Глава 6.

      

Глава 6.

1

      Любая женщина знает, что для настоящего очарования мало быть просто миловидной; мало даже быть действительно красивой, подобно райской гурии. Привлекательная внешность, данная от природы, конечно, сильно играет на руку своей обладательнице, но как же легко загубить очарование томного взгляда, струящихся шёлковых локонов, бархатной кожи и точёной фигуры обыкновенной сутулостью или неправильно подобранным нарядом. А если брать во внимание ещё и характер — а любая хорошая женщина должна быть непременно скромной, воспитанной и по возможности молчаливой, — то количество настоящих красавиц тут же поубавится.              Все движения женщины, конечно, должны быть исполнены грации и изящества: если она идёт, поступь должна быть бесшумной, а бёдра — плавно покачиваться в такт её шагам; если сидит, то только с идеально прямой спиной; спать нужно только на правом боку, поджав ноги и положив ладонь под щёку, при этом дышать нужно тихо и не мять лицо вместе с подушкой; ну и, конечно, не меньшей утончённостью должны быть проникнуты её движения во время трапезы.              В султанском гареме обо всех правилах привлекательности знали как нельзя лучше. В просторной и светлой комнате, относящейся к даирэ́ Мары́-хатун — второй жены великого повелителя османов, — к ужину были приглашены некоторые избранные: старшие наложницы — матери принцесс, — почтенные наставницы и родственницы султана. Здесь не нужно было покрывать головы и прятать прекрасные запястья, и потому женщины пытались продемонстрировать друг другу, елико возможно, всю грацию своих жестов и движений: ели понемногу, голову поворачивали очень медленно, чтобы коса мягко перекатывалась с одного плеча на другое, подносили ко рту рис, овощи или брынзу только тремя пальцами правой руки, а лаваш, которым было принято брать рыбу или мясо, сперва аккуратно закручивали.              И только Лале весь этот показной фарс казался глупостью. Она, приглашённая к взрослому столу лично Марой-хатун, ела столько, сколько хотела и совершенно не заботилась о том, чтобы делать это грациозно и неспешно. Чем медленнее будешь тянуть руки к общей тарелке, тем меньше тебе и достанется.              Калфы сменили опустевшие подносы из-под основных блюд сладостями, засахаренными фруктами и щербетом на софразах, принесённых к дверям гарема таблакиарами. Конечно, большинство обитательниц гарема могли позволять себе сладкое очень редко — лишь в праздники, да и то если отличились хорошим поведением, но на жён и родственниц султана такие строгости не распространялись. Лале незаметно стащила несколько кусочков сушёных яблок, завернула в ткань и спрятала под край своей подушки, а повеселевшие женщины принялись вполголоса переговариваться и смеяться. И только одна сидела словно отдельно от всех остальных, почти не притрагиваясь к еде и не поднимая глаз.              Лале всё не переставала удивляться тому, как сильно Мехмед не похож на свою мать. Хюма-хатун, приехавшая из Манисы вместе с сыном, была всегда со всеми приветлива, вела себя тихо, одевалась скромно и никогда никому не перечила, несмотря на свой новообретённый статус матери единственного шехзаде. Ни для кого не было тайной её низкое происхождение, как и то, что в отличие от законных жён султана она когда-то была всего лишь рабыней-наложницей, которой попросту повезло однажды родить сына.              Заметив на другом углу стола блюдо с халвой, Лале попыталась подняться на колени и протянуть туда руку, за что тут же получила лёгонький шлепок по ладони от Шахи-хатун.              — Лале, веди себя прилично! — глухо шепнула наставница, а Лале обиженно наморщила нос.              — Но я хочу!              На самом деле кунжутную халву за обе щеки уплетал Арслан, которому сладости доставались и того реже, чем девушкам гарема, и она думала сунуть кусочек туда же, к яблокам, а после передать другу. Вдруг Хюма-хатун, сидевшая на той стороне низкого стола, протянула поднос в сторону девочки.              — Бери, раз хочешь, — ласково улыбнувшись, сказала женщина.              Лале тут же поблагодарила её и схватила пару кусочков. Красивые тёмные глаза Хюмы-хатун засияли от радости, и племянница султана отметила про себя, как такие же красивые глаза шехзаде Мехмеда обычно глядят на всех вокруг с презрением и высокомерием.              — Стоит ли так потакать во всём детским прихотям? — лениво протянула Халиме-хатун, первая жена султана, и бросила на Хюму надменный взгляд. — Они и так нынче распустились.              Мать шехзаде тут же сникла, но вмешалась сама Мара-хатун.              — Халиме, прошу тебя, будь снисходительней, — спокойно сказала вторая жена султана, выговаривая слова с лёгким акцентом. — От кусочка халвы никому не станет хуже.              — Будь моя воля, я бы вообще не пускала ребёнка за стол к взрослым, — холодно процедила Халиме.              Лале тут же рассердилась и хотела что-нибудь ответить, но Мара-хатун её опередила:              — Лале здесь по моему приглашению. Гостей к своему столу ты вольна выбирать сама, Халиме.              С минуту Хатидже Халиме Джандарогуллары и сербская деспина Мара Бранкович сверлили друг друга взглядами, пока первая не отвернулась, поджав губы.              — Ох, будь здесь Айше… — пробормотала Шахи-хатун себе под нос, но Лале всё равно её услышала.              Ей было не по себе от того, что она совсем не помнила маму — даже её лицо в памяти Лале было размытым, подёрнутым дымкой. В такие минуты ей бывало очень досадно от того, что исламские художники не умеют изображать людей так, как это, по слухам, делают неверные венецианские мастера. Тогда у неё мог бы остаться хотя бы мамин портрет…              Девочка старалась гнать от себя такие мысли, ведь изображать живых существ такими, какие они есть в жизни — значит, уподоблять себя Аллаху. Художник не сможет подарить такой картине душу, за которой изображённый придёт в Судный день, и тогда мастер подвергнется вечным страданиям. Потому на миниатюрах тысячи мужчин всегда были похожи на одного мужчину, а тысяча женщин — на одну женщину.       

2

      После трапезы обитательницы гарема направились в общую комнату: кто-то — чтобы продолжить беседу, кто-то — послушать игру на домре, кто-то — за компанию с остальными. Мара-хатун осталась у себя, а Халиме-хатун гордо удалилась. Лале очень хотела улизнуть, но она обещала Шахи-хатун этим вечером посидеть с ней и продолжить вышивание, так что осталась.              По углам стояло несколько широких диванов с расписными подушками из дамаста и шёлка, куда направились рукодельницы, а на узорном персидском ковре сидели дети и несколько служанок-воспитательниц: малыши разглядывали книжки с картинками, пока девушки им что-то объясняли. Среди детей Лале заметила Раду — он сидел как раз рядом с её служанкой, которая показывала ему одну из картинок. Очень красивый пятилетний мальчик со светлыми как у брата глазами и русыми детскими кудрями водил пальчиком по рисунку и, видимо, пытался вспомнить, как этот предмет называется по-османски. Молодая темноглазая и темноволосая черкешенка Зара с улыбкой смотрела на ребёнка, не решаясь ему подсказывать. Рядом у их ног вальяжно растянулась пушистая белая кошка.              На соседнюю софу опустились Хюма-хатун и Дайе-хатун — кормилица и наставница шехзаде Мехмеда, а также давняя подруга Шахи. Женщины тихо, но оживлённо о чём-то перешёптывались, и Хюма выглядела очень взволнованной. Лале ненароком подвинулась чуть ближе, не отрывая глаз от своего золотого цветка на ткани, и прислушалась.              — Она ведь про него! Ох, бедный мой мальчик… — причитала Хюма-хатун, пока Дайе гладила её по спине.              — Ну полно тебе, милая. Только зря волнуешься.              Хюма ещё что-то прошептала и уткнулась в плечо женщины рядом. Краем глаза Лале заметила, как её наставница поднялась с места, откладывая свою работу в сторону, и присела возле Хюмы.              — Змею эту не слушай, — серьёзно заговорила Шахи-хатун. — Своих детей у ней нет — вот она к чужим и цепляется.              — Он ведь хороший, — поворачиваясь то к одной, то к другой женщине залепетала Хюма. — Правда, хороший! Просто ребёнок ещё. Подрастёт, и глядишь…              Лале с сомнением прикусила губу, продолжая делать вид, что увлечённо разглядывает своё вышивание. Она с трудом могла себе представить что-то, что изменит в лучшую сторону такого, как Мехмед, если даже добрая мать не смогла этого сделать.              — Принесу тебе воды, — заботливо сказала Дайе-хатун, поднимаясь на ноги.              Хюма благодарно кивнула, сжимая ладонь оставшейся рядом Шахи-хатун. Дайе удалилась, а Хюма, заметив рядом Лале, наклонилась к ней и спросила:              — Что это ты вышиваешь?              — Тюльпан, — деловито отозвалась Лале. — Только дикий.              Хюма улыбнулась, вытирая с щеки непрошенную слезу.              — Как красиво. Очень похож на настоящий.              — Он и есть настоящий. У меня в комнате такой стоит. Ну, то есть стоял.              Лале вспомнила, что недавно вынула жёлтый тюльпан с чуть подсохшими на краях острыми лепестками из своей любимой вазы — красивой, расписанной бирюзово-голубым орнаментом, да к тому же сделанной из и́зникского фаянса, — и переложила в одну из книг. Ей показалось, что такой красивый цветок лучше сохранить, а не просто выбросить.              — А откуда он у тебя?              — Один мальчик достал. С водопада.              — Вот это да! — изумилась Хюма. — Тогда обязательно подари ему этот платочек, как закончишь.              Лале надула губы. Дарить что-то Владу?! Да ни за что!              — Нет, он невоспитанный грубиян и вообще пленник, — буркнула девочка и посмотрела на Хюму. — Я лучше вам подарю.              Женщина тихонько рассмеялась.              — Зачем же он туда забрался? — всё ещё улыбаясь, спросила Хюма.              Лале замялась, теребя край своего рукава. Рассказывать о выходке Мехмеда его матери совсем не хотелось.              — Я его заставила. Там… Понимаете, так было надо! Я-то думала, он испугается, а он взял и не испугался, — затараторила девочка.              Хюма взяла её за руку и наклонилась поближе, будто хотела поделиться тайной.              — Думаю, вам надо помириться, — шепнула она.              — Пусть тогда извиняется!              — Но ведь это ты его заставила, — вкрадчиво заметила Хюма. — Или ты боишься просить прощения?              — Что? Ничего подобного! — Лале вскочила, чуть не уронив пяльца на пол. — Я вот… Прямо сейчас пойду и извинюсь, вот увидите.              Шахи-хатун удивлённо посмотрела на воспитанницу, затем на улыбающуюся Хюму, тоже улыбнулась и покачала головой.              — Ну куда ты на ночь глядя? — посмеиваясь, спросила наставница, но Лале уже шагала прочь.              В середине залы как раз встала Зара, обнимая за плечи светловолосого мальчика. Лале подошла к ним, служанка поклонилась, а мальчик покрепче обнял белую кошку, которую держал на руках.              — Привет, Раду, — поздоровалась Лале. — Как у тебя дела?              Младший брат Влада испуганно посмотрел на Зару.              — Давай, как я тебя учила, — шепнула подопечному девушка.              Раду робко глянул на племянницу султана, не отпуская кошку.              — Здра…дра…твуйте, — пролепетал мальчик, то ли смущаясь, то ли с трудом выговаривая сложное иноязычное слово.              — Какая красивая у тебя кошка, — весело заметила девочка. — Завтра сможешь к ней вернуться. Ты ведь идёшь к себе, да?              — Да, маленькому эфенди уже пора спать, — улыбнулась Зара.              Раду нехотя опустил пушистую обитательницу гарема на пол, та пару раз потёрлась о его ноги и растянулась рядом на ковре, сонно мурлыкая.              — Тогда я его провожу, — заявила Лале. — Только сперва возьмём кое-что у меня, ладно?              Зара удивлённо кивнула. Лале уже хотела направиться к выходу, но вдруг развернулась, подбежала к Хюме-хатун и взяла её за руки.              — Вы только не переживайте! — затараторила девочка. — Мехмед — он, конечно, такой… Но вы ведь такая добрая! Он обязательно будет вас слушаться, и всё будет хорошо!              Лале почувствовала, как у неё начинает заплетаться язык. Хюма погладила девочку по щеке, и та заметила, как в глазах женщины заблестели слёзы.              — Спасибо, Лале, — тихо проговорила Хюма. — Я очень надеюсь, что ты права.              Племянница султана рассеянно кивнула и бодро побежала к выходу.              

3

      Шагая сквозь полумрак мозаичного коридора, Лале в который раз жалела о своём решении. О том, что она собирается заявиться в другую часть дворца под вечер, девочка не переживала: на детей не действовало такое большое количество запретов, как на молодых девушек, тем паче, она — племянница султана, а не какая-нибудь наложница, будет делать, что хочет. Куда сильнее её беспокоила предстоящая встреча и необходимость извиняться. Ну кто её за язык тянул? Однако обманывать доверие Хюмы-хатун почему-то очень не хотелось.              В правой руке она сжимала тяжёленький свёрток, который ей принесли ещё утром, пока она была в школе. Днём Лале не смогла сдержать любопытства и осторожно его развернула. Блеснуло лезвие, уже очищенное от ржавчины, но в некоторых местах следы долгого пребывания в воде всё же сохранились. Она помнила, как измерила клинок пальцами — он оказался почти четыре вершка длиной, тонкий, чуть-чуть изогнутый на конце. Рукоять как будто из кости какого-то животного, тоже длинная и с удобными выемками для пальцев. Лале даже попробовала взять кинжал, но для её маленькой ладошки он был слишком велик. Девочка нащупала на рукояти рельефную гравировку и поднесла к лицу, чтобы получше её рассмотреть. На Лале в ответ уставился какой-то чудный зверь, похожий на змея эждерха́ из старинных сказок.              Девочка сперва ойкнула и отпрянула, но потом снова наклонилась к рукояти. Провела пальчиком по морде зверя и нащупала внизу какую-то надпись, но иноязычных слов не разобрала. Можно, конечно, спросить об этом самого Влада сейчас, когда она отдаст ему кинжал… Нет, тогда он поймёт, что она сидела днём в своей комнате и разглядывала его личную вещь.              Тогда племянница султана не заметила, как глубоко задумалась, сжимая чужой кинжал, и острая боль вдруг полоснула её по тонкой коже на указательном пальце. Лале тут же отдёрнула руку от лезвия, заворожённо наблюдая, как на месте пореза медленно алеет маленькая капелька крови. Девочка прижала палец с царапиной к губам и быстро завернула кинжал обратно в плотную грубую ткань, и до вечера уже не разворачивала.              За поворотом показалась большая дверь с арочным верхом, украшенная орнаментом. Лале в нерешительности замерла, пока Зара вместе с Раду догоняли её.              — Можешь идти, — сказала девочка, обращаясь к служанке. — Я сама.              — Вы уверены, госпожа? — обеспокоенно спросила Зара.              — Да-да. Ступай.              Калфа поклонилась и медленно зашагала обратно. Девочка протянула руку к одной из фигурных ручек-колотушек, выдохнула и два раза постучала в дверь.              — Кто там? — спросил голос с той стороны.              — Открывай давай! — прикрикнула Лале.              Невыносимо долгую минуту стояла тишина, пока наконец не раздались шаги. Щёлкнула дверная ручка, и на пороге показался Влад. Он удивлённо уставился на вечернюю гостью, по привычке обнимая себя за плечи.              — Невежливо заставлять так долго себя ждать, — заявила Лале, стараясь унять дрожь в руках.              Раду вышел из-за спины девочки и потянул брата за локоть. Тот что-то строго сказал ему на родном языке и указал на комнату позади себя. Лале попыталась разглядеть что-нибудь, но заметила только горящую свечу на комоде. Раду глянул на Лале и протиснулся внутрь. Влад вышел и закрыл дверь, облокотившись на неё, и девочка заметила, что ладони у него всё ещё перевязаны.              — Ну? Чего вам ещё?              Лале захотелось нагрубить, развернуться и уйти, но она вспомнила о Хюме-хатун и сдержалась. Девочка молча протянула ему свёрток, глядя куда-то в сторону. Мальчишка тут же выхватил его и быстро развернул, а потом также быстро завернул обратно.              — Спасибо, — как-то неуверенно и смущённо пробормотал Влад.              Лале несколько раз кашлянула, вдохнула побольше воздуха и затараторила, пока не успела передумать:              — В общем, я хотела извиниться. Это была очень глупая ситуация, и все повели себя глупо. Но вы сами мне нагрубили! Однако я… Ну, рада, что вы почти не пострадали.              Влад ничего не ответил, только посмотрел на неё как-то странно. То ли с удивлением, то ли с радостью, то ли наоборот, сердито. Снова повисло тяжёлое молчание.              — Ну скажите же что-нибудь! — не выдержала Лале.              — Ладно, вы… Тоже меня извините.              Девочка еле заметно кивнула и принялась мять рукава платья.              — Я знаю, зачем вы туда полезли, — вдруг снова заговорила она. — Не за цветочком вовсе, а чтобы Мехмеда позлить. Накликайте на себя беду, проблем потом не оберётесь. Он и так вас недолюбливает.              Влад тихонько прыснул.              — Недолюбливает? — насмешливо переспросил мальчишка, но Лале и так поняла, что это было очень мягко сказано.              — Только не слушайте, что он говорит о вашей семье, — попросила девочка.              Чужеземец нахмурился и ничего не ответил. Лале в который раз подумала, что пора бы уже уйти, но ноги у неё стали свинцовыми. Девочка бросила взгляд на его шею, где в вырезе туники виднелся тоненький шнурок, не удержалась и спросила:              — Это ведь у вас… крестик, да?              Вспомнив название христианского украшения, девочка приложила ладонь к своей ключице. Влад глянул на Лале и тут же опустил глаза, ещё сильнее нахмурившись.              — Да, — тихо отозвался мальчик. — Откуда знаете?              — Мара-хатун как-то рассказывала, что носит такой, — ответила племянница султана и поспешила объяснить: — Это дядина вторая жена, она тоже из Европы.              — Я знаю, кто это, — коротко бросил Влад, сминая пальцами перевязку на ладонях. — Почему она не приняла вашу веру?              — Она не захотела, а дядя разрешил, — пожала плечами Лале. — Христианка может быть замужем за мусульманином, это не запрещено. Только наоборот нельзя.              Влад удивлённо покосился на неё, продолжая нервно теребить ткань. Вдруг один край на обмотанной ладони выскользнул и размотался, и запахло какой-то травяной мазью из коллекции лекаря Ширвани. Мальчик попытался закрепить завязку обратно, но непослушная ткань только сильнее разматывалась.              — Дайте-ка мне, — сказала Лале и шагнула чуть ближе.              Влад ещё немного помучился сам, но понял, что не справится, и сдался, смущённо протягивая ладонь девочке. Лале вытащила второй конец оторванной ткани и перевернула его ладонь. Бросила мимолётный взгляд на тонкое запястье с выпирающей косточкой и синеватые вены, проступающие сквозь бледную, почти белую кожу, до которой она вдруг случайно дотронулась. Влад напрягся, и девочка ускорилась.              — Почему нельзя? Мусульманке за…              Лале, сосредоточенно завязывающая ткань на его ладони, вздрогнула и чуть не стукнула Влада по подбородку макушкой.              — Муж ведь глава семьи, и жена ему подвластна. А женщина истинной веры не может быть подвластна неверному, — объяснила девочка и раздражённо добавила: — Хотя, как по мне, это всё глупости. Подвластна она, а как же…              Лале закончила возиться с тканью и отодвинулась подальше. Мальчик снова обнял себя за плечи, а она посмотрела ему на шею и не удержалась.              — А можно…              — Нет, — тут же отрезал Влад.              Племянница султана покраснела. Чужеземец тихо пробормотал:              — Это очень личное. Всем подряд не показывают.              Лале понимающе кивнула.              — Откуда он у вас?              — От матери, — коротко ответил Влад.              — Она ждёт вас дома? — Лале постаралась улыбнуться.              — Она умерла.              Девочка опустила глаза в пол и пробормотала:              — Моя тоже умерла. И папа умер.              — Мне жаль, — тихо отозвался мальчик.              — Это было давно, — заторопилась объяснить Лале. — Я была маленькой и почти не помню их, так что мне не грустно. Нет, то есть, конечно, грустно, но просто не очень сильно…              Лале опять замялась. Несколько мгновений она разглядывала лицо мальчишки, показавшееся ей таким несуразным при первой встрече, и вдруг выпалила:              — Знаете, у вас очень красивые глаза.              Влад неловко кашлянул.              — Шутите?              — Нет, — Лале поспешила оправдаться и затараторила: — Я правда такого цвета ещё никогда-никогда не видела. Будто зимнее небо или гладь озера…              Теперь уже у Влада вспыхнули щёки, и Лале замолчала, стараясь не рассмеяться.              — Приходите завтра после учёбы к заброшенному домику, — вдруг предложила племянница султана. — Если хотите, конечно. Гюзалик будет вам рада, да и Арслан тоже.              Влад недоверчиво покосился на неё и пожал плечами, но Лале заметила, что ему понравилось её приглашение.              — Ладно, — с деланным безразличием бросил Влад. — Доброй ночи, Лале-хатун.              — Можно просто Лале. Мы же в одном классе учимся, — сказала девочка, развернулась и бросила через плечо: — Доброй ночи.              Влад провожал её задумчивым взглядом, пока она не скрылась за углом коридора, а после исчез за дверьми своей комнаты. Лале бежала быстро, и на душе у неё почему-то было очень легко: может быть, этот странный чужеземный мальчишка и правда сможет когда-нибудь стать её другом.              

4

      Главная зала султанского дворца была полна людей. Визири и советники стояли в две линии вдоль широкого ковра, ведущего прямо к большой софе, обитой ярко-алым бархатом, над которой был раскинут роскошный балдахин. Ближе всех к трону повелителя — великий визирь Чандарлы Халиль-паша, напротив него — недавно назначенный Лала́ шехзаде Мехмеда и муж старшей дочери султана Мурада Заганос-паша. Визири изредка посылали друг другу не самые дружелюбные взгляды, но хранили молчание.              — Султан Мурад-хан Хазретлери!              Раздался голос дворцового аги́, и протяжно скрипнула открывающаяся дверь. Советники мгновенно умолкли, одновременно склонили головы и сложили руки перед собой. Вскоре послышался шорох длинного султанского одеяния и его уверенные шаги, в которых лишь внимательный слух великого визиря мог распознать не только демонстрацию силы, но и тяжёлую усталость. Повелитель османов прошествовал к своему трону, развернулся, взметая полы кафтана, и опустился на софу, гордо взирая на своих подчинённых.              — Совет Дивана-и Хумаюн открыт! — громогласно объявил султан Мурад.              Советники, произнеся слова приветствия, умолкли, ожидая дальнейшей речи повелителя. Все они, не исключая великого визиря, были преданными рабами султана и не смели поднять на него глаз.              — Большинству из вас известно о моём давнем намерении, — выдержав некоторую паузу, размеренно начал повелитель. — Сегодня я озвучу решение, которое принял по итогу долгих размышлений и молитв Всевышнему.              Волнение пробежало по лицам визирей: карьерная судьба многих из них определялась в данный момент.              — Все вы успели оценить личность моего… ныне единственного сына, — в голосе султана на мгновения послышалась боль, но в следующий миг тон его вновь стал подобен металлу. — Если бы не мятежник Карамангуллары Ибрагим, я, быть может, дал бы Мехмеду больше времени, чтобы освоиться, но медлить с подавлением восстания дольше нельзя.              Некоторые визири согласно закивали. Нахмурился только Халиль-паша.              — Мне поведали всё о воспитании и обучении шехзаде Мехмеда, и могу сказать… — султан глубоко вздохнул и вынес вердикт: — …что он сумеет справиться со страной. Разумеется, под контролем великого визиря и бдительным надзором всех остальных советников.              Кто-то в зале не сдержал удивлённого восклицания. Великий визирь только поджал губы и крепче стиснул своё запястье. Значит, султан всё же намерен совершить роковую ошибку… Несколько мгновений он тщательно обдумывал свои слова, а затем медленно произнёс:              — Повелитель! Когда вы хотели отречься от престола в пользу рассудительного шехзаде Хасана, совет мог принять это. Но Мехмед...              Неуравновешенный, заносчивый и злобный мальчишка, одержимый идеей захвата мира.              — ...ещё слишком юн, подвержен эмоциям и склонен идти у них на поводу.              Повелитель османов нахмурился и жестом руки остановил речь визиря.              — Чандарлы! Ты сомневаешься в моём наследнике?              — Я переживаю о судьбе государства, мой хан. Вы хотите оставить его в не самое лёгкое время.              — Время удачное, Чинар-паша провёл все соответствующие расчёты по календарю и карте звёздного неба. Аллах благоволит нам.              — Однако европейцы... — попытался возразить великий визирь, но его перебил сильный голос Заганоса-паши:              — Подписали мирный договор и не станут переходить Дунай в течение десяти лет! Хотя будь моя воля, хункар, я бы не заключал этого мира и продолжил вести джихад, дабы усмирить неверных.              — Машаллах, война окончена, — твёрдо проговорил султан.              Заганос-паша, не смея больше возражать, покорно склонил голову.              — Тем более, для нас сейчас новый поход — слишком затратное дело, — осторожно заметил дефтердар Исхак-паша, и великий визирь согласно кивнул.              — Однако, стоит заметить, что этот поход всё-таки может состояться: договор с их стороны ещё не подписан, — вдруг подал голос Коджа Явуз-паша, второй визирь и сын бывшего великого визиря.              — Значит, скоро будет, — твёрдо проговорил султан. — Я повторно отправлю посольство в Венгрию к Влади́славу, чтобы в этом удостовериться. Поручаю тебе, Явуз, возглавить эту делегацию.              Халиль-паша нахмурился и поспешил привести ещё один аргумент:              — Европа — не единственный потенциальный источник опасности, повелитель. Шехзаде Орхан в любой момент может поднять восстание.              Великий визирь не стал напоминать о том, что османский заложник при дворе в Константинийе уже однажды устроил кровавый мятеж в правление самого султана Мурада, и сделал это не без поддержки ромеев и даков, которым сейчас хочет довериться их повелитель. Пусть Мустафа был дядей Мурада, а Орхан — всего лишь его троюродный племянник, однако это не ослабляет его права на престол. Халиль-паша надеялся, что повелитель подумает об этом сам и прислушается, но Мурад снова поднял руку и остановил его.              — Что ж... Тогда тебе, Явуз, придётся заглянуть и к ромеям. Передашь следующие откупные лично в руки императору Иоанну и напомнишь ему о том, чем обернулась поддержка ложного наследника для его отца.              Советник почтительно склонил голову. Коджа, один из немногих представителей родовитой династии, в отличие от обращённых по девширме вроде Заганоса и его товарища Шехабеддина, слыл одним из лучших дипломатов при дворе султана, но Халиль-паша относился к нему настороженно: он никогда не мог понять, что этот человек думает на самом деле.              — Я уверен, мы можем рассчитывать на продолжительное перемирие, — уверенно заявил султан Мурад. — Подлец Искандер занят укреплением своей власти в Арнавутлуке, как и Тыруклу Влад — в Дакии, к тому же, здесь его дети. Мара уверяет меня в абсолютной лояльности Сербии, и я склонен ей верить. Я вернул Георгию его земли и его сыновей, ему незачем воевать с нами.              — Мой хан! — не сдержался великий визирь. — Взываю к вашему благоразумию и прошу обдумать это решение ещё раз.              — Оно окончательно, Халиль! — отрезал повелитель османов, тяжело вздохнул и тут же отвернулся к окну, задумчиво глядя куда-то вдаль.              Великий визирь прикрыл глаза, борясь с досадой. Он сам видел, как бесконечные войны и смерти близких, особенно сыновей и любимой сестры, откладывают отпечаток на сердце султана, как с каждым годом власть всё больше тяготит его набожную душу, но всё же Халиль-паша надеялся, что в решающий момент правитель сумеет справиться с собой.              — Завтра ночью я отбуду с первыми полками янычар, остальных пошлите за мной, — тихо начал султан Мурад. — И ещё: отправьте Халиме в Манису, нечего им с Марой делать вместе. Сразу после Карамана я приеду туда и сам займу пост санджакбея.              Слуга в углу зала внимательно записывал все распоряжения повелителя, визири только молча качали головами.              — Джюлюс провести на следующее утро после моего отбытия. Хюма станет султаншей-регентом, пусть займётся порядком в гареме. С помощью Мары, разумеется. Воспитывать Мехмеда уже поздно, но может вместе они сумеют держать его нрав в узде. Иншаллах, со временем он станет достойным правителем.              — Я уверен в этом, мой повелитель, — льстиво улыбнувшись, подал голос Заганос-паша.              Султан благосклонно кивнул, а Халиль-паша только еле заметно поморщился: он был уверен, что наставник Мехмеда надеется исподтишка влиять на своего воспитанника и использовать его пылкий нрав в своих интересах. Быть может, Заганос даже метит на его, Халиля, место, однако великий визирь был спокоен на этот счёт. Малолетний султан не сможет его сместить до своего совершеннолетия, а за несколько лет Чандарлы точно сможет упрочить своё положение.              Султан ещё раз обвёл взглядом всех присутствующих и властно поднял руку.              — На этом совет окончен! Вызовите ко мне шехзаде Мехмеда.