, однако Ася больше не слушала его.       Потребность в закатывании глаз и занятии свободного места исчезли, как только Бенгальский произнес имя актера, а стремление сбежать превысило все рамки разумного — ноги предательски подогнулись, но уже было поздно.       На сцене появился он. И как будто уверенно зная, что девушка находится здесь и где именно стоит, иностранец посмотрел прямо на нее. Зависший в горле комок ухнул в пятки, сжатые за спиной ладони вмиг стали влажными, правый глаз от напряжения чуть не начал дергаться. Невидимые ветви с шипами обвязали ноги, закапывая ее в пол. Вросшая в Воланда полуулыбка коснулась нарочито спокойного лица, и Ася тяжело сглотнула вязкую слюну.       «Вам отрежут голову!..» — прозвучало в голове, и она вздрогнула. Он тут же переключил внимание на спутника в клетчатом костюме — девушка еле заметно для всех, но не для него облегченно выдохнула.       — Скажи мне, любезный Фагот, как по-твоему, ведь московское народонаселение значительно изменилось?       Обычно негромкий голос простирался на весь зал театра, проникал в щели стен и полов и касался слуха даже самых скучающих зрителей, вовсе не собиравшихся слушать его. Акцент словно усилился, однако заметила это одна Ася — впрочем, она знала о нем и вправду больше всех собравшихся здесь.       — Точно так, мессир! — подал голос Фагот, глядя снизу вверх на иностранца, услужливо выпрямившись и вытянув руки по швам.       — Ты прав. Горожане сильно изменились... внешне, я говорю, как и сам город, впрочем. О костюмах нечего уж и говорить, но появились эти... как их... трамваи, автомобили... — Воланд действительно выглядел задумчивым, как будто никогда не видел транспортных средств. На то он и являлся актером — в это заставляла себя верить притихшая и, казалось, совсем не дышащая девушка.       — Автобусы, — подсказал помощник в клетчатом костюме.       Пока люди были уверены в том, что диалог на сцене — подводка к сеансу черной магии, Ася настороженно вслушивалась в слова мужчин и вглядывалась в их лица. Что-то напрягало ее: слова, эмоции или все вместе — она не могла определиться, но внутреннее чутье подсказывало, что их высказывания были правдивыми и ей предстоит увидеть далеко не простые фокусы.       — Однако мы заговорились, дорогой Фагот, а публика начинает скучать. Покажи нам для начала что-нибудь простенькое.       Впавшая в задумчивость девушка вынырнула из запутанных мыслей, пропустив добрую часть разговора и попав на самое начало концерта. Захотелось перекреститься. Особенно тогда, когда зелено-карие глаза вновь нашли голубые в тысячной толпе. Ася поспешила отвести взгляд, с напускным интересом оглядывая зал и пытаясь привести в норму дыхание. Воланд хмыкнул.       Фокус с картами, падающие с потолка деньги — происходящее вписывалось в границы разумного, однако когда Бенгальскому оторвали голову, девушка из последних сил устояла на ногах и удержала напускную невозмутимость, лишь округлившиеся глаза говорили о ее истинном состоянии. Желание сбежать, уехать из Москвы или хотя бы провалиться сквозь пол усилилось вновь. Она уже повернулась в сторону бордовой шторки — тонкой ткани, отделяющей ее от безопасности, — как обзор перекрыла беспроглядная темнота, коей Ася не видела даже глубокой ночью, шторка начала исчезать и появляться вновь, словно помехи в телевизоре. Девушка пару раз вдохнула и выдохнула, сдержала за зубами стон и выпрямилась, посмотрев прямо на сцену. Иностранец спешно отвел внимательный взгляд. Спертый воздух сотрясли испуганные, удивленные и требующие пощады вскрики. Рядом с помощниками профессора тарахтел обезглавленный конферансье. Сам же профессор долгое время молчал, а потом задумчиво проговорил:       — Ну что же… они — люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или золота. Ну, легкомысленны… ну, что ж… и милосердие иногда стучится в их сердца… обыкновенные люди… В общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их… Наденьте голову!       Начался показ мод. Фантомная голова Бенгальского появлялась на возвышении и пропадала, в голове назойливо крутились слова профессора про нее. Вихрь событий и мыслей закрутил и запутал, обострил слух и зрение. Девушка в мельчайших подробностях видела, как в другом конце зала завязалась драка мужчин за смятую порванную бумажку, за которую можно было купить разве что буханку хлеба и, возможно, пришлось бы добавлять; на сцену, расталкивая женщин, некоторые из которых уже стали лежачим мостиком для прохода остальных, взлетел мужчина, умоляющий помощника иностранца дать ему одежду для болеющей жены, — Ася отчего-то знала, что никакой супруги у того в помине не было и он собирался продать люксовые тряпки втридорога в ближайшем переходе; на балконе с интеллигенцией разгорелся скандал пожилой пары, и прилично одетая женщина в преклонном возрасте кинулась к лестнице, намереваясь присоединиться к раздаче даровщины. Ругательства, обвинения, зависть сталкивались в воздухе подобно людям, собирающим грязь и пыль с пола в попытке отобрать друг у друга деньги или вещи. Пролилась первая кровь. Давно расцветали синяки и царапины.       Воланд свысока наблюдал за его любимым концертом, не смея хоть на секунду снять с лица легкую ухмылку и слабо постукивая тростью в такт стрелкам на механических часах. Ася слышала преследующий ее последние часы звук особо громко и отчетливо, как под ухом, несмотря на то, что их разделяли десятки метров. Впрочем, подобное происходило со всеми звуками в помещении.       Мимо нее пробежали коллеги по театру и нелепо, без малейшей женственности залезли на сцену прямо в юбках, принявшись расталкивать посетителей локтями и вступать с ними в перепалки, чтобы успеть бесплатно забрать самую ненужную безделушку.       Девушке чудилось, что она оказалась на лучшем в мире представлении цирка, и одновременно ловила себя на мысли, что перед глазами расцветала жизнь, а не заранее подготовленный и несчетное количество раз прорепетированный номер. Ася начинала путать границы вымысла и реальности. Она задумывалась и, опомнившись, выныривала из тягостных размышлений. Затем это повторялось снова и снова.       — Сеанс окончен! Маэстро! Урежьте марш! — человеческим голосом промурчал огромный черный кот.       Театр разразил чудовищный марш, из-за которого у людей чуть не лопнули барабанные перепонки, а в холле не потрескались окна. Девушка только заметила, что в зале появилась милиция. Сам же зал стал напоминать хаос. Тут и там взрывался хохот, раздавались крики и гремели угрозы. Кто-то до сих пор продолжал отбирать у соседа купюры или шмотки.       Удивительнее всего было то, — хотя, казалось, изумляться больше не представлялось возможным — что мужчина в клетчатом костюме и треснувшем пенсне, громадных размеров кот, стоящий на задних лапах, и загадочный, пугающий до мурашек и встающих дыбом волос Воланд растворились прямо в воздухе на глазах возбужденной толпы.