52 . Сон

      После того, как «Полярный Танг» покинул негостеприимный остров, наступила череда спокойных, почти идиллических дней. Субмарина мерно гудела, рассекая глубины, а жизнь на борту текла размеренно и предсказуемо.              Ева погрузилась в вязание. Белая пряжа, купленная Бепо, превращалась под её пальцами в тёплые, уютные вещи. Она связала ажурный кардиган для Икаку, который та носила поверх комбинезона, гордо выпячивая грудь. Связала несколько мягких подушек для кровати Бепо, чтобы ему было удобнее спать в своей каюте. Медведь был в восторге и чуть не расплакался от умиления.              Однажды она решилась связать подобие шапки Ло, но с козырьком, для солнца. Когда она вручила её капитану, то увидела в его глазах не привычную насмешку или безразличие, а что-то глубокое, похожее на грусть. Он молча взял шапку, повертел в руках и отдал обратно без комментариев. Этого было достаточно. В тот же вечер Ева распустила её, чтобы больше никогда не видеть этой тени на его лице.              Зато свитер, который она связала для себя, вызвал неожиданную реакцию. Как-то утром Ло вошёл в каюту в… её свитере. Он был ему маловат, обтягивал плечи и грудь, но капитан носил его с таким видом, будто это была самая обычная вещь в его гардеробе. Увидев её удивлённый взгляд, он лишь фыркнул и отвернулся, но Ева была готова поклясться, что краешки его ушей слегка покраснели. Не сказав ни слова, она тут же принялась вязать ему такой же, но большего размера, ориентируясь на его любимую толстовку. Икаку, узнав об этом, подкинула ей чёрной краски, и вместе они нанесли на грудь узнаваемый знак Пиратов Сердца — череп с перекрещенными костями на фоне сердца-бабочки. Когда они вручили готовый свитер Ло, он на секунду замер, а потом… улыбнулся. Коротко, едва заметно, но это была самая настоящая улыбка.              Ева и Икаку стали неразлучны. Они вместе обходили субмарину: Икаку с серьёзным видом проверяла показания приборов в моторном отсеке, простукивала клапаны и скрипуче вела записи в своём бортовом журнале, а Ева ходила рядом, и они болтали обо всём на свете. Ева рассказывала о братьях, о своих сложных, запутанных отношениях с Зоро, о жизни в команде Соломенной шляпы — по крайней мере, о том, что могла вспомнить. Эти разговоры помогали ей отделять свои настоящие воспоминания от призрачных отголосков прошлого Нивы. Память понемногу укладывалась по полочкам.              Иногда Ева заходила на камбуз к Клиону и Пингвину. К её собственному удивлению, кулинарные навыки не подвели её. Руки сами помнили движения, а нос безошибочно определял, каких специй не хватает в блюде. Она с удовольствием месила тесто, чистила овощи и даже учила Пингвина готовить фирменное блюдо Эйса — острое тушёное мясо по-аукционерски.              Но спокойствие не могло длиться вечно. Однажды ночью Ева проснулась с тихим, но пронзительным криком. Она села на кровати, вся дрожа, сжимая ладони, в которых ей мерещилась липкая, тёплая кровь.              Ло подскочил мгновенно, его рука уже лежала на рукояти «Кикоку». Он не спал, работая за столом.              — Что? — его голос был резким, но в нём читалась тревога.              Ева не могла говорить. Перед глазами стояли последние мгновения её прошлой жизни: тяжёлое, бездыханное тело сына на руках, стеклянный взгляд сестры… Кошмар был настолько реальным, что она до сих пор чувствовала вес этой утраты на своих руках.              Ло, не дожидаясь ответа, подошёл, присел перед ней на корточки и взял её за запястья, осторожно разжимая её пальцы.              — Дыши, — скомандовал он тихо, но твёрдо. — Это просто сон. Его нет здесь.              Он не отпускал её руки, пока её дрожь не начала понемногу стихать, а дыхание не выровнялось. За иллюминатором уже светало.              В тот день Ева не выходила из каюты. Мрачная тень накрыла её с головой. Она сидела на койке, обняв колени, и смотрела в одну точку.              Вечером Ло, закончив работу, положил перед ней на одеяло простой блокнот и карандаш.              — Начни записывать их, — сказал он. — Все сны, все воспоминания, которые приходят по ночам. Перенеси их из головы на бумагу. Так им будет меньше власти над тобой.              Ушастая молча взяла блокнот. Она не была уверена, что это поможет. Но доверие к его словам перевесило. Она открыла первую страницу и вывела дрожащей рукой: «Снился …». И понеслось. Слова, как кровь из раны, хлынули на бумагу, унося с собой часть боли.              Ева сидела за столом, окружённая морем исписанных листов. Она писала долго и упорно, выплёскивая на бумагу обрывки снов и воспоминаний, которые мучили её по ночам. Но чем больше она писала, тем яснее становилось — последовательность не сходится. Воспоминания были обрывистыми, путанными, как пазл, собранный не в той последовательности.              С досадным вздохом она начала вырывать страницы из блокнота, аккуратно раскладывая их на столе, пытаясь выстроить хронологию. Листок за листком перед ней разворачивалась трагическая история двух сестёр.              Лист первый: Детские воспоминания. Две маленькие девочки, неразлучные, всегда держащиеся за ручки. Нива — живая, неуёмная, вечно придумывающая новые игры. Ева — тихая, послушная, с радостью следующая за своей энергичной сестрой. Они были двумя половинками одного целого.              Лист второй: Ниву ругает мать. Голос громкий, раздражённый. «Почему не следила за сестрой?» Ева, вся в слезах, сидит на стуле, а мама обрабатывает ей содранную коленку. Нива стоит в дверном проёме, сжав кулаки, её глаза полны немой ярости на мать за то, что та кричит на неё из-за несчастного случая.              Лист третий: Ссора. Подростковая Нива кричит на мать, размахивая каким-то дневником. Мать в ярости вырывает его, рвёт листы и кричит что-то ужасное: «Почему ты не можешь быть как твоя старшая сестра? Ты — позор!» Слова, как ножи, впиваются в Ниву.              Лист четвёртый: День рождения. В доме гости, но Ева, с недоумением оглядывается: «А где Нива?» Мать пытается отвлечь её, сует подарок, но Ева упрямо твердит: «Я хочу, чтобы сестра была тут».              Лист пятый: Поздний вечер. Ева возвращается с праздника и застаёт Ниву в их общей комнате. Та сидит на кровати, поджав ноги, и смотрит в стену. Ева мягко улыбается, достаёт из-за спины аккуратно завёрнутый кусочек торта с единственной свечкой. «С днём рождения, сестрёнка». Тихие слёзы, крепкие, почти удушающие объятия. Они — против всего мира.              Лист шестой: Очередная ссора. Мать, не сдержавшись, бьёт Ниву по лицу. Та с силой отлетает и ударяется о стену. Ева с криком бросается к сестре. Мать орёт на неё: «Не вмешивайся! Это не твоё дело!»              Следующий лист: Ночь. Нива стоит над спящей Евой. Поправляет на её плече лямку рюкзака — своего рюкзака. На цыпочках крадётся по тёмному коридору и навсегда покидает квартиру.              Следующий лист: Полиция возвращает сбежавшую Ниву домой. Мать играет роль обеспокоенной, ласково благодарит сотрудников. Как только дверь закрывается, её лицо искажается яростью. Звуки ударов, приглушённые рыдания.              Следующий лист: Утро. Нива, впопыхах, хватает в прихожей первый попавшийся рюкзак и хлопает дверью. Только в школе она понимает, что взяла не свой, а рюкзак Евы.              Следующий лист: Нива сидит на уроках. Нервно трясёт ногой, постоянно поглядывает на дверь. Ева так и не пришла в школу. Тревога нарастает с каждой минутой.              Следующая страница: Нива возвращается домой поздно, после дополнительных занятий и долгой, бесцельной прогулки. У подъезда — милицейская машина. Дома — участковый. Мать в истерике, вся в слезах. Её взгляд падает на рюкзак Евы в руках Нивы. Искажённое яростью лицо. Мать хватает кухонный нож и с криком бросается на Ниву.              Следующий лист: Больница. Потом детский дом. Соцработник приводит Ниву в общую комнату, знакомит с другими девочками. Мать отправили в психушку после нападения. О Еве никто не говорит. Куда она пропала? Где она? Ответа нет.              Следующие листы: Жизнь в детском доме. Выпуск в 18 лет. Работа, съёмная комната в коммуналке. Музыкальные курсы — музыка как единственное спасение. Первая собственная, пусть и б/у, аппаратура для записи. Выступления в клубах диджеем. Собственная звукозаписывающая студия. Карьера продюсера, учителя по вокалу. Успех. Но пустота внутри не исчезает.              Следующий лист: Нива нанимает частного сыщика. «Найдите мою сестру. Деньги — не проблема». Проходит 14 долгих лет.              Следующий лист: Толстый конверт в почтовом ящике. Нива вскрывает его, читает отчёт. Лицо становится пепельно-серым. Она сметает со стола всё, что попадается под руку, и напивается вусмерть в одиночестве, среди осколков своей прежней жизни. Ева жива. Но её жизнь — это ад.              Следующий лист: Проходит ещё несколько лет, прежде чем Нива набирается смелости. Первый звонок. Голос Евы на том конце провода — тихий, безжизненный, механический.              Следующий лист: Нива едет в город сестры. Стучит в дверь дешёвой квартиры в неблагополучном районе. Дверь открывает подросток, очень взрослый не по годам. Сын Евы. Из глубины доносится громкий звук телевизора и хриплый, пьяный голос: «Кого там чёрт принёс?»              Последняя страница: Нива заходит, представляется. Пьяный мужчина давится пивом и в следующее мгновение швыряет банку в незваную гостью, крича проклятия и обвинения. Не попадает. Сын пытается успокоить его, но тот замахивается на ребёнка. Мальчик блокирует удар и отправляет отца кубарем в комнату. Извиняясь, он протягивает руку к куртке, предлагая поговорить на улице.              Резкий звон.              Мальчик падает на колени. За ним стоит мужчина с перекошенным от злозы и алкоголя лицом, в руках — старое ружьё. Дымок из ствола. Боль, жгучая и режущая, в животе Нивы. Она смотрит на свою окровавленную ладонь.              Мужчина целится для второго выстрела, но оружие даёт осечку. В порыве слепой ярости Нива идёт на него, вырывает ружьё и бьёт прикладом по голове, снова и снова, пока не слышит пронзительный, полный ужаса женский крик. Она оборачивается. В дверном проёме стоит её зеркальное отражение — Ева.              Та смотрит не на неё, а на тело сына, обнимает его, рыдая. Нива падает на колени рядом, бормоча «прости…». И прежде чем сознание окончательно покидает её, она слышит ещё один выстрел…              Ева откинулась на спинку стула, дрожа. Перед ней на столе лежала не просто пачка бумаг. Лежала исковерканная судьба её сестры, ее самой.              Она сидела, зажав виски пальцами, пытаясь выдавить из себя навязчивую пульсацию боли. Перед ней на столе лежала разобранная по косточкам трагедия — жизнь, которую она не помнила, но которая теперь навсегда стала частью её.              Дверь каюты тихо открылась. Вошёл Ло. Его взгляд сразу же упал на хаотичное море исписанных листов, разбросанных по всей поверхности стола. Он замер на пороге, его глаза, привыкшие мгновенно анализировать и систематизировать информацию, пробежались по ближайшим страницам, выхватывая обрывки фраз: «…бьёт прикладом…», «…крик сестры…», «…сын…».              — Всё в порядке? — его голос прозвучал тише обычного, без привычной резкости.              Ева медленно подняла на него взгляд. В её зелёных глазах стояла такая усталая, бездонная печаль, что он невольно сделал шаг вперёд.              — Я… пыталась разложить всё по полочкам, — её голос был хриплым, будто она только что кричала. — Воспоминания… сны… Всё перемешалось. Но теперь… я поняла.              Она сделала глубокий вдох, собираясь с силами, чтобы начать рассказ. Объяснить ему всю эту запутанную историю предательства, потерь и невероятного мужества её сестры. Но слова застряли в горле комом. Слишком тяжело. Слишком больно.              Вместо этого она молча встала со стула, её движения были медленными, будто скованными невидимыми цепями. Она отступила на шаг, освобождая ему доступ к столу, и жестом, полным безысходности, указала на разбросанные листы.              — Прочитай сам, — просто сказала она, и её голос дрогнул. — Всё… всё написано там.              Ло смотрел на неё несколько секунд, оценивая её состояние. Затем, без лишних слов, он кивнул и подошёл к столу. Он не сел, а остался стоять, склонившись над бумагами. Его длинные, ловкие пальцы аккуратно собрали листы в стопку, приведя их в хронологический порядок — тот самый, который с таким трудом выстроила Ева.              Наступила тишина, нарушаемая лишь шелестом переворачиваемых страниц. Ло читал. Молча, не отрываясь, погружаясь в эту историю с той же концентрацией, с какой проводил сложнейшую операцию.              Ева наблюдала за ним, прислонившись к стене. Она видела, как его непроницаемое лицо постепенно менялось. Сначала — обычная концентрация. Потом — лёгкая тень недоумения. Затем — губы сжались в тонкую твёрдую линию. Брови слегка сдвинулись. Когда он дочитал до листа с побегом Нивы, его пальцы на мгновение замерли, сжимая уголок страницы.              Чем дальше он погружался в историю, тем суровее становилось его выражение лица. Он читал о детском доме, о тяжёлом пути Нивы, о её поисках. Когда он дошёл до отчёта сыщика и последующего погрома в квартире, его челюсть напряглась.              И вот он добрался до финала. До последней страницы. До того рокового визита. Ло читал медленно, впитывая каждую деталь. Его лицо стало абсолютно каменным, но Ева, уже научившаяся читать мельчайшие его эмоции, увидела, как сузились его зрачки, как напряглись мышцы на скулах. Он перечитал последний абзац дважды.              Затем он медленно опустил последний лист на стол. Он не смотрел на Еву. Его взгляд был устремлён в пустоту перед собой, но было видно, что за этим взглядом скрывается бурная работа мысли — анализ, оценка, переосмысление.              Он глубоко, почти неслышно вздохнул.              — Абсурдное сходство — произнёс он наконец, его голос был низким и на удивление мягким. Он повернулся к Еве. — Она пришла спасать тебя. А в итоге… отдала за тебя всё. Дважды.              Он подошёл к ней, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Его тёмные глаза изучали её лицо, словно заново видя перед собой не просто пациентку, а человека, несущего на своих плечах чудовищный груз чужого самопожертвования.              — Теперь я понимаю, почему её воспоминания так яростно цепляются за тебя, — сказал он. — Она не просто твоя сестра. Она — твой герой. И твое проклятие одновременно.              Он не стал предлагать пустых утешений. Не сказал, что «всё будет хорошо». Он просто констатировал факт, как всегда. Но в этой констатации было больше понимания, чем в любой жалости.              — Спасибо, — тихо выдохнула Ева. — Что выслушал… прочитал.              Ло кивнул.              — Это многое объясняет. Твоя жизнь. Её… Боль. — Он снова взглянул на стол с бумагами. — Она винила себя всю свою жизнь. Вы обе… Винили себя…