ГЛАВА 11

В том году лето заканчивалось, уже будучи осенью. Мягкий дневной свет освещал тонкий ковер светло-желтых листьев, которые, порхая, опускались на землю, под колеса проезжающих автомобилей. Покачиваясь под легкий ветер, березы шумели, пытаясь дотянутся ветвями до окон и пробудить еще спящих работяг собираться на работу. Аня проснулась раньше, чем должен был зазвонить будильник в какой-то странной тревоге, предвещавшей какую-то беду. Она стабильно будила ее последние несколько дней и даже пустырник не помогал ей спать подольше. Зато весь день потом она ходила вялая, словно таблетки намеренно начинали действовать позднее, чем нужно. В офисе ближе к осени начиналась какая-то стагнация, будто все компании потратили деньги на летние отпуска и не успели заработать новые на приобретение своих услуг. Потому весь офис был вынужден изображать деятельность куда интенсивнее, чем обычно. Однако ко второй половине дня все сдавались, и Аня замечала, как на мониторах коллег появлялись окошки с ютубом, онлайн-магазинами и другим типичным прокрастинаторским контентом.  С наступлением некалендарной осени жизнь в офисе замедлялась и даже начальство относилось к этому снисходительнее. У Ани пропало всякое желание покидать офис в обед, потому что ветер как-то не слишком дружелюбно постукивал по стеклам, намекая, что на улице он излупит ударами холода, промозглости и серости. И сегодняшний рабочий день обещал быть таким же. Настал вторник – день, который совсем не намекает на скорые выходные и даже на то, что они скоро настанут. Ступая холодными ступнями по липкому полу, Аня мысленно поставила себе задачу помыть вечером полы в квартире, направляясь на кухню. Чайник вскипел незамедлительно, и она залила им порцию кофе, обрадовавшись, что скоро этот невкусный порошок закончится и она с чистой совестью сможет купить кофе подороже.  Глотая слабо бодрящую жижу по механической привычке, Аня задумалась, чтобы приготовить на завтрак и не припомнив ничего подходящего задумалась заскочить за булочкой возле офиса. Было что-то уютное в поедании булочек перед еще выключенным монитором рабочего компьютера. А еще можно купить нормальный кофе. Или какао. Что захочется. Пожалуй, это утро могло бы стать не таким плохим, задумалась Аня, вспомнив еще то, что сегодня у кого-то из коллег должен быть день рождения. Чуть более яркий день. Значит можно купить только кофе или какао и сэкономить деньги. -Доброе утро! – Произнес Дима, заглянув на кухню.  -Привет. – Аня легко поцеловала его в щеку, когда он проходил мимо нее до холодильника. Он не проявил к ней никаких ответных тактильных нежностей, кроме легкого пожатия филейной части ее тела. Вытащив из холодильника две пачки творожка без сахара, кусок сыра и колбасы, он отрезал ломоть хлеба и направился к столу.  -У меня тут кое-какие новости, - произнес Дима, доев свой завтрак наполовину. Ане показалось, что был он при хорошем настроении, потому она ответным вопросом поинтересовалась, что же такого он хочет сообщить: -Я планирую переехать. В течение пары недель. -Куда? – Спросила Аня, стараясь настроить свой тембр как можно на более ровную волну. Однако голос ее дрогнул и это было похоже на барахлящие радиоволны, на которых диктор странным тоном вещал новости дня, перебивая фоновые шумы. -В Москву. – сказал он будничным тоном, встав с места. – Работа.  -Переехать? Именно переехать? -Да. – прибавил он все-также буднично.  Аня почувствовала, как ее голова, усиленно пытаясь подобрать слова, полностью потеряла контроль над ситуацией. И как она не пыталась сдержать слезы, сделать этого она не смогла. Сжав губы, она застыла на месте, побледнев, как гипсовое изваяние. Она так часто задышала, словно ей не хватало воздуха, однако его сочилось из открытой форточки достаточно. Воздух пах смолой, прошедшим дождем и влагой. И запахом спаленной яичницы из соседней квартиры.  -Ты расстроена? – Спросил Дима. Ей показалось, что прошла целая вечность, с той поры, как Дима произнес следующую реплику после своей предыдущей. И она не стала врать: -Д… д-да.  – на большее ей просто не хватило воздуха.  Он встал из-за стола, и Аня встала с места, надеясь, что он предложит некое решение, которое успокоит ее, докажет ей то, что она была для него тем, кем она хотела. Или обвинит в эгоизме. И скандал позволит ей разбить ту хрупкую колбу собственных эмоций, которые она не могла высвободить из заточения в самой себе уже долгие месяцы. Он смыл свою тарелку своей струей воды, поставил на сушилку и произнес так, словно он помешал ей пройти мимо него: -Извини. Она не видела, посмотрел ли он на нее или нет, потому что ее глаза затуманили слезы. Дверь ударилась по косяку, захлопнувшись за ним. И этот звук с болью отпечатался в ее памяти навсегда.  Она стояла у стола на кухни ровно до того момента, как он не вышел из квартиры попрощавшись. И звук закрывшегося замка пробудил ее. Вытерев с глаз слезы, она взяла в руки смартфон и набросала сообщение начальнику: -Привет, извини, я заболела. Можно мне взять выходной? Я отработаю в любой из следующих выходных дней. Очень плохо себя чувствую. И не дожидаясь ответа она залезла на стул, чтобы достать до крышки шкафа в своей комнате и вытащить оттуда запылившийся дорожный чемодан. Спешно побросав туда все свои попавшиеся вещи, выпотрошив свой шкафчик, даже не задумываясь о том, чтобы сложить их ровно, она бросилась рыться в карманах всех висевших на вешалках нарядах, чтобы найти ключ от квартиры своей бабушки. Вспомнив, что скорее всего она вовсе не брала, она захлопнула чемодан. Свою постель она сложила в диван так, словно вечером она собиралась лечь спать на это же место. Покрутившись на месте, она рухнула на стул, одиноко стоявший у шкафа, закрыв ладонями глаза. Она просидела так минут пятнадцать, надеясь, что зазвонит телефон, придет сообщение или заскрипит половица. Но тишина была столь оглушающей, что она не могла перестать беззвучно заливаться слезами.  Она прошла в комнату Димы, где была аккуратно застелена кровать, а стул придвинут к рабочему столу. На его спинке лежала домашняя футболка, пахнувшая его телом и парфюмом. Она натянула ее на себя, поверх своей одежды и легла на кровать, прижавшись к стене. От ее телодвижений простынь смялась и намокла. Она не могла даже раздумывать над произошедшей ситуацией, кроме как крутить в голове варианты ее разрешения, не осознавая толком, что они не произойдут. А запах, который внушал ей только оптимизм и воскрешал воспоминание, работал как обезболивающее для тех симптомов, которые было опасно глушить и нужно было пережить такими, какие они есть. И вдруг внезапно, словно ее разбудили, в ее голове пронеслась мысль, что она потеряла много месяцев своей жизни. Отдала свои первые отношения безвозвратно и навсегда. Подарила свои чувства и свое тело зря. Это чувство не заглушило ее рыдания, но стало именно тем симптомом, который нельзя заглушать, чтобы понимать, как на самом деле обстоит ситуация.  Катализатором изменяющих действий. Возможно, в другой ситуации, она бы не стала так делать, но она стянула с себя Димину футболку, бережно сложив ее рядом с собой, достала ящика его письменного стола ручку и тетрадный лист. И набросала короткий текст:   Привет. Я уверена, что тебе все равно, но я не могу промолчать. Мне очень больно, что ты уезжаешь. А еще больнее оттого, что ты так небрежно сообщаешь мне об этом. Я знаю, что ты не обязан посвящать меня в свои планы, что ты не хочешь иметь токсичных отношений и ничего мне не должен. Но я не могу молчать об этом. Я поняла, что молчание и попытки внести в это все рациональность грызли меня все эти месяцы. Я так не могу.  Я понимаю, что это все – финал наших отношений. Хотя мне почему-то совсем не кажется, что ты считал, что мы вместе. Хочу сказать тебе спасибо за время, проведенное вместе. Ты чудесный человек, каких не было в моем окружении. Я за многое могу тебя поблагодарить. И буду очень скучать. Я бы хотела во многом признаться тебе, но не хочу ставить тебя в неловкое положение, смущать или вызывать какой-то негатив по отношению к себе. Я знаю, что ты не ответишь мне тем же. Потому позволю оставить эту тайну со мной. Уверена, что ты, итак, знаешь.  Пожалуйста, не думай, прочитав о том, какая я дура, идиотка, неэкологичная и нерациональная и зря трачу твое время.  Прощай. И удачи в новом городе. Я знаю, что у тебя все получится. Постскриптум: это – деньги за следующий месяц оплаты моей части квартиры. Ключи я оставлю в почтовом ящике. Я уезжаю обратно домой.    Ей ужасно хотелось забрать собой футболку, лежавшую рядом с ней, пахнувшее и вызывавшую в ней чувства как живой организм. Сделав над собой усилие, чтобы не переписать все в более вежливом тоне, она положила на нее записку, завернув в нее купюры, убрала назад ручку и прикрыла дверь, забирая собой чемодан, не думая о том, как у нее горят щеки. Не проверяя свою комнату на предмет оставленных вещей, она с фатализмом подумала, что если она что-то и забыла, то значит так оно и должно быть, Аня закрыла дверь квартиры и бросилась вон, бросив ключи в почтовый ящик. Таксист приехал быстро, но она не стала просить его помочь с чемоданом или сделать потише попосовый реп из приемника. Не понимая ни одного произносимого слова, она беззвучно рыдала, уставившись в окно. Мимо нее проносились дома, которые она за это короткое лето не единожды фиксировала своей камерой. Места, где она начинала свою взрослую жизнь, исчезали смазанным пятном из-за слез, которые неустанно текли из ее глаз. И ни один дом не вызвал у нее таких сильных эмоций, как воспоминания, заложенные ей в кирпичи этих однообразных хрущевок. Пока Аня ехала в такси, а путь ее занял около часа (все же будний день, час пик и пробки), она не могла решить, стоит ли предупреждать бабушку. И только оказавшись возле родных дверей на Чернышевской со своим чемоданом, она поняла, что о приходе домой не предупреждают и набрала в домофон двузначный номер их квартиры.  -Это я. – Как только противная трель замолкла. Бабушка, не переспрашивая, быстро нажала кнопку открытия и с сигнальным пиликаньем Аня прошла в холодную парадную. С верхнего этажа раздался ритмичный грохот. Аня поняла – бабушка спешила к ней по лестнице, интуитивно поняв, что она идет не с пустыми руками. И когда она увидела женщину, заменившую ей мать перед собой, она разрыдалась пуще прежнего, задрожав, как побитая, а та молча положила ей руки на плечи, взяла чемодан и отвела наверх, к теплу, которого ей так не хватало. А она поняла это лишь тогда, когда шершавые руки бабушки овили ее худую шею.