Игры.

Питомец… мальчик вздрагивает под его прикосновением и инстинктивно прикрывает ладонями голову. Знакомый жест. Чужая техника, толстый слой бесконечности нежно окутывает свое любимое дитя. Никакого телесного контакта. Только защита и жалкая попытка спрятаться. Чтоб не били. (- Да и били меня не часто. Только когда пытался сбежать или им не нравилось, что я говорил старейшинам. А так… было татами и сухое местечко в подвале. Цепь длинная была, аж до отхожей ямы дойти мог! А это далеко.) (Сукуна проглатывает злость в зачатке. Чужие судьбы. Не его проблема.) Рёмен честно старается игнорировать все, что видит в пацане. Его повадки забитого изгоя, его очевидную тягу к любой родительской фигуре. Он игнорирует момент, когда Сатору успевает свернуться клубком у него на колене и задремать. (След от долгого ношения хомута и цепи на чужой ноге игнорировать сложнее). Рёмен знает. Все еще помнит какого это быть маленьким, слабым, отвергнутым и не таким, как все. Когда будучи ребёнком перестаёшь плакать, потому что знаешь… никто не придёт, даже если громко и отчаянно звать напомощь. — Извините, — Годжо с ним на почтительное «вы» (и это все почтительное, что в их отношениях есть). Чувствует на чьей стороне сила. Но знает ли, что в какой момент наступит дисбаланс в его сторону? Проклятая энергия зудит на коже и под ней. Лишь она убаюкивает свою любимое шестиглазое дитя. — Не спи где попало, — Сукуна сворчаивает документы, письмы от проклятых лордов. Некоторые кланы поднимают бунт, оголяя зубы. Что ж. Рёмен не против продемонстрировать как шаманам, так и духами, кто хищник в этом лесу. — Питомец? Сатору шмыгает носом и потирает кулаками нижнюю пару глаз. Иногда ему удаётся… мимикрировать под чужие рамки и стандарты. Глаза, что пугающие смотрят из вечности в местах не положенных для них скрываются. Лицо мальчишки становится до смешного нормальным. (Наверное в эти моменты его и демонстрировать остальной части снобных кланов). — Чего? Никакого страха. Да и почтение к старшим у него хромает… — Если нравится спать в гаремнике, стели татами там. В покоях все равно хер появляешься, — мальчишка хохлиться и инстинктивно прикрывает левую ногу. Одиночество. Одиночество жрёт его. Вот и не спит один. — И это, — коготь царапает местечко на тонкой лодыжки, Сатору недовольно вскрикивает и притопывает. — Никто на цепь тут сажать не будет. — А Ураумэ говорит, что отправит меня на псарню, если буду отлынивать. — Скорее в качестве корма, Питомец, — смешок. Надо бы попросить повара… да не важно. — Не нуди. Иди дрыхнуть под бок к Шане и передай Томоко, я её сегодня жду. — Чтобы поиграть? — Сатору хмурится светлые брови. — Во что можно играть ночью? Сукуна прячет смех в ладони и второй парой рук подгонять любопытного мальчишку к выходу из своего кабинета. — Вырастешь, расскажу, Питомец. Годжо — потеря контроля, все шесть глаз вновь с любопытством обращаются к Королю проклятий. — Обещаете? — хитрый прищур и упертые в бокам руки. До чего же несносный. — Если обещаете рассказать, значит до того, как стану взрослым точно не съедите меня на обед. Сукуна игриво рычит поднимаясь на ноги, пацан со смехом хлопает тяжелыми дверьми, выбегает из комнаты. Цокот деревянных гэто разносить музыкой для ушей по всему особняку.