ГЛАВА 6

Перед тем как проспать будильник, она проснулась в три часа ночи, потому что почувствовала страх. Она не могла понять от чего, глубоко задышала, но это едва ей помогло. Она часто задавала волнующие ее вопросы интернету и в этот раз тоже отправилась туда.  Чтение как монотонный процесс успокоило ее, но ничего толкового она там не нашла, кроме одного совета – выпишите все, что тревожило вас в течение дня. Зная, что ей нечего терять, она впервые в своей жизни села писать что-то, что никак не касалось работы. И получилось нечто такое:   Привет! Не знаю кто. Я сама? В письмах здороваются, не буду нарушать правил.  Я никогда не писала тексты для самой себя и самой себе. Даже в пятом классе, когда все вели дневники с замочками, я заполняла только анкеты в дневниках других девочек. Они читали, им нравились мои ответы. А я собирала их ответы, чувствуя себя журналисткой. Уже тогда.  Даже когда я подсознательно задумалась о том, чтобы сделать тексты своей профессией, я не писала сама себе. Не тренировалась вести дневниковые записи о своей жизни, не видела в этом особого смысла. Я даже никогда не хотела писать книги как многие журналисты. Я и читала другие книги, чтобы анализировать их для своих журналистских работ. А не потому, что хотела однажды хлопнуть дверью в редакции и уйти в поэты, а после написать бестселлер.  Я не писала ни строчки, если знала, что никто не ознакомится с моим текстом. Зачем писать текст, который никому не пригодится? Текст без читателя — это как человек без души.  А сейчас я задумалась.  Я писала сочинения в школе не со своим мнением. Изредка удавалось намекнуть на свое мнение вне методички. Я ужасно любила эссе по истории, которые задавал Сергей Дмитриевич. И не только потому что их задавал Сергей Дмитриевич. А потому что я смогла показать свое «я» и выразить свои «Да» или «нет».  В университете, из текстов, где можно заметить фигуру автора, я писала аналитику и репортажи, пряча себя за форматом и редакционными заданиями. Можно было от себя поиграться только со стилем, если повезет.  Про кусачи я молчу, хотя кажется их было больше, чем журналистики в моем обучении.  Попытки стать журналистом выгнали меня в копирайтинг, потому что все-таки мечты не могут жить даже в голове, когда у тебя нет денег.  И тут я окончательно потерялась.  Моими текстами никто не проникается, кроме поисковиков.  Программисты суют их на самое дно страниц, подальше от товаров. Их не читают люди. Даже я не могу на них смотреть.  Даже блоги на этих сайтах никто не читают. Я специально набиваю их ключевыми словами, чтобы люди бросались вон в каталог, по этим ссылкам. Говорят, благодаря этим статьям люди должны больше покупать товары.  Вроде как это соответствует моей жизненной позиции. Тому, зачем я пишу тексты. Они полезны другим людям. Они находят то, что ищут. Но какой толк от моей работы? Они полезны…  Полезны? На днях Анна-Луиза Дмитриевна (ее специально так зовут? Ее родители постебались?), заметив, что я два часа пишу статью про клинкерную плитку спросила меня: -Анюта? Зачем ты так долго пишешь этот текст? Это не на нобелевскую премию по литературе! Клиенту завтра сдавать сайт! А еще тексты должен успеть обработать поисковик..  Как же больно бьют те истины, которые ты, итак, знаешь, но не говоришь себе. Лена посмотрела на меня с каким-то сочувствием и принесла из вазы полусухую печеньку. Как только Анна-Луиза скрылась за своим столом, естественно. Офис с печеньками. Доброжелательный коллектив. Интересные задачи. Никакой задержки заработной платы. Некогда дожевать обед из контейнера. Токсичные коллеги. Мой восемьдесят пятый (или шестой) текст про кирпичи. Начальница кивает на свою перебинтованную ногу, когда я спрашиваю о переводе аванса… Я тут уже полгода. Я даже не знаю района, где я работаю. Я хотела исследовать тут все, сделать заметки об интересных местах. Отметила в гугл-карте всяких разных зданий. Хотела все увидеть, сфотографировать и описать. Придумать какой-то полезный лонгрид. Прислать редакциям. Однако я не видела ничего, что выходит за строгую линию пути до метро.  Я марширую по этому пути туда-сюда по будням и каждый день одинаково уставшая. И стоит мне только почувствовать, что может быть сегодня я не так устала и могу выйти за этот маршрут, чтобы оглядеться вокруг, расслабиться, посмотреть на город, который я люблю… так Анна-Луиза сразу же задерживает меня на работе. И на следующее утро у меня нет сил даже думать о чем-либо, кроме работы. Я всю жизнь мечтала исследовать город и рассказывать о своих открытиях другим. Я всегда мечтала, чтобы люди могли прочитать мой материал и захотели поднять голову вверх, чтобы обратить внимание на какие-то архитектурные детали. Пойти по новому маршруту. Свернуть во двор. Обернуться назад вместо того, чтобы спешить. Хотела дать им те знания, чтобы они почувствовали зарождение любви к этому городу. Заметили причины ее испытывать. Хотела писать такие материалы, как о жителях островка среди переплетения автострад на холме – о Пулковской обсерватории. Хотела, чтобы люди шли в Коломну, не обращая внимания на то, что туда не доезжает метро.  Многое, многое другое. Этот город невозможно исследовать до конца! А еще я мечтала путешествовать по Европе. В том числе по-своему же собственному городу. Я хотела снимать комнату на Петроградской, чтобы погрузиться в ее в чем-то минорный ритм.  Я всю жизнь могу быть туристом в Петербурге. Я чувствую туристический восторг каждый день. Вернее чувствовала, пока не попала сюда. Теперь во мне горит лишь чувство несправедливости, когда в очередной день мне нужно задержаться на работе допоздна.  Я хотела бы изучать архитектуру других городов, чтобы больше понять про архитектуру дома своего. Может быть, однажды получить еще одно образование. Историка? Культуролога? Искусствоведа? Или что-то вроде того.  А главное я хотела переехать жить в другой дом, я хотела жить взрослой жизнью. А не чувствовать себя ребенком. Но я не могу нормально откладывать деньги, потому что нам никогда не платят вовремя.  Для этого всего нужны деньги. Я пыталась балансировать, писать о любимом и зарабатывать деньги.  Я пыталась просто писать о любимом. Я пыталась просто зарабатывать деньги.  Сейчас я так сильно впутала себя в мрак из-за этой гонки, что пишу ради того, чтобы получать деньги. И не зарабатываю денег. У моих текстов нет ровно никакого смысла. У меня нет ровно никаких лишних денег. Я продолжаю жить с бабушкой.  Бабушка любит меня. Она не прогонит меня.  Но мне пора отрезать себя от детства. Хлестким движением ножниц-обстоятельств.  Я так зла на себя, так зла на свою контору, так зла на свои мечты, которые делают меня несчастной. Мечты привели меня в эту ловушку. Или я сама? Я не знаю, как мне быть.  Вижу фотографии своих одногруппниц и чувствую, как меня сжимает до размера пылинки и уносит вон. Они никогда не мечтали стать журналистками. И не стали. Но зато они стали хоть кем-то.  Мои проблемы ничтожны настолько, что над ними никто не будет даже смеяться, потому что не заметит их. После того наезда на меня Анны-Луизы я написала текст за пять минут, отправила ей. Она выкрикнула мне похвалу. Я отправилась в туалет и провела там половину обеденного перерыва.  Половину дня мне казалось, что мои руки пропахли канализацией. Клавиатура пропахла канализацией.  Сдавило затылок. Сдавило головной болью. Злостью.  В 20:30 я решительно подошла к столу Анны-Луизы и спросила: -Сегодня будет аванс? Она как-то небрежно и не слишком уверенно от меня отмахнулась, а шок отбросил меня к дверям офиса.  Я шла к метро так быстро, что не слышала даже музыки, лившейся из моих наушников.  Телефон сел на половине пути. Я не слышала даже тишину. Не слышала шум города, спешащего спать после работы. Дома бабушка сочувственно подвинула мне тарелку с остывшими блинами. -Ты утром забыла позавтракать. По правде, я похудела так, что даже бабушкины восклицания «ты такая худенькая!» были более чем справедливы и совсем меня не бесили. Сейчас три часа ночи и мне кажется, что утром я притворюсь больной и не пойду по своему привычному маршруту до работы.  Полгода назад мне было страшно представить, что я решу притвориться больной. Даже подумаю об этом. Не приду, когда в компании горят дедлайны и брошу все на Лену. Ненавижу эту Лену. Она такая покорная, как овца. И никогда не скажет им нет. Она зародила эту традицию задерживаться после работы. Она ли? Как же я устала. Как же я хочу все бросить! У меня нет никакого плана.  Всю жизнь я жила по строгому плану. Одиннадцать лет школы. Четыре года университета. Все строго по графику. Я думала, что это и есть правильный путь.  Сейчас нет никакого пути. Плана. И я не могу его придумать. А я ведь только вышла в это свободное плаванье. Мне так противно со своей былой самоуверенности. Когда я заканчивала университет, я была уверена, что все не может не сложиться по моему дурацкому плану.  Я видела себя великой журналисткой-урбанисткой. Петербурговедкой. Чуть ли не королевой местной журналистики. Мессией. Пропагандистской Петербурга. А сейчас я пишу восемьдесят шестой текст или какой там по счету текст про кирпичи и даже не могу накричать на начальницу, которая задерживает мне зарплату… Мне хочется, чтобы кто-то подсказал мне ответ, как мне быть. Мне кажется, что никто не проходил такой путь на целом свете, хотя это точно не так.  Наверное, я слишком самоуверенная и не очень умная, раз считаю, что именно я буду писать то, о чем я хочу.  Но даже если я никогда в жизни не напишу ни строчки о том, что я люблю, разве я не заслуживаю хотя бы вовремя получать свою зарплату? Свои жалкие гроши за свои такие же жалкие тексты, авторство которых я даже не хочу признавать. Нет, завтра я никуда не пойду. Точно. Решительно никуда. Мне плевать. Я их ненавижу. И желаю их вонючей конторе закрыться нахрен.  Один раз за эти полгода я действительно заболела. Так Лена половину дня писала мне одни и те же пожелания выздоровления. Хотя были выходные. В понедельник я вышла, не долечившись.  Отключу телефон, как только скажу, что больна. Хотя кого я обманываю… Завтра пятница. Как же я хочу три дня выходных. Я думала, что никогда не стану человеком, живущим от пятницы к пятнице. В итоге я стала тем, кем не хотела быть ни за что на свете. Что же мне делать, что же мне делать? За один день я это точно не решу.  Но постараюсь. Так жить больше нельзя, потому что это не жизнь.   Написав это, она уснула вновь, но проснулась замученной как никогда.