Семеро и двое (PG-13, Романтика, Эймонд Таргариен/ОЖП)

      Септа была тихой. Предрассветная белизна уже добралась до высоких окон, и узкие цветные витражи разливали по мраморному, переливающемуся светлыми и темными прожилками, полу блики алого, золотого и сапфирового света. Рыцарь, следовавший за ней не тенью-защитником, но конвоиром, оказался излишне настойчив. Сир Джайлс Белгрейв, чересчур усердный и послушный приказам, словно боялся оставить ее одну даже на каких-то полчаса среди андальских богов, свечей, скромных пожилых септ в серых одеждах и бритых послушников Семерых, будто святое место для изменницы могло быть опаснее королевского двора. – Не стоит, сир, – голос Рейллис, когда она взметнула руку, вызывая трепет легкого шелка длинных, до самого пола рукавов, был тих и ласков. – Здесь мне не нужна защита. Ее вполне защищало присутствие за дверьми святилища ее принца с валирийским мечом на поясе и злющей недовольной гримасой. Истый пес принцессы, разве что в богов не верил и от одного только запаха, царившего в септе, нос воротил… зато рявкал точно по команде. Эймонд не хотел делать лишний крюк от холма Рейнис и Драконьего Логова, септа была им совершенно не по пути, но он сдался. Принц отказался заходить внутрь наотрез, отправив с Рейллис проклятого Белгрейва, но ждать снаружи, под мрачными взглядами статуй, все-таки остался, поддался, позволил ей посетить храм, а сам остался на свежем утреннем воздухе, наверняка меряя шагами каменные плиты, судорожно в неудовлетворении закатывая уцелевший глаз и, возможно, ворча что-то себе под нос. О защите, в любом случае, речи и не шло, но, разумеется, следить за словами стоило, чтобы не оскорбить гвардейца обвинением в слежке и не задеть его рыцарских чувств, что так легко царапались от неверных слов, еще и произнесенных женщиной: «Мне не нужно, чтобы ваш цепкий взгляд испепелял мою спину, чтобы длинный нос лез вынюхивать дым между моей рукой и алтарем, а уши вы развесили бы так старательно, чтобы услышать и передать господам мои молитвы, – пронесся едкий невысказанный шепот. – К тому же ваши доспехи громыхают ужасным образом, сир, и действуют на нервы, здесь ведь такое эхо…», – прогнав мысленно этот пассаж, Рейллис разоружающе улыбнулась гвардейцу, благочестиво сложив руки на животе. – Я ведь никуда не денусь, сир Джайлс. – Встретившись с ее взглядом, рыцарь замешкался и тут же отвел глаза сам. Сделал несмелый шаг к выходу, и Рейллис бросила ему в затылок краткую просьбу: – И, пожалуйста, передайте Его высочеству, чтобы поразмыслил над тем, чтобы перестать дуться, и прошел ко мне. – Так и передать, миледи? – со вздохом обернувшись, уточнил Белгрейв недовольно, не оценивая игры тонкой мимики, ради него одного растраченной. С неподходящим обстоятельствам озорством Рейллис кивнула, но тут же натянула на лицо благопристойную маску и, шурша юбками намеренно громко, поплыла, наконец, вглубь храма, подставляясь строгим взорам Семерых богов. Рыцарь Королевской гвардии поклонился ей едва ли вполсилы, белый плащ его колыхнулся, задираясь к щиколоткам. Шаги гулко отдавались в пустоте святилища, но стоило дверям приоткрыться, как уверенный ритм марша и низкий тон воина смешались с раздраженным и едким смехом принца Эймонда, что послышался после выразительного щелчка языком: – Принцесса делает что хочет, сир Джайлс, – голос Эймонда звучал громко, резал в столь ранний утренний час. – Что еще мы должны?.. – Он явно забавлялся, беззлобно. – Ее высочество просила, чтобы вы перестали дуться и зашли внутрь, – отчеканил рыцарь, перекрывая ворчание принца. Наступила тишина. Либо Эймонд пытался найти достойный ответ, либо его сухое и гордое лицо сейчас выражало последнюю степень презрения. Рейллис до того дела не было, своего она выклянчила и добилась. Посреди просторного пустого помещения она замерла, перебарывая желание некрасиво опереться на центральный прямоугольный стол-алтарь. Задрала голову к сводчатому потолку. Септа, как и подобало главному в Королевской Гавани и в Вестеросе, после староместской Звездной септы, святилищу веры в Семерых, поражала своей монументальностью. Высокие своды, уходившие в полумрак, казались слишком массивными даже для столь просторного зала. Гулкие шаги посетителей терялись среди колонн, украшенных резьбой в виде виноградных лоз и замысловатых узоров. Каждый завиток на мраморе – история, отражение учения Веры, воплощенное мастерами в камне. Под сводами, между колоннами, струился тошнотворный и осязаемый кожей аромат ладана с восковым запахом свечей: септа дышала полумраком в цветных витражах, и прохлада каменных углов здесь была украшена въевшимся в само здание шепотом раскаявшихся душ. На стенах между узкими окнами висели гобелены, изображавшие самих богов в разных ипостасях, короля Хугора из андальских легенд и всех его сорока четырех сыновей, дев-лебедей и других героев священных текстов: в ткани были изображены легенды о святых воинах, о мучениках, о праведниках, принявших Веру… Рейллис куда больше любила гобелены Красного замка, что в большом объеме были развешаны в коридорах и залах, а теперь многие из которых пылились в кладовых, убранные по приказу королевы-матери. Похабные и развратные вышивки с участием влюбленных валирийцев, предававшихся всевозможным порокам, решительно не нравились богобоязненной и святой в своем лицемерии Алисенте Хайтауэр: она, верно, собиралась и королевский замок украсить на манер септы – скучными сценами из «Семиконечной Звезды», против пылко касавшихся друг друга любовников. По углам, словно призраки в капюшонах, сидели септы и послушники: некоторые склонились в первой утренней молитве, другие дремали, облокотившись на каменные колонны, и их фигуры казались частью самого храма, недвижные, словно дополнительные изваяния. На алтарях у ног Семерых тлели свечи, зажженные накануне, догоравший воск стекал тонкими струями по бронзовым подсвечникам, образуя застывшие слезы, и пламя слабело, дрожало на грани угасания, но все же упрямо цеплялось за жизнь. Воздух был тяжелым, застывшим. Где-то в глубине храма, как будто бы в многоэтажных страшных подвалах, куда простым людям ход был закрыт, кто-то пел один из общих гимнов – голоса звучали приглушенно, словно доносились из другого мира. Рейллис становилось не по себе, стоило подумать о таинствах септонов чуть дольше, и она отмела так и напрашивавшиеся на ум теории заговоров, какими с ней далеко не на трезвую голову делился один принц их дома, язычник и неверец, только и искавший повода обвинить служителей Веры во грехе, что был бы хуже его собственных. Она подняла свечу, осторожно наклонила ее к жившему свои последние мгновения огарку, отрешенно наблюдая за тем, как огонек хило дрогнул, прежде чем заново ожить на ее проводнике к милости богов. Она боялась подступиться и начать молитву, хоть и зажгла свечу. Смотрела на статуи богов, в который раз пытаясь понять, могла ли повстречать в холодных каменных ликах хоть тень ответа, заслужила ли. В семи углах здания возвышались семь же статуй, и каждая олицетворяла одного из богов. Септоны учили, что боги были лишь разными воплощениями одной-единственной сущности, но Рейллис, как последняя безграмотная крестьянка, всегда наделяла каждого собственной личностью. Среди пантеона Семерых у нее были «любимые» боги и те, которых она обходила стороной, потому как не доверяла им и не хотела, чтобы они на нее влияли. В сложившихся обстоятельствах все же ей не помешало бы вмешательство любого из них – до чего доводили отчаяние и глубокая повседневная тоска с меланхолией. С бородатым лицом, высеченным в строгих, угловатых чертах Отец, совсем не похожий на ее отца, восседал на мраморном троне, держа в руке золотые весы справедливости. На огромной голове его была корона, украшавшая каменное чело по образцу венца Эйгона Завоевателя с рубинами, какой сейчас носил ее брат-узурпатор… Дурной знак, зря Рейллис то подметила. Она отвела взгляд, не желая искать ответов в искусно вытесанном лице небесного судьи. Матерь смотрела на нее с жалостью. Собственную мать, первую королеву Визериса, она даже не знала в лицо, но всегда считала, что покойная королева должна была быть похожа на святой лик божественной Матери. Ее мягкие черты излучали милосердие и прощение, но Рейллис, вопреки всему, не любила смотреть на нее подолгу: становилось стыдно за саму себя и жутко неуютно: под каменным всепрощающим взглядом хотелось извиняться за каждый грех, за каждую ложь, но она не могла себе того позволить. Если долго всматриваться в лик Матери, внутри у нее всегда поднималось что-то жгучее, рвущее душу на части. Отвернувшись, она встретилась взглядом с ониксовыми глазами Кузнеца. Тот стоял твердо, с серебряным молотом в руках. Его простая одежда, сильные руки и суровый, но добрый взгляд делали его единственным, кто не вызывал в ней смятения. Он был богом простолюдинов, бог черни и трудяг, которые света белого не видели, проводя всю-всю жизнь в стенах мастерских, был лишь символом труда, созидания, силы, выковывающей судьбы, так, ремесленник: идол в самый раз для тех, у кого из личных амбиций было лишь заработать на хлеб для семьи. Рейллис не обращала на него внимания, никогда в жизни, зачем бы. Лицо Девы, с опущенными глазами, нежным выражением лица, было слишком безмятежным, слишком чужим ей. Она символизировала чистоту, невинность, скромность и прочие девичьи добродетели, каких Рейллис уже давным-давно лишилась. Дева склонила голову, сжимая в пальцах каменную розу, и в глазах, выполненных изумрудами, чудились застывшие слезы. Глядеть на нее было так же неуютно, как на Матерь, но по другой причине: Рейллис Таргариен чувствовала себя рядом с этой статуей слишком испорченной, больно уж далекой от образца благородной леди, который почитали женщины Семи Королевств. Дева, смущенно отворачиваясь, словно стоя вполоборота, пряталась от взгляда справа от нее стоявшего мужчины, рыцаря, воздевшего клинок. Мощный и широкий в плечах Воин с мечом в поднятой руке, был воплощением силы и защиты. Раньше для Рейллис он был похож на принца Деймона, но теперь отчего-то напоминал ей того, кто был ей раньше младшим братом, навевал что-то неприятно-знакомое – в гордом повороте головы и заносчиво вздернутом подбородке, в линии жестоких губ… У Воина они тоже были сухими и горячими, как печной кирпич? Тоже наказывали, а не целовали, не поэтому ли Дева стояла ныне с таким кислым видом?.. Разве что оба глаза, выполненные, как нарочно, лазуритом, у статуи были на месте, в отличие от того воина, в которого Рейллис теперь надлежало верить из своей любви. От сердитого взгляда, которого и она, как эта лисица-Дева, когда-то нос воротила. С тяжестью она вздохнула, бесшумно оборачиваясь на каблуке. Вот и она. Старица – морщинистая, с фонарем, символизирующая мудрость, пожилая, всегда добрая и ласковая, извечно была ее любимицей: ее морщинистое даже в гладком камне, доброе лицо не судило, не ожидало и ничего не требовало. В тонких под объемным каменным одеянием руках была зажата лампада, что несла свет в самую густую тьму. Рейллис любила думать, что Старица была не столько мудра, сколько смиренна и внимательна, терпелива, что если кто и смог бы направить такую душу, какая теплилась у нее, то это она, а если кому и можно было доверить свои сомнения, так только ей, что без лишних вопросов осветила бы дорогу. Неведомый завершал круг, встречаясь с Отцом по левую его руку. Плащ, безликий капюшон, руки у статуи больше походили на руки скелета, чем живого, и за каменной тканью, покрывавшей лицо самого загадочного божества, не пряталось на самом деле ничего – ни прощения, ни обещаний. Он не осуждал и не спасал, ведь он даже не смотрел на своих молельщиков открыто. Безразличный к людским порокам и потерям, верный слуга лишь сводов правил и приказов судьи-Отца, бездушный. Страшный. От Неведомого Рейллис всегда колотило необъяснимой мелкой дрожью, она не стала вглядываться в его лицо и теперь. Редкие свечи среди гор желтоватого воска, поставленные у подножия каждой статуи, горели слабым и моргавшим светом, отражения огоньков колыхались в золотых чашах с благовониями. Шепотом, себе под нос и даже не глядя более Семерым в глаза, Рейллис произнесла слова, обращаясь к каждому из них, поставила свечу на центральный алтарь, выпрямилась и медленно закрыла глаза. Ее губы двигались, мысли против настоящей воли текли молитвой, бродили кругами, летали, как вороны вокруг мейстерской вышки. – Отец, ты ведаешь истину, открой ее и мне, но не карай за то, что я сомневаюсь… – Мог ли бог дать ей ту правду-истину, что действительно была нужна? Не все ли она знала и так? – Матерь, не вынуждай меня просить прощения, которого я не хочу. Кузнец, если в твоих руках сила созидать, дай мне ее, – да, она просила о силе, о той, что удерживала бы ее от бездны, – но не принуждай к тому, чего я не желаю. Дева, коли твоя чистота не запятнана, – «Нетронутая ты высохшая ханжа…», – так не презирай тех, кто утратил ее… На миг Рейллис замолкла, поджав губы. За кого же ей было просить Воину?.. Не шутка ли – находясь в развернутой пасти греховной братоубийственной междоусобицы, в самой глубине ее чрева, желать не войны, а мира? О чем же было просить того, кто мечтал только махать мечом и сносить головы?.. Пекло! Последнее пекло! Как ей было молиться за того, кто сам был ожившим святотатством? Как было просить защиты для того, кто искал лишь битвы? Камень был холоден, безжизненен, в то время как воин, оставшийся снаружи, дышал огнем и летал на крыльях чужой Вестеросу богини войны. Молиться андальскому богу, выточенному из камня в вечной готовности разить несогласных и недостойных, за валирийского демона было все равно, что лить воду в жерло одного из Четырнадцати вулканов. – Воин, рассуди, достоин ли кто-нибудь быть спасенным? Подари свою победу каждому, кто ее желает. – Подумав, она добавила: – Ты даруешь храбрость, так дай ее тому, кто и без того не знает страха. О, Воин, защити тех, кто слеп, от их же жестокости… Коли есть иной путь… удержи его руку. Присмотри за ним, – осталось жалостливо брякнуть. – Старица, – быстро продолжила она, – добрая Старица, коли твой свет проливает истину, освети и мне путь… – Хоть тьма и была ей куда привычнее. – Пожалуйста. Она выдохнула и обратилась, глядя прямо за каменный капюшон, пытаясь глазами высверлить истинную сущность седьмого бога: – Неведомый… если ты за спиной моей, если ждешь, если ты ведешь… Пусть все случится так, как должно. – В воплощении бога смерти хотя бы не было явной фальши, и власть его была абсолютна и простиралась над всеми и каждым, верившими в учения Веры или нет. Рейллис давно хотела смерти. Слова рассыпались в пустоте, застыли в воздухе и растаяли между мраморными стенами. Ни один из Семерых не ответил, не дал знака, или же они молчали, потому что им было нечего ей сказать. Не больно и хотелось. Огонек свечи дрогнул и затрепетал в предрассветной тишине. Здесь все дышало верой, покоем, смирением, словно бы сама обстановка настраивала и подталкивала к благочестию. Но не ее. Рейллис не знала, зачем молилась, зачем упрашивала свой «почетный эскорт» об остановке у септы, зачем действовала на нервы принцу Эймонду и рыцарям Королевской гвардии. Не знала, к кому обращается и почему. Семеро, семиконечные звезды и кристаллы окружали ее всю жизнь, но сейчас она ощущала, что говорила в пустоту: не пойми куда, не пойми зачем. Чтобы доказать себе что-то? Чтобы избавиться от преследовавшей ее вины? Попытаться хотя бы убедить себя, что был иной путь, чем тот, что она избрала, только и делая, что ошибаясь? Семеро, Семеро, Семеро… Она знала о них столько, сколько требовалось знать. Они были повсюду: в словах септ, которые наседали ей на уши с детства, в любых клятвах, что она слышала из уст присяжных мечей короны, в погребальных молитвах, вознесенных над ее отцом, лежавшим в костре на холме за Королевской Гаванью, или над прочими почившими, в септе, в рыцарских обетах, в благословениях, что давали брачующимся. Семеро, семь ликов, семь добродетелей, семь путей. Семеро праведных. Семеро строгих. Семеро, что вершили судьбы людей, даже Таргариенов якобы, так, будто те были всего лишь пехотинцами в их великой кайвассной игре, в вечной не заканчивавшейся партии. Рейллис верила в них… или, по крайней мере, ей хотелось так думать из навязанных благородной леди приличий. Было ли то настоящей верой или просто привычкой? Долгом?.. В септу она приходила в обществе других леди и королевы Алисенты или посещала небольшое святилище в стенах Красного замка вместе с Хелейной, давным-давно еще вместе с Рейнирой преклоняла колени, произносила слова, которые ожидали от нее, просила у септонов наставлений и кивала, как послушная куколка, но никогда не чувствовала ничего, кроме пустоты и недоверия, а с началом войны недоверие превратилось в надежду: когда Рейллис начала плошать сама, и поддержки со смертью отца-короля искать стало негде. В храме перед Семерыми она должна была быть добродетельной дочерью королевского рода, повиновавшейся традициям и законам, но в глубине души она знала, что все ее молитвы были чистой воды лицедейством, притом довольно дешевым. – Если вы существуете, ответьте, пошлите мне знак, боги. Если слышите… – Она замолкла, не подобрав слов, прикусила губу и вздохнула с полупритворной даже для себя самой скорбью. Скрипнули огромные петли резных дверей, от движения ли сквозняка или от того, что нетерпение ее спутника достигло предела? Подкованные сапоги с мерным стуком ударялись о мрамор, нарушая благоговейную тишину. Про себя Рейллис усмехнулась. «Или пусть он войдет сам, если вам угодно. – Мысленно она надрывно хихикнула. – Но вряд ли вам понравится, что он скажет». Она подняла глаза, переводя взор с одного изваяния на другое. Интересно, кто из семерых воплощений андальского бога был наиболее нетерпим к выражению языческого скепсиса Старой Валирии?.. Нельзя было не обернуться поглядеть. Эймонд Таргариен выглядел как раз так, будто в это место его затащили силой. В радужном полумраке он двигался, отбрасывая длинную тень, с несгибаемой осанкой и недовольным выражением лица. Свечи и солнце сквозь разноцветные витражи отбрасывали на его лицо сказочные отблески. Скрученная кое-как из оставшихся ему коротких волос коса теперь раздраженно трепалась, а не гордо спускалась по его спине, серебристые пряди ловили редкие проблески свечного огня. На правом глазу, как всегда, когда на Его высочество находило поганое настроение, склонявшее его к политическому этикету, была черная повязка, скрывавшая надменный блеск драгоценного камня, выдававший его жутко самолюбивое звериное нутро. Одет он был не как принц, точно уж не как принц-регент. Черная кожа облегала его плечи, высокие сапоги скрывали большую часть бриджей, а поверх – тяжелый темный плащ, подбитый кровавым бархатом, тот старый плащ их отца, с трехглавым драконом, линялый. Края его местами были испачканы пылью дороги, но принц никогда не заботился о таких мелочах, а уж тем более не выбирал роскошных нарядов для полета на драконе, в отличие от самой Рейллис. – Boter aō zȳrus daor, mandȳs, – раздался за спиной его даже чуть насмешливый голос. – Hae sētessiarzȳ vokemvot. – Ynoma jorepagon mastā? – спросила Рейллис, будто не замечая укола. – Umbȳsi kisitta istan, – отозвался он, – se ñuhe kīvio aōt tepan, lo valāzma Timpa Korze aōhos udrāzmossi remiot sōpnnoso jozelēnilus, zijot zȳhos timpos qībōñoso zirȳle zbērigon jentīlun. «Iā yne ōghrossi qlādīloks kesīr hakogon jentīlū, – тут же вздумалось ей. –<i> Gīmīmaks, ñuhys dārilaros! Yn mērpāvose ōñapos aōlosa laodigon iderēptā…». Соскучился. Захотел побыть с ней рядом даже в самом противном для себя месте, ну что за прелестный мальчик?.. Отчего так мало его мягкости, света его любви перепадало ей ныне, когда между ними уже все было улажено? Оттого, что Его высочество таскал на себе тяжесть регентства, оттого ли, что был обязан влачить на себе правление, к которому не был ни готов, ни расположен? Она хотела его заботливым, но даже сегодня он не пожелал дать ей сколько-нибудь тепла открыто. Рейллис склонила голову, пряча невнятную, возникшую у нее печальную улыбку, и плавно скользнула ладонью по гладкому мрамору алтаря, стряхивая с пальцев невидимую пыль. – Aōle sytimorghākogon se yne vōsko jehikaro gō maziōragon iderēptā, nūmāzma issa. Skorlūs rhēdessiarzon gaomon issa. Эймонд фыркнул, не ответил сразу. Он стоял, выпрямившись, высокий, как статуя Воина, и, пожалуй, куда более жуткий, меч у него на поясе был стальным, не каменным. Черный полудоспех сидел на нем второй кожей, подчеркивая линии плеч и груди, плащ был откинут назад, пряжка черненного серебра на перевязи туго стягивала ткань. Для принца это место было чуждым, да и смотрелся под семиконечным куполом он совершенно чужеродно, был лишним облеченным плотью кощунством. Огню, что бурлил в его жилах, не было места среди мрамора и ладана септы, он не преклонил коленей, не опустил взгляда и уж, конечно, не шепнул под нос краткой молитвы и не осенил себя семиконечной звездой, не сделал даже вида, что уважал святилище. Величественная септа Королевской Гавани была для него еще одним камнем, уложенным в угоду богам, в которых он не верил, осквернявшим к тому же имя холма Висеньи. О, он даже не скрывал своего презрения, никогда не пытался притвориться даже в детстве, затащенный в храм набожной матерью. Ныне от него тоже исходил драконий зной, не усмиренный ни прохладой цветных теней, ни осенней утренней свежестью. – Aōlot rijos daor, – наконец заметил он, добавив: – Avy, ñuhus ābrāzmus, mirrē ȳrdȳ ezīmītsot pyghilū, skorī īlōn valāzmosa Jāilzosa jumbagon ilzīlus, nāqopsirī jeldon daor. – Drējī dobotēdāvose, Aemos. Он только кривовато усмехнулся, но ополовиненный взор оставался прохладным, пристально изучающим. Эймонд шагнул ближе, теперь их разделяла лишь пара шагов, да легкий аромат ладана, витавший в тяжелом воздухе. – Īlōt jagon, dārilaros. Skoriot giero jēdunna īlon hāgutaksi qurdalbro naejot judlīlun daor. – Ynoma qēlītsos sikilās, valonqus, – внезапно для самой себя попросила Рейллис, протягивая ему новый, выдернутый из лунки, восковой стерженек, фитиль которого тут же подожгла от собственной свечи. Может, ей стало бы легче, если он разделил бы ее сомнение? Хотя бы из вежливости он мог бы!.. Не было в том ничего предосудительного или наивного, как Рейллис решила: она была искренна. – …jaelāks līr mirros jaehoti iepās. Sīlāvose birilū daor, lo epilun? Двумя пальцами принц затушил мелко дрожавшее пламя, невозмутимо затем поднося тронутые ожогом пальцы к губам, чтобы свести на нет неприятное чувство. Упрямец. Рейллис не отняла руки, все еще сжимая свечу. – Pōnte ȳdrēlun daor. – Эймонд помедлил, дав мгновение милой, чужой на его лице, улыбке, что смазала острые черты. – Hiōrirossa judlīluksy daor lurȳssi epvossi iepagon dōre nūmāzme ūnden. Se hae aō, – он сделал шаг, сокращая и так преступно короткое расстояние между ними, – elēnini jorakoro laeho ampa lurio āeksio Laro pisȳrto ñuha vokemvos munnon pār ivestrilusy syt sētegon jaelon daor… Ao, dōre nyke imandūljana pirta jorepna ajorrāelza, dārilaros. Aōle pirtȳdrā, drīvose urnen. – Он повел плечом. – Daor, se epās daor. Рейллис оставалось лишь оскорбиться и почувствовать давление совести. Ну отчего же, когда и как он успел так хорошо изучить ее? Принц читал ее неискренность в каждом поступке и в каждом мелком движении, а она все не верила очевидному и продолжала считать его ослепленно-влюбленным, что должен был прощать ей все и верить на слово. Да, обязательно! Семеро требовали покорности, но когда Рейллис молилась, они молчали. Семеро проповедовали добродетель, но в их законах не было места для нее, и их защиты она никогда не чувствовала на себе. Семеро осудили бы ее за предательство и вечную ложь, за любовь, за кровь, что тянулась к крови, за сердце, что билось в такт с чужим сердцем, которого она, вроде как игравшая за королеву Рейниру, трусливо и ни капли не ощутимо для ее пользы, а колени склонявшая перед Эйгоном Узурпатором, не имела права желать. Боги, до которых ей никогда было не достучаться, могли лишь осудить ее или, что было хуже, обратить на нее строгие взгляды, испепеляя. Она сама воткнула на алтарь свечу, не посмев зажигать ее вновь, точнее, не чувствуя в том нужды. Рейллис решила привычно перейти в нападение вместо того, чтобы оправдываться перед человеком, который не терпел притворств: – Tolī nāqopsirī iderēbā… – «Se tolī kostōbirī yne ōdrikas līr jȳdrā». – Sparot, aōs, Aemos, mazvestria, skorī mērpāvose humbia? Skorkydoso aōhys pāsābarves sȳrtrī iksis, lodaor aōha raqiarzy muña, aōha mandia konir pāsābisi?.. – Aōhoso ruarilaksirī obūlin?.. – Насмешка, звучавшая в голосе была снисходительной, мягкой. Эймонд сделал шаг вперед, его тень легла на нее, окутывая. Да, да, именно так он и делал! Тайком, прячась, держа в своих комнатах стоуны железа, чтобы выбрать, каким из ножей полосовать левую руку, испещренную нитками-шрамами, в этот раз!.. Можно было и не задавать вопросов, чтобы услышать очевидное: этот отъявленный противник андальских богов вырос на ее глазах, и убеждения его были упрямо-прозрачны, шитые на его лице белыми нитками каждый раз, когда брат бывал в септе. Эймонд резал ладони, читал молитвы, написанные древними глифами, возможно, баловался с кровной магией, как его любимые Висенья Завоевательница и Мейгор Жестокий, кто бы знал его… Верил в Четырнадцать Огней, в вулканы, что даровали жизнь и погубили самую великую империю, – в древних богов Валирии и в пламя, что тысячи лет назад рождало драконов и по сей день позволяло их всадникам подчинять себе мир. Их отец был глубоко увлечен разными восточными древностями, исторической рухлядью, пророчествами и самой историей Древней Валирии. Бесспорно, Эймонд заразился от него, вняв хоть каким-то из ценностей, что покойный лорд Семи Королевств проповедовал. В отличие от глубоко преданной вере в Семерых матери, Эймонд с высокомерием относился к учениям «Семиконечной Звезды», не находя в заповедях ничего для себя и видя в овечьем подчинении лишь беспомощность. Конечно, те заветы не соответствовали его людоедскому взгляду на мир. Вера Эймонда в забытый языческий пантеон, по мнению Рейллис, была не столько данью уважения к предкам и наследию, сколько выражением его собственного высокомерия и стремления отличаться от тех, кто следовал общепринятым порядкам веры. Он любил быть не таким, как все, не таким, как все, и был… был всегда. – Pirtemagon nykēlot bēvilos daor, Rhaellȳs. Iā jorepna qrīdrolari laehossa, ēngoso, aemis lurȳti hiōriroti irughagon bēvilza. – Sparos vestretos, dārilaros ñuhys, – отрешенно бросила она укол, что остался легко проигнорирован. Жар поднимался к ее щекам, а неясное беспокойство просачивалось в грудь. – …drējī gīmī, – продолжал Эймонд легко, – syt Sīkudys hen tolvȳr kulonot, hen aōho kīvȳti, hen aōrho pirtriot avy qilōnilzi? Hen īlot qilōnilzi? – говорил он без тени почтения к монументальным изваяниям, как будто те были грудой камня. – Skorio syt pōnte ajorrāelā? От осознания того, как сильно тот был прав, что смешалось со странным стыдом, Рейллис вспыхнула. В который раз ей было не удержать подле него ни одного из своих принципов. Если Семеро и правда правили судьбами, если их небесный суд не был сказкой для простолюдинов, если они видели и слышали все то, что творилось в тени, даже то, что было скрыто в ее сердце?.. Их лики были высечены в камне по всем Семи Королевствам, их законы – написаны в древних свитках и пересказывались из уст в уста столетиями. Отец вершил справедливость, Матерь защищала чистоту семьи, Деву прославляли как образец невинности, Неведомый карал тех, кто ступал на запретный путь… но что, если путь, которому Рейллис вслепую, оступаясь, следовала, для нее был единственно верным? В этом храме сама ее сущность делалась чистой воды грехом, ибо ничего пристойного в ее душе, казалось, не сохранилось, и понять ее, верно, мог только Неведомый. – Yn aōhys, — еле-еле не с жалостливым надрывом взвилась она, – jaehossa? Pōnta qilōnilusy daor? – Daor, – легко подтвердил Эймонд, медленно водя горячими пальцами по ее запястью. – Olvī biarirī. – Она сложила руки на груди, отстраняясь на вздох. Никак не до преступных нежностей ей было посреди религиозного спора. – Tolvȳni botis luoti jaehossa. Dohaeririon iepisi daor lī jaehossa! – Perzyssy iepusy daor skorȳso hae Sīkudī dohaeririon majaqannon ajorrāelusy daor… Kesīr iōrā se biādra belmuragon sētetaksi lī dōrenko tymptrītsoti tepillo bē epā. Ēngoqitto elekoqitto se laehoqitto. Nārijon issa. Послушно убирая от нее пальцы, принц провел ладонью по холодному мрамору алтаря, внезапно через мгновение хамски схватив Рейллис за локоть, чтобы без всякой бережности развернуть лицом к статуе Отца. Слова его уже не были попыткой звучать насмешливо, сделались просто откровенной хулой: – Ziry urnēbās. Konys dōrenkys laodiapos skorion drējior iksis, skorion iksus daor ostāragon kostis? Konon glaesoqitton laehurlion īlōn va mōriot drējī amīvindigon kostis? – Рейллис молчала, тая от хрипловатого тона, когда Эймонд, из призрака вежливости стараясь сохранить тишину, говорил ей на ухо: – Drīvose zaldrīzes biantot sōvegon iepis? Valyrio jaehossa vēttriri bardussusy daor. Glaeson zaldrīzī kostion Perzi Ānogri, aōs āzālakson, īlot irughisi. Pāletille īlvo kepot egliarta irūdis, zaldrīzose avy yne brōstis. Konir pōjo vaorezno dōrior udlinon ilior issa, Rhaellȳs? Она все еще пыталась держаться за разум, следовать как приличиям, так и совести, хоть поджилки и затрепетали, а внутренности сделали кульбит от близости. Правильно когда-то шутил о нем Эйгон: болтал, точно проповедник, блаженный. Зачем же она сама подначила?! – Hēzīr iltusy daor, Aemos, – сказала Рейллис, надеясь, что ее голос не выдал бы внутреннего смятения, а плечи бы не стали вздыматься так предательски. – Valyria ropatas, yn zijosy aōhys jaehossa ropatis, – произнесла она, словно спорить с ним хоть когда-то было возможно. Он наклонился ближе, так, что она могла ощутить теплое дыхание у виска, его нос, влезший ей в волосы. – Lo ropatosy, pār konos dijāvose bottoty? Drējī perzys īlo iemnȳ olvī bānos istos? Ñuhys jaehossa syt avy jorrāelan yne qrimbrōzilusy daor. Glaesys issi, yn kesa dōra susy daor, – его голос стал шепотом, пробираясь под кожу, растекаясь по венам, подобно жидкому золоту. – Hobrenkus ābrus. Mērī mērior gīmēdenon Sīkudys avy teptis? Mērior udlinon? – Ладонь его вновь нашла ее руку, пальцы лениво прошлись по запястью, ощупывая узор вен. Он утверждал, даже не думая уговаривать ее: – Vasīr galliē ōñapot aōho puñilo zaldrīzo grōvavot Izulo ampā Perzoti elēna ryptā, yn dōrior mirrior qumblior nagessiarzon septon ȳdrassis se dōrior albior zāeres jehikis kesīr Sīkudys ilusy daor… Проклятье. Рейллис знала, что должна была возразить, но губы у нее словно онемели. Всем, что она могла сделать, было продолжать смотреть на застывший лик Отца, послушно выискивая изъяны в вытесанной маске. Пусть принц выскажется, пусть болтает, сколько ему угодно, он ужасно любил болтать… она и половины смысла не могла вычленить из всего сказанного Эймондом, не хотела стараться внять ему, ведь никогда он не был прав настолько, насколько правым себя обыкновенно полагал. Его пламя оставляло ее исходить страшным животным голодом, а в словах и мировоззрении… Что же, они никогда не сходились в риторике. – …skoro syt aō, zaldrīzo ānogus, jaehossa sētetis syt pirto lyko jovēnno bodē onduragon luoti dohaeragon bēvilza? – Эймонд коротко рассмеялся, а его ладонь аккуратно скользила по ее предплечьям, гладя едва не сочувствующе, как сочувствовали блаженным дурачкам или несмышленым детям. – Skoros īlo bē gīmisi, Rhaellȳs? Skoros kesa dōrenka Kepa īlvro ānogro bē gīmis? Skoros Muña Nuttys hen toliot zaldrīzāeksȳti irūdaks luo bē rhovagon kostis?.. Он заправил за ее ухо выбившуюся прядь. Движение даже было нежным, но в нем сквозили жесткость с нетерпением. Прежде чем Рейллис успела отодвинуться, принц притянул ее к себе за талию коротким и быстрым рывком, наклонился еще ближе: его губы касались ее уха, и, чувствуя побежавшие с новой силой мурашки, она бы с радостью оглохла. – Izūgā? – в голосе Эймонда звучал налет разочарования. – Drīvose kesī hiōrirossa izūgā? Pōjon qilōnarion, pōji qrīdropare, – саркастично выплюнул он, вызывая по спине у нее мурашки, – ondos? Uēpo septo vestriarja kīvia? Mittoti sētessiks līr iderennion? – пытал он. – Daor, dōrverdon. – Рейллис едва ли узнавала собственный, ломкий от неприятной правды, голос, сделавшийся совсем тонким. Стоило ей чуть повернуть голову, чтобы посмотреть на Эймонда прямо, как он, наклонившись на те дюймы, что разделяли их в росте, позволил своим губам задеть уголок ее губ. Случайность. Будь то его желанием, он мог бы поцеловать ее прямо сейчас, не спрашивая разрешения, как и во все разы до того. Дразнился, и только. – Sepār skorio syt hae vōskys līr mirros gaomi aōla mīvarrī? – Его голос превратился в бархатистый выдох, сопровождая бесконечные поучительные и пакостно-горделивые речи: – Kesys jaehossa Targārī buqisi. Va Maegroti Azantyri ozudligon pālettis kessyt Uēpoktio naejot obūljagon jaelilos daor. Pōjys pāsābaryssy kesro elēdrio rȳ hōzalbrosa īlōn, qrimbrōzvoso drakaryri, yn vaogrosa lentro iemnȳ idīnna iā naenābrazȳrana brōzisi… – Он снова посмотрел на нее, заглядывая из-за объемной косы ей в глаза, смешливо склоняя голову. – Yn pōnte pōjī dohaerirossa ijiōragon jaelā? Skorio syt avy buqis luoti ezīmos iderēbā? Yne vestrās, dārilaros, – искры в голосе загустели, – skoros, Sīkudo iderennion iā sīr hylā luor konir, ossȳngiarzȳtrī iksos? «Ao, ao, ao ossȳngiarzȳtrī iksō…». – Внутри нее росла жажда, и близко не стоявшая ни с благочестием, ни с молитвой, как раз та, что мучила всегда с тех пор, как они с Эймондом позволили себе открыться друг другу. Не то ли и считали жаром Четырнадцати Огней, не ее извечную, исправно мучившую душу похоть? – …skoro syt mirre sētessiarze Riñe, – летело ей, — sparo jaelagon yno bēvilza jentegon sytilībis? Какая жестокая, богохульная насмешка светилась на его лице! Рейллис сглотнула вязкий ком в горле, стараясь не попасться под осуждавший взгляд божественного воплощения невинности и девичьей чистоты, что глазами-изумрудами пробирало ее до костей. Таргариены-Завоеватели принесли с собой обычаи, которые слишком во многом противоречили устоям Вестероса, сложившимся за столетия, и особенно то касалось кровосмесительных браков, которые были обычным делом в Валирии, но считались грехом по учению Веры. Да, их прощали, согласившись с тем, что короли-валирийцы и правда стояли выше богов: Звездная септа во главе с верховным септоном смотрели на них сквозь пальцы, однако же простой народ все еще тихо, пока никто не слышал, плевался. – Skorȳso vasīr ezībro dārio syt vaogar issa, – произнесла Рейллис, растеряв первоначальное ехидство за длинными, утонувшими в эхе разговорами. Ее мало волновала вера, правда. Сейчас все мысли сосредотачивались в касаниях Эймонда, и для того, чтобы продолжать плавиться под ними, ощущать на себе обжигавшую страсть ее принца, она была готова принять веру хоть бы в Утонувшего бога железнорожденных или в то огненное божество, учившее борьбе света с тьмой, которое чтили многие в Эссосе… а если он хотел видеть ее рядом, возносившей молитвы канувшим в небытие богам Валирии, как их сумасшедший отец, она станет истово поклоняться Сиракс, Вхагар, Балериону, Мераксес или Тессарион… в отличие от некоторых одноглазых зануд, которые ночи проводили над книгами на высоком валирийском, Рейллис даже не могла бы вспомнить всех богов Четырнадцати Огней по именам! Эймонд вернул ее в действительность, прижав ко мрамору алтаря, где трепыхалась единственная свечка, зажженная ею, а рядом, глупо воткнутая, стояла нетронутая, какую Рейллис протянула ему сама, издеваясь. Резко он развернул ее к себе, удерживая за плечи так, что она чуть было не потеряла равновесие. Пальцы вжались в ее плечи, ненароком оглаживая и задевая выпиравшие ключицы, сильные, вынудившие подчиниться. – Īlo rȳ massitas se massis līr aō syt vaogar istas iotāpton daor, mandȳs. – Jaelāt līr rȳbāt, Aōhys albivys? – Он фыркнул, волком скалясь на дерзость, притянул ее к себе, накрывая ладонью затылок, запрокидывая голову Рейллис так, чтобы видеть ее лицо. – Qringaomios, quptys, – она возвращала себя в привычное ему, озорное, бесхитростное состояние, на которое принц давно уже не велся, – kōz, ojeñāzmōñe taoba lua iksā, raqnos ñuhos… Так будет безопаснее, будет проще и будет лучше. К тому же болтовня и ей, в конце концов, опостылела. – Sīlāvose, dārilaros. – Hen Sīkudī jaehoti kessyt va mōriot qringaomagon ozdakotā!.. – В чем же она была не права?! Одарив ее новым тлеющим смешком, Эймонд не отпускал ее затылка, пальцы скользнули ниже, вдоль шеи, кончики ласково врезались в чувствительную кожу. Свет из стрельчатых окон септы падал на его черты, заостряя еще пуще, подчеркивая высокие скулы, гордую линию переносицы, хищный изгиб губ, и розоватые и желтые блики на лице принца танцевали с бледными веснушками. Он ведь всего лишь хотел проводить ее обратно к лошади и к несчастному сиру Джайлсу, выдворить прочь из септы… но они, по дурной взращиваемой привычке, опять пропали, провалились. Тонкие губы Эймонда снова коснулись ее щеки, даже целомудренно в какой-то степени, двинулись ниже, к скуле, а затем к шее. Рейллис впилась зубами в собственную щеку, раздирая изнутри, она и шагу лишнего не хотела сделать. За ними холодными немыми свидетелями возвышались Кузнец и Воин, Старица смотрела с левой стороны, покачивая лампадой в руке, – фигуры, вырезанные в мертвом камне, испытывали их немым укором. Яркие витражи семи цветов радуги отбрасывали причудливые пляшущие тени, но лица божеств оставались неподвижными, из-за чего у Рейллис пропадало к ним всякое уважение и смывались остатки стыда и совести перед обещанной карой Всевышних. Колонны отбрасывали длинные тени, рассекавшие разноцветный свет, падавший в зал сквозь витражи, а в воздухе, помимо ладана и благовоний, витал запах крови. Наверное, почудилось: она чувствовала только дым, старое серное дыхание Вхагар, дух вечной мести и страсти, злобы, что гоняло по его черным венам его жестокое сердце. Ладонь его скользнула вверх по ее шее, задушив при этом Рейллис собственной бархоткой с сердцевидным аметистом, подбираясь к челюсти, – в помутнении, что Эймонд дарил ей, она наклонила голову так, как было нужно ему. Как бессловесно было приказано, как в поцелуе с царапаньем драконьих зубов. Пальцы другой руки сильнее сжали бедро Рейллис, заставляя ее чуть приподняться на цыпочках, почти что нагло садясь на алтарь с восковыми лужами… кто же будет после спасать ее платье? Словно тонкие языки огня отражались в иссиня-фиолетовом зрачке Эймонда, пусть оставленные кем-то ночью свечки потухли уже все. Он, мерзавец, смотрел на нее, будто она была единственным богом, которому он был готов поклоняться, выдавая себя за морем речей чуть-чуть честнее, и Рейллис ничего больше не нравилось так, как чувствовать на себе обожающий взгляд, который легко возникал у принца, рождаясь из иных: недовольных, обиженных или, наоборот, насмешливых и иногда издевательских. Любуясь, он по-хозяйски распускал руки, не смущаясь обстановке храма ни на медный грош. Долгожданное, за столь короткое время ставшее привычным и нужным, тепло растекалось по телу, напряжение превращалось в пламя, о котором он только что рассуждал, и Рейллис закрыла глаза, разве что теперь не для молитвы. Эймонд больше не ждал, нагло запуская руку за корсаж ее платья, чтобы сжать грудь и больно зажать между пальцами затвердевший тут же сосок, невинно, без угроз ее опасениям, незаметно для косых взоров септ и послушников, которые и глаза боялись поднять на принцессу и принца дома Таргариен, говоривших на языке давно мертвых демонов. – Aōhe prūmie pyghare hylan, ābrāzmus ñuhus, – прошептал Эймонд, опускаясь ниже, оставляя смазанные и случайные поцелуи на ее шее. – Hae zūgiarzȳ hontītsot gō ōhos. Jaehoti mazurnēbion olvī avy nārijoso botas, kaerys? – Daor, – выдохнула Рейллис, когда его губы требовательно настигли ее, – zirȳle jaehot brōziñare lȳ tolie hakossiarzy yne nārijoso botas… За лающим и злым смешком Эймонд много резче, чем позволяла им невесомость касаний, что была положена гостям дома Семерых богов, прижал Рейллис к себе вплотную, жестоко углубляя жадный и влажный поцелуй. Его рука дергано скользнула, и пальцы сомкнулись на ее затылке, запутались в тяжелом сплетении ее волос. Зубы прикусили кожу у самой линии ее челюсти, а затем он обжег это место новым горячим поцелуем, обновляя дрожь по ее спине. Рейллис ощущала холод мрамора сквозь ткань платья, но едва ли то замечала, когда Эймонд болезненно сжал ее бедро, скользнул ладонью вверх, бесцеремонно обводя линию талии, ребер, а затем снова накрыл ладонью ее грудь, сжимая так, что у нее перехватило дыхание. Красивое, хоть и удобное для полета на драконе платье, в данных обстоятельствах очень мешало. Ткань шуршала под движениями, а кожа доспеха на его груди характерно неприятно скрипела, когда ее руки легли поверх, сжимая и стягивая черные складки между пальцами. Она целовала его в ответ с жадностью и напряжением, что копилось слишком долго за всеми этими высокомерными речами, пленником которых Эймонд не по своей вине вечно становился, напористо, без всяких сил сдерживаться от взглядов, что исподлобья могли бросить служители Веры, тенями сновавшие за алтарями и вдоль стен. Воздух, тот его мизер, меж их телами стал вязким, горячим. Отвечал ее желаниям Эймонд так искушающе и подло, что с губ Рейллис сорвался бессовестный стон, поглощенный общим дыханием. Рейллис закинула голову, подставляя горло под его терзающие поцелуи, и своды Септы поплыли перед глазами, превращаясь в призрачное марево, где в радужном свете плясали пылинки. Семь ликов, застывшие в своем вековом безразличии, – да кто, воистину, они были такие, чтобы мешать? – Lykēzi, sȳrī, – шепот вызывал новую волну судорожной дрожи. – Aōhys pirtys jaehossa. Daorys pōnto hēdrȳ avy hen ñuhī ondoti dārligon aerikilza. Pōnto pykas. Ānogro dārilaros hae qubā ilībiot viliniot jenis, yn sīkudor jēdri ñuho barto bē jopaosy daor. Jēdraro Kepa yne qilōnos ynot vestros daor… skoros otāpā, – спрашивал принц в издевке, пока его ладонь мяла ее грудь, – ynot qrīdrāelos daor? – Qringaomios, – повторила Рейллис снова. Слабо, еле-еле добавив голоса шепоту. Его колено вклинилось между ее бедер, приподнимая подол и заставляя ее охнуть, в груди у Рейллис вскипело запоздалое возмущение, вызванное скорее привычкой отнекиваться и строить из себя непокоренную и неприкосновенную гордячку, чем искренним желанием прервать произвол принца-регента, давно уже имевшего на нее все права. – Dōrior harrenkor ilza. – Эймонд говорил вещи, от которых у любой благовоспитанной леди заныла бы совесть, откровенные, пакостные: – Kesȳ tubī hae dōro voktot ēdrutas līr avy obūlinna. Sīkudo dohaerirossi ojenitā, mirrȳr litsȳr septo ellannot jehākonon koristā, iā mērior Bōsor Qīzalbri aōt ēdas? – У Рейллис не хватило сил оскорбиться, не достало духа ни на одно: «Skorkydoso ozudlī?..», она была охвачена жаром, не сопротивлялась. – Tymptirītsos tolvȳn istas. Kesȳ bantī ynot jorepilā, pār elēni tessēlā. Rȳbā? Mandȳs? Воск свечи, что она зажгла в подложной молитве, капал, растекаясь лужицей на алтаре. Огонек, который помогал ей договориться или сделать вид, что принцесса дома Дракона договаривалась хоть о чем-то с богами андалов, позоря кровь и заветы их давно мертвых предков, общих предков-драконов, стыдливо потух. Спина ее выгнулась, и крик, заставлявший шею затечь в блаженном и покорном изломе стон уже рвался из самой глубины ее существа, пожалуй, его и стыдиться не стоило. Рейллис закрыла глаза. Если Семеро были настоящими, невыдуманными, если видели их, осуждали, пусть отвернутся, прикроют неживые очи… а на септонов, крыс в серых одеждах, драконам должно быть плевать.