47 . Ветер перемен

      Прошло шесть недель с того дня, как Ева открыла глаза. Она уже могла сидеть, опираясь на подушки, и держать ложку, хотя рука все еще дрожала. Но мир за стенами подлодки оставался для нее абстракцией, смутным воспоминанием.              Для нее тот мир, где были пираты, Дьявольские плоды и война, казался причудливой фантазией, порожденной лихорадочным мозгом. Реальностью же было долгое, монотонное существование в мире грез, где время текло иначе.              Ло наблюдал за ней. Видел, как она иногда замирает, глядя в стену, и в ее глазах читается недоумение и легкая отстраненность, будто она все еще пытается сориентироваться в собственной жизни. Он понимал, что ей нужен якорь. Не просто физическое восстановление, а связь с настоящим.              Вечер был тихим и ясным. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в оранжевые и лиловые тона.              — Пойдем, — сказал Ло, подходя к ней — Прогуляемся.              Она посмотрела на него с удивлением. — На… палубу? — выговорила она медленно, будто проверяя звучание этого слова.              — На палубу, — подтвердил он.              Он помог ей встать. Ноги подкосились, но он был наготове, крепко держа ее под руку. Они двигались медленно, ковыляя по коридорам субмарины. Ева с любопытством смотрела на металлические стены, на мигающие лампочки. Все это казалось и знакомым, и чужим одновременно — как декорации из забытого спектакля.              Люк открылся с тихим шипением. Их встретил соленый, свежий ветер, напоенный запахом моря, свободы и далеких островов.              Ева замерла на месте, ее глаза широко раскрылись. Она судорожно, жадно вдохнула полной грудью, и ее тело содрогнулось от этого простого, но такого мощного ощущения.              — Осторожно, — предупредил Ло, но она уже сделала шаг вперед, опираясь на его руку.              Вечернее солнце ласкало ее кожу теплыми лучами. Легкий бриз играл ее рыжеватыми прядями, заставляя их развиваться. Она подняла лицо к небу, к уходящему светилу, и закрыла глаза, полностью отдаваясь ощущениям.              Она слышала крики чаек, чувствовала легкую дрожь палубы под ногами от работающих двигателей, вкушала соленые капли на губах. Это было настоящим. Более реальным, чем все те долгие годы во сне.              — Как… давно… — прошептала она, и голос ее сорвался.              Она смотрела на бескрайний океан, на огненную дорожку, которую солнце прокладывало по воде, и в ее душе что-то щелкнуло. Стены выдуманного мира рухнули, не выдержав напора этой настоящей, осязаемой красоты.              Она стояла, держась за руку Трафальгара, и просто дышала. Каждый вдох был глотком жизни, возвращением в тот мир, который она почти позабыла. И хотя воспоминания были обрывочными и путанными, она теперь знала — это ее настоящее. Здесь и сейчас.              Ло молчал, давая ей время. Он видел, как напряжение покидает ее плечи, а на лице появляется не просто умиротворение, а глубокое, безмолвное смирение.              Тишину на палубе нарушал только плеск волн о корпус субмарины и далекие крики чаек. Последний край солнца уже почти скрылся в воде, окрашивая все в глубокие синие и фиолетовые тона.              — Всё это казалось сном… — тихо произнесла Ева, её голос почти потерялся в морском бризе.              Ло повернулся к ней, его тёмные глаза внимательны.              — Сном? Всё это?              Она медленно покачала головой, не отрывая взгляда от горизонта.              — И да, и нет. Этот мир… такой чудной по сравнению с…              — По сравнению с чем? — мягко подтолкнул он её, чувствуя, как её рука слегка дрожит в его.              — Я думала, что умерла… — выдохнула она, и голос её сорвался.              Ло не торопил её, лишь слегка сжал её ладонь, давая понять, что он здесь, что он слушает.              — Я думала, что умерла там… во сне… Я думала, что реальность — там. — Она замолчала, подбирая слова, пытаясь облечь в них невыразимое. — Столько лет провести во сне и потом проснуться… Это странно…              — Лет? — переспросил Ло, и в его обычно бесстрастном голосе прозвучала лёгкая тревога.              — Угу… Тридцать шесть лет, — прошептала она, и это прозвучало как приговор. — Я проживала жизнь с самого начала. Не свою… Как мне кажется, жизнь Нивы…              Она произнесла это имя, и воздух вокруг словно сгустился. Ло замер, понимая.              — Она ведь… — начал он.              — Да… — Ева перебила его, голос её стал прерывистым. — Она пожертвовала собой ради меня… ради Эйса… опять…              — Опять? — тихо спросил Ло, хотя уже догадывался.              — В том сне, или же прошлом, не знаю… — слёзы наконец потекли по её щекам, оставляя солёные дорожки. Она даже не пыталась их смахнуть. — Она сделала нечто похожее… Как будто бы история повторяется… только роли поменялись…              Она замолкла, смотря, как последняя полоска света угасает на горизонте, словно забирая с собой остатки того выдуманного мира.              Ло не говорил ничего. Он просто крепче сжал её руку и начал медленно, почти машинально, проводить большим пальцем по её костяшкам, по тонкой, прохладной коже. Это был жест утешения, который он, сам того не осознавая, повторял снова и снова все эти недели.              — Она… — голос Евы дрогнул, — …хотела, чтобы я жила. И там, и здесь. А я… я даже не знаю, где настоящее.              — Настоящее — здесь, — твёрдо, но без резкости сказал Ло. Его палец остановился на её запястье, чувствуя слабый, но настойчивый ритм её собственного сердца. — Ты дышишь. Ты чувствуешь ветер. Ты плачешь. Это и есть настоящее. Всё остальное — лишь тень.              Ева закрыла глаза, и слёзы текли ещё обильнее, но теперь в них была не только боль, но и облегчение. Она наклонилась и прислонилась лбом к его плечу, ища опоры. И он позволил ей это, продолжая держать её руку, якорь в бурном море её воспоминаний.              Солнце окончательно скрылось. Над ними зажглись первые, самые яркие звёзды. Новая ночь. Новое начало.              Ло заметил, как Ева поежилась от порыва холодного ветра. Ночь вступала в свои права.              — Пойдем внутрь, — сказал он, и его голос прозвучал тише, чем обычно. — Пора ужинать.              Они вернулись в каюту. Теплый свет лампы и знакомый запах корабля встретили их уютом. Ужинали молча. Ева сосредоточенно управлялась с ложкой, и на ее лице засияла слабая, но настоящая улыбка победы, когда она поставила пустую тарелку на стол — ни крошки не уронила.              И тут ее взгляд упал на листок в руках Ло. Бумага была потрепана по сгибам, зачитана до дыр. Она узнала его. Тот самый.              — Не надо, — тихо сказала она.              Ло поднял на нее глаза.              — Что?              — Ее память слилась с моей, — объяснила Ева, ее голос был ровным, но в нем звучала усталая грусть. — Я знаю, что там написано. И понимаю, что она чувствовала, когда писала.              Ло замер. Он сжал бумагу так, что костяшки пальцев побелели. Он ждал чего угодно — вопросов, слез, упреков. Но не этого спокойного, безропотного принятия. Он смотрел в ее зеленые глаза, и в них не было ни капли его собственной тревоги. Только тихая печаль и понимание. И ему вдруг стало до боли завидно. Он не смирился со смертью Кора-сана. Он все еще горел местью…              — А что ты знаешь о Дрес Розе? — спросил он резко, почти вызовом, проверяя границы ее воспоминаний. Проверяя, знает ли она то, что должна была знать Нива.              Ева нахмурилась, задумавшись.              — М-м-м… цветок? Не знаю… что это? — ее искреннее недоумение было очевидным.              Ло опустил глаза, разочарованный и в то же время облегченный.              — Ясно… Значит, не знаешь…              — Прости, — прошептала она, почувствовав его настроение.              — Ты не виновата, — отмахнулся он.              Она опустила взгляд, играя краем салфетки.              — Мне стали сниться сны. Этот мир вперемешку с тем… Я и тебя поначалу не узнала… Думала, что меня на органы муж решил продать, — она нервно, сдавленно рассмеялась, но в смехе не было веселья.              Ло удивленно поднял бровь.              — Муж? — затем его лицо прояснилось. — А… из сна… то есть прошлой жизни…              Они снова замолчали, каждый погруженный в свои мысли. Ло перебирал в уме детали своего плана против Донкихота Дофламинго. Теперь, когда Ева поправлялась, можно было действовать смелее, рискованнее.              Ева же думала о себе. О том, кто она теперь — та, что провела жизнь в чужой жизни, или та, что проснулась в теле с обрывками воспоминаний? Мир за стенами субмарины казался ей одновременно и знакомым, и чужим.              Тишина в каюте стала густой, насыщенной невысказанными мыслями. Ева сидела на краю койки, босые ноги качались над холодным металлическим полом. Мысли путались, но одна была ясной и навязчивой: спать одной было невозможно. Без братьев, она засыпала, обнимая подушку, но это не помогало.              Она вздохнула, сжимая край матраса пальцами.              — Можно… с тобой ну спать? — голос прозвучал тихо, почти детски-неуверенно.              Ло, погруженный в думы, резко поднял голову. Его взгляд выражал чистейшее непонимание.              — Что?              — Одной… одиноко… — она уткнулась взглядом в свои ступни, старательно шевеля пальцами ног, словно это было самым важным занятием на свете.              Он смотрел на нее несколько секунд, оценивая. Видел не кокетство, а искреннюю, почти животную потребность в безопасности. Врач в нем тут же проанализировал: тактильный контакт снижает уровень кортизола, способствует выработке окситоцина, положительно влияет на психосоматическое состояние пациента…              — Хорошо, — его собственный голос прозвучал для него немного удивленно. Он отложил карты, встал и присел на край своей собственной, более широкой койки, чтобы снять туфли.              Ева просияла и тут же юркнула под одеяло, прижавшись ближе к стене, и раскинула руки в немом приглашении.              — Нет, — его голос был твердым, но без раздражения.              — Нууууу… — она надула губы, но он уже лег на спину, запрокинув руки за голову и уставившись в потолок, давая понять, что дискуссия окончена.              Он чувствовал, как койка подрагивает, как она ползёт, подбирается ближе. Потом ее голова, пахшая морем после прогулки и чем-то своим, легким, опустилась ему на грудь. Волосы щекотали подбородок. Он тяжело вздохнул, изображая терпение, которого на самом деле и не требовалось.              Через минуту ее рука легла ему на ребра. Ладонь была маленькой, легкой и… удивительно теплой. Он замер, чувствуя это тепло сквозь тонкую ткань рубахи.              Вскоре ее дыхание стало ровным и глубоким. И тогда ее нога запрокинулась на его голени. Ло зло зыркнул на спящую, но та лишь безмятежно посапывала, уткнувшись носом в его грудь. Иногда ее брови хмурились, а губы складывались в гримаску, выдавая бурлящую работу подсознания.              И гнев его растаял. Он смотрел на ее спящее лицо, и в памяти всплыли образы из далекого прошлого: его младшая сестра Лами, которая точно так же хмурилась во сне, борясь с кошмарами, которые принесла им жизнь последних лет перед… Он машинально, почти неосознанно, провел рукой по волосам Евы, успокаивающим жестом.              Потом он потер переносицу, отгоняя призраков прошлого. Ностальгия была роскошью, которую он не мог себе позволить. Восстановление Евы было лишь первым шагом. Впереди его ждал Дофламинго. Впереди был сложный, опасный путь мести, для которого нужны были холодная голова и железная воля. А у него на груди сейчас мирно посапывал живой, хрупкий и очень теплый компромисс.