четвёртая глава

«сначала всё будет круто, и, возможно, я напишу для тебя песню,

мы сходим на пляж, на скейт-парк, и я покажу тебе валенсию

а потом, после десятого поцелуя, я снова надену очки и увижу,

что ты глупый, токсичный и что я тебя ненавижу»

©zhanulka «глупый, токсичный, я тебя ненавижу«

      — А я же тебе говорила, что он катит к тебе свои шары! — крикнула Рита, но её голос потонул в густой басовой пульсации, разрывающая динамики.       Яся молча прокручивала в ладонях прохладную бутылку вишнёвого «Гаража», словно ища в её стеклянной глади ответа. В глубине души она понимала: отрицать свои чувства к Кисе — верх глупости. Но признаться себе, а уж тем более вслух, было равносильно подписанию смертного приговора всему, что между ними есть. Мысль о том, чтобы разрушить трёхлетнию дружбу сиюминутной, пусть и всепоглощающей, влюблённостью, повергала в ужас. Она не хотела стать очередной куклой в коллекции Вани — той, с которой переспят, поиграют и забудут в пыльном углу. Лучше уж наглухо закрыть ящик Пандоры, из которого, стоит лишь приоткрыть крышку, выползут и наивные надежды, и низменные страхи, и неминуемое горькое разочарование.       Гораздо проще было делать вид, что ничего нет. Просто игнорировать, даже если их дружба в последнее время больше напоминала созависимые отношения: то они ссорились до хрипоты из-за пустяков, то мирились с истеричным смехом, то снова погружались в ледяное молчание.       — Да ничего он не катит! — почти выкрикнула Яся, нервно отмахиваясь от подруги и делая большой глоток. Кисловато-горькое послевкусие обожгло горло. Верить в то, что Ваня может видеть в ней нечто большее, чем просто подругу, было страшно. Поверить в это — значит позволить тлеющей в самых потаённых уголках души надежде пустить корни, которые вывернут всю её наизнанку.       Её взгляд устремился на танцпол, где в клубах сизого дыма и под стробоскопы мелькающих лучей месилось тело из десятков силуэтов. Пьяные, раскрасневшиеся подростки, утратившие связь с реальностью, двигались каждый в своём ритме, но при этом сливались в единый, пульсирующий организм. Где-то там, в самой гуще, должен был быть и Киса, обнимая за талию какую-нибудь раскованную блондинку в блёстках. От одной этой мысли внутри всё неприятно сжалось — то ли от едкой ревности, то ли от щемящего отвращения к самой себе и этой ситуации.       — Рит, не неси ерунды, — уже тише, с фальшивой усталостью в голосе, добавила она. — Мы просто друзья. И всё.       Скрывать что-либо от Риты было делом абсолютно безнадёжным. Архипова обладала поразительной проницательностью, а когда дело касалось Яси, будто читала её, как открытую книгу с крупным шрифтом. За десять лет дружбы она выучила наизусть все её повадки и знала, что у Нечаевой предательски краснеют мочки ушей, когда она врет. Прямо как сейчас. От этого осознания на душе становилось ещё паршивее. Признать правоту Риты значило обрушить хлипкую плотину своих защитных механизмов, и делать этого Яся не хотела категорически.       — Твоя правда, — фыркнула Рита, великодушно поднимая руки в знак капитуляции. Но лишь на мгновение — уже в следующий миг в её глазах заплясал тот самый хитрый чёртик, который всё понимал и тут же выдавал её с головой. Яся знала с точностью до секунды: Архипова просто отложила эту тему на потом, выжидая тот самый момент, когда Нечаева сама сдастся, опустит голову и выложит всё признанием. — Пожалею тебя на этот раз, — смягчилась Рита, и в её голосе прозвучала почти что монаршая милость.       — Спасибо за одолжение, Ваше Величество, — с лёгкой усмешкой парировала Яся, нарочито картинно приседая в шуточном реверансе. Пальцы её привычным жестом подхватили и отогнули грубые края чёрной джинсовой юбки, которую Рита чуть ли не силой заставила надеть, доказывая подруге, что такие «охуенные ножки» грех прятать. Впрочем, так считала Только Рита.       Да, юбка сама по себе могла быть прекрасной. Но на Ясе любая одежда предательски меняла свой смысл. Она становилась не украшением, а доказательством. Уликой её неидеальности. Обычно такие примерки заканчивались слезами, глухой истерикой перед зеркалом и окончательным вердиктом, выдохнутым со всхлипами в подушку: «Никуда не иду». Она слышала комплименты — от Риты, от родителей, от братьев и Кисы, — но они отскакивали от неё, как попрыгунчик. В голове настойчиво, в такт пульсу, стучало одно-единственное слово: «недостаточно».       Недостаточно красива, недостаточно умна, ндостаточно интересна, ндостаточно ответственна, ндостаточно искренна — все эти обвинительные пункты сплетались в тугой, тяжёлый узел, который давил на солнечное сплетение, и на его развязке было выжжено клеймо: «Никакая». От самой себя её тошнило. Физически, до спазм в горле. Возникало дикое, животное желание сбежать, исчезнуть, стереть себя, как ошибочно написанное слово. Эта ненависть жила в ней всегда, тихая и неизлечимая, становясь лишь частью её дыхания.       — Драка! — пронесся над гулкой толпой чей-то радостный, развязный возглас.       Музыка приглушенно захрипела, и этого внезапного провала в громкости хватило, чтобы привлечь всеобщее внимание. Рита, мгновенно оживившись, рванула вперёд, увлекая за собой Ясю прямиком в эпицентр событий. Она энергично расталкивала зевак, уже сомкнувшихся плотным кольцом вокруг дерущихся. Воздух гудел от возбуждённых голосов: кто-то подбадривал, кто-то с азартом делал ставки, кто-то просто снимал на телефон, но разнять никто не пытался — боялись попасть под горячую руку. Нечаева с отвращением скривила губы при виде этой картины. Ну, конечно. Киса. Как всегда.       Его кулаки с окровавленными костяшками методично, с мерзким прихлюпывающим звуком, врезались в лицо рыжего парнишки. Тот уже почти не сопротивлялся, лишь беспомощно закрывался руками — слишком очевидна была его бесполезность. Внутри Яси всё оборвалось и похолодело от ужаса. Да, она видела Кису злым, но… до такой степени — никогда. Это было что-то первобытное, животное, лишённое намёка на человечность. Ваня оказался полностью оторван от реальности. Он не видел толпы, не слышал её воя, всё его существо было сужено до одной точки — изуродованного лица оппонента. Убить его Кислову помешал Гена, который вклинился между ними и, обхватив друга сзади, оттащил от уже почти бесчувственного тела. Но даже в железной хватке Киса не унимался: он глухо рычал, извивался, пытаясь вырваться, его глаза были застила безумием.       — Успокойся, мудила! — рявкнул на него Зуев, коротко и мощно ударяя его кулаком в солнечное сплетение. Воздух с силой вырвался из Ваниных легких, рычание оборвалось, сменившись прерывистым сипением. На миг в его взгляде мелькнуло недоумение, будто он только начал возвращаться в настоящее. — Убьёшь же человека!       Зрелище окончилось, и толпа, лишённая продолжения, нехотя и медленно расходилась, точно из кинотеатра после неудачного финала. Смысл задерживаться исчез — кровь уже пролилась, и главная драма осталась за кулисами. Из динамиков вновь взвыла искажённая гитарами музыка, рвущая уши и воздух, пытаясь заглушить то, что только что произошло.       Рыжий хрипит, прижимая к окровавленному носу руку. Алые струйки уже запекались на его губах и подбородке. С пола его подняли друзья, их руки под мышки были и опорой, и укором одновременно. Он что-то хрипло выругался себе под нос, сплёвывая на запылённый пол розоватую слюну.       Яся наблюдала за этим со стороны, и её внезапно охватило незнакомое, леденящее чувство. К горлу подкатил тошнотворный комок, а в груди стало пусто и холодно. Это было не знакомое раздражение на его выходки и не мимолётная злость. Это было отвращение. В её сознании никак не могли сопоставиться два образа: тот весёлый, бесшабашный друг, с которым они смеялись до слёз, и этот окровавленный, одичалый человек с пустым взглядом. Да, Киса всегда был задирой и не раз лез в драки, но прежде это были стремительные, почти спортивные стычки, где и сам Ваня успевал дать сдачи, после чего оба, ругаясь и смеясь, шли заливать синяки. Но сейчас... сейчас было что-то иное, что-то грязное и беспощадное, от чего свело живот и захотелось отвернуться.

ೀ˖๑⋆

      Оставаться здесь не было ни малейшего желания. Воздух был спёртым и густым, пропитанным потом, табаком и громыхающей музыкой, которая не заглушала, а лишь подчёркивала общий хаос. От того цирка, что устроил Кислов, остался неприятный осадок. Яся, не проронив ни слова в сторону Риты, молча устремилась к выходу, протискиваясь сквозь толпу. Каждое случайное прикосновение к чужим локтям и спинам отзывалось нервной дрожью. Единственным непреодолимым желанием была тишина и возможность по-настоящему расслабиться после этого дня, который требовалось завершить не под заезженные пластинки, не среди чужих улыбок и навязчивых взглядов, а в полном уединении.       Бананaльно? Возможно.       Но Нечаевой хотелось укутаться в старое шерстяное одеяло, свернуться под ним калачиком, как в коконе, и выпасть из реальности часов так до тринадцати. Или, на худой конец, просто вдохнуть полной грудью воздух, не отравленный духотой советской квартирки. Оглушительная музыка у порога стала приглушённым, отдалённым гулом. Её окончательно поглотили обшарпанные стены подъезда, испещрённые похабными словами и потухшими надеждами.       Дорога до дома была незаметной — особенности маленьких городков. Обойти весь Коктебель можно не более, чем за два часа. По этой же причине здесь не развит внутригородской транспорт — максимум такси или автобус из Феодосии.       Квартира встретила Ясю звенящей, непривычной тишиной. Учтя прошлые промахи, на этот раз она закрыла дверь с особой осторожностью — не дай Бог снова оглушительно захлопнется. Обувь, швырнутая в угол, утонула в глубоких сумерках прихожей, где зрение скорее угадывало, чем различало очертания. Пальто почти слилось с темнотой, поэтому Нечаева снова промахнулась мимо вешалки — но всё это были сущие пустяки, не стоящие внимания. Главным была эта гнетущая, непривычная тишина. Обычно квартира оглашалась топотом двойняшек, крушивших все на своем пути, и взволнованными возгласами матери. Сейчас же, прислушиваясь к безмолвию, Яся на цыпочках прокралась к комнате, и на ее губах невольно расцвела улыбка при виде спящих братьев.       Их общая комната, вопреки обилию вещей, казалась удивительно просторной, чётко поделенной на два контрастных мира.       Ясина половина была ее личной вселенной. Она была заставлена этажерками с книгами и опутана гирляндами, чей мягкий свет отбрасывал причудливые тени на стены. У окна стоял письменный стол, утопающий под ворохом книг — от изящных сборников Пушкина до замысловатых миров Мураками — и грудой кружек с недопитым кофе. Односпальная кровать, с детства хранившая верность свите из плюшевых зверей, была кое-как накрыта пушистым пледом, который Карина Николаевна в шутку называла «барашком». У изголовья, с правой стороны, притулилась тумбочка с зеркалом в резной раме, а рядом расположилось кресло-мешок. Неподалёку от тумбы стоял картонный Глеб Самойлов, распечатанный во времена, когда Нечаева словила гиперфиксацию на «Агате Кристи». Слева же, рядом со шкафом, стоял главный артефакт детства — самодельный шалаш. Его каркас, собранный из старых лыжных палок, был накрыт плотным пледом с вышитыми звездами, а внутри горами навалены мягкие подушки. Сейчас там, свернувшись калачиком, посапывал Бегемот, но для Яси это была по-прежнему её крепость — место, где в детстве она пряталась от обид, а теперь могла укрыться от всего мира в минуты грусти.       Вторая же половина комнаты напоминала оживленный полигон сразу после масштабного сражения. Пол был щедро усыпан островками из деталей «Лего», брошенными машинками, роботами, яркими обложками комиксов и забытыми фломастерами. Доминировала над этим хаосом громоздкая двухъярусная кровать. На верхнем ярусе, раскинувшись звездой, сопел Марк, а снизу, укрывшись с головой одеялом, доносилось ровное дыхание Макара.       Не удосужившись переодеться — лишь наспех скинув свитер, — Яся упала лицом в подушку. Прохладная наволочка приятно пахла лавандой, но тело ныло и ломилось от усталости. Вопреки измождению, мозг, взбудораженный алкоголем и впечатлениями, напрочь отказывался отключаться. Мысли навязчиво возвращались к одному и тому же, снова и снова прокручивая моменты, связанные с Кисой. От этого ком подкатывал к горлу, и хотелось взвыть. Он будто въелся в самую подкорку, и никак его было оттуда вытравить. Яся жмурится и закутывается в плед ещё сильнее, по-детски надеясь, что если сделать это достаточно плотно, навязчивые мысли уйдут сами. Эти эмоциональные качели давно стали неотъемлемой частью их странной дружбы.       К этому, казалось, стоило привыкнуть. Ваня на следующий день всегда делал вид, что ничего не было. Яся же молча принимала это как должное, потому что терять из жизни человека из-за обиды ей не хотелось. За свою привязанность к нему Нечаева себя тысячу раз корила. Отпускать людей ей всегда было невыносимо трудно, а Кису — тем более. Все попытки возмутиться застревали у Яси в горле комом. Она снова и снова не могла собраться с духом и настоять на извинениях. Вместо этого ей оставалось лишь смириться и с вздохом простить его. Ваня, удивительно, человек неглупый, отлично это видел и с удовольствием пользовался своей привилегией. Яся с ужасом ловила себя на мысли, что ничем не лучше тех его «однаразок», к которым Нечаева питала лишь жгучую ревность и острое презрение. Она из последних сил сдерживала порыв написать ему — узнать, жив ли ещё этот идиот. Но гордость, вернее, её жалкие остатки, не позволяли ей опуститься до этого.       Было до смешного нелепо. Киса неизменно поступал как законченный негодяй, а Яся не просто закрывала на это глаза — она сама себя убеждала его оправдывать. Эта дружба превратилась в самую настоящую зависимость. Отказаться от неё — нужна была воля, которой у неё не находилось, а «ломка» выбивала из колеи. Ей требовалась ежедневная доза — его дурацких шуток, отвратительного флирта, даже просто его молчаливого присутствия рядом. Её тянуло к нему с мучительной силой, и это чувство вызывало в ней острую неприязнь к самой себе. Влюблённость сковывала по рукам и ногам, парализуя всё вокруг. На уроках взгляд её неотрывно блуждал по контуру его профиля, а потом его черты, из-за скуки, возникали в скетчбуке или на полях тетради. Эта предружба действовала на нервы.       Они только друзья. Но разве друзья целуются в пьяном угаре, а на утро прячут глаза и делают вид, что ничего не было? Они друзья. Но что за дружба, в которой сжимается сердце от ревности при виде его новой спутницы? Они друзья. Только вот вряд ли обычная дружба измеряется бессонными ночами у телефона, когда Яся, вновь измученная бессонницей, звонит ему.