Часть 2. Легче воздуха

Дверь бани глухо стукнула за спиной. Серая птица шумно вспорхнула с ветки. Борис вихрем промчался через сад и побежал дальше, не оглядываясь, ничего не видя вокруг себя. Опомнился только посреди площади, перед дворцом. Перевёл дыхание. Огляделся. Вон Демьяныч тачку с углем в печатню везёт. Дети играют, младшая девчонка Скуратовых зеркальцем зайчиков пускает: день погожий, на небе ни облачка. Слюдяные окна дворца поблёскивают на солнце. Ворона в клюве ветку тащит, гнездо вить. — Эй, Годунов, хорош ворон считать! От безделья-то, поди, притомился? — Машка стояла на крыльце и деловито увязывала в подол подаренные старухой грецкие орехи. — Катюша, поди ко мне! Вспышка света на миг ослепила Бориса. Катюша, не выпуская зеркальца из рук, подбежала к сестре. Машка протянула ей на раскрытой ладони горсть орехов, очищенных от скорлупы. — Что Максим, обедать приходил? — Не-а! — Ну и пёс с ним! Скажи матушке, я его звала. Не забудешь? — Не-а! — Смотри же! Годунов, что стоишь, как сосватанный? Пошли! Анфиска ждёт, не ждёт ли, уже без нас, верно, на озеро ушла! Машка сунула ему в руку орех — заслужил. Рука у Машки прохладная, холодней, чем у той, невидимой. Максим стоял пред иконою в пустой церкви. Ночные бдения выстаивал он легко, но они не приносили ни радости, ни успокоения. И только сейчас, в час послеполуденного отдыха, мог он искренне помолиться. Богоматерь взирала на него с лазоревого поля, будто с самых небес. Мати света неугасимого. Печальная, безгневная. Всё зло видит, все скорби ведает, ничем же не смущается. Максим преклонил колени: — Богородице, Матерь Спаса нашего! Спаси мя, погибох! Ты одна мне Защитница, на тебя уповаю. Не дай пропасть душе моей! Он умолк и недолгое время пребывал неподвижно, а затем прибавил вполголоса: «Совсем я здесь один. Хоть бы единая близкая душа — жизнь отдать не жалко!» Хоть бы единая близкая душа! Один я в миру, один, словно бы в пустыне! Некому довериться, никому веры нет! Знатнейшие, честнейшие, милостью моею обласканные — и те к врагам перебежали, предали. Чего же в низких рабах, от гноища взятых, найти чаю? Ужели верности? Тщетно сего ожидаю, все предадут! На земле себе богатства собирая, не из верности служат, а из алчности! Лгут, лукавят. Кому довериться, кому сердце открыть? Все покинули меня, даже Андрей, даже Анастасия! Анастасия, голубица моя, знаю, ты с праведными ныне пребываешь, там, где ни страха нет, ни сожаления. А Андрей… Убоявшись смерти, бежал, а душу бессмертную не сберёг! И чего убоялся? Разве я зверь, душегубец? Разве не помиловал бы раскаявшегося, просящего о милости моей? Да, вправе я казнить, но ведь вправе и миловать! Божьею волею холопем своим владыка. Иван выглянул в окно. Двор. Яблони зеленеют, вот-вот зацветут. Птица сидит на ветке, совсем рядом. — Эй, кукушка, кукушка, сколько Ивашке жить осталось? Молчит. Голову повернула. Смотрит. Долго так. Посмотрела-посмотрела, да и полетела прочь. Елена сидит в горнице, задумчива втрое против обычного. Заколола иголку в вышивание и вертит в руках клубок серебряных ниток. Нянюшка Евпраксия подле неё уселась и говорит, говорит напевно, как вода по камушкам течёт: — Весной дни благие стоят, долгие, все листы-цветы распускаются, птицы из ире́я возвертаются. Гнёзда вьют, птенцов выводят. Одна только кукушка гнезда́ не вьёт. У неё, у кукушки, на шее ключи от рая. Не будь тех ключей, стала бы кукушка легче воздуха, поднялась бы она ввысь, к самому престолу божьему. О скорбях наших песню запела бы, Богородицу до слёз бы разжалобила. — Кукушка? Та, что детей своих бросает? Ей-то ключи от рая вверены? — Ей, ей, родимая. А ещё говорят… — няня запнулась. — Ну, что́ говорят? — Будто души чистые, вот они-то на Радуницу кукушкой обернутся да к нам сюда являются, родных навестить. Так Пречистая за них на Пасху сына своего умоляет, чтоб отпустил их погостить на землю.