85. Концерт

      – Но вот что ты опять ржешь? – Ева курила, сидя на подоконнике номера и наблюдая, как Михоук, отвернувшись, прикрывает рот, чтобы заглушить смех. Подумаешь, предложила, чтобы он оставил меч в гостинице – его же сразу вычислят по этому громадному кресту. А он ржет. Хотя смеется он, наверное, над ее же фразой, которую сама и ляпнула в ответ на его сомнения: «Не переживай, я тебя защищу, если что». Когда он так смеялся в последний раз? – пронеслось у него в голове. Он уже и не помнил. Эта девушка не переставала удивлять. Она не боится его. Точнее, боится – это видно по мелочам, по вздрагиванию плеч, – но не показывает этого открыто. Позволяет себе говорить с ним на равных, дерзить, и он… что удивительно, был не сильно против. Всего один вечер. Можно позволить.       – Хотя, учитывая человеческую тупость, – она покачала головой, выпуская дым колечком, – смотри, прикол. Она взяла свой шлем со стола и надела на голову, скрыв уши и половину лица.       – Я Темный Феникс, – просипела она нарочито грубым, скрипучим голосом и тут же сняла шлем, откинув волосы. – А вот так – Ева. Тупость, да? – она усмехнулась и снова затянулась. Дым лениво стелился в комнате, вовсе не стремясь в открытое окно. На улице стояла тропическая жара и полный штиль. Если бы не далекий гул толпы и музыки, можно было бы почувствовать себя в самом центре Калм-Белта.       – Ты говорила, что Соул Кинг – твой знакомый, – вернул тему Михоук, отпивая красного вина из невзрачного бокала. Он сидел на небольшой кровати в своем номере, когда Ева буквально ворвалась к нему через окно и стала уговаривать «замаскироваться».       – Да. И он, кстати, мечник, – кивнула она, и мужчина на мгновение замер, остановив бокал у самых губ.       – Мечник? – в его голосе прозвучало неподдельное удивление, а затем губы растянулись в улыбке, полной каких-то личных мыслей. – Интересно.       – Вот попрошу…       – Просишь? – удивился Михоук, и его улыбка сменилась на другую – более острую, заинтересованную. Ева осеклась. Ведь она и вправду не имела права у него ничего просить. Да и вообще, все, что сейчас между ними происходило, было странным стечением обстоятельств. И ее длинного языка. Она вздохнула, снова глядя в окно. Она курила, а он наблюдал за ней. Было странно сидеть здесь и разглядывать человека, чью символическую могилу он видел каждый раз, возвращаясь домой. Он вздохнул. Его не касается, что произошло между ней и Трафальгаром. Она просила не говорить, и он почему-то послушался этой просьбы. Пока что.       – Я просто хочу расслабиться, отдохнуть, выпить, спеть…       – Ты будешь петь? – прервал ее мужчина. Он вообще никогда не давал ей договорить, вечно вставляя реплики, но она, кажется, даже не замечала этого, не жаловалась.       – Ну да, – она повернулась к нему, и в ее глазах вспыхнули озорные огоньки. – Ты уже слышал, – она указала на свои уши и на шлем, передразнивая его жест. – Жаль, ты не поешь. Такое… можно было бы… Уф. Она потянулась, выкидывая сигарету в окно. Голос у Дракулы был просто мечта вокалиста: низкий, с приятной хрипотцой, но явно поставленный. Она бросила на него оценивающий взгляд и на секунду представила, как было бы классно одолжить его тело и голос для пары песен. Чисто технически.       – Я стар для тебя, – он поставил бокал на прикроватный столик, но не отвел от нее взгляда. В его тоне звучала плохо скрываемая ирония.       – Ты даже не знаешь, о чем я думала, а уже такие выводы? – она улыбнулась, сверкнув клыком. Было забавно вот так, с легкой издёвкой, флиртовать с ним, если, конечно, это можно было так назвать.       – И о чем же ты думала, так пристально на меня смотря? – он прищурился. Уголок его губ чуть дернулся. Люди в принципе избегали его, как и он их. Но публичные дома… исправляли эту ситуацию. Правда, удовлетворения давали далеко не всегда. Это было другое.       – Ты на это не пойдешь, – отмахнулась она, вставая с подоконника и натягивая куртку. – Идем?       – Но на свидание с тобой я же согласился, – хмыкнул мужчина, тоже поднимаясь. Он взял шлем в руки, но пока не спешил его надевать. Меч остался в номере, и ему было достаточно непривычно чувствовать себя настолько… легким. Без привычного веса за спиной.       – Ты до конца жизни мне это припоминать будешь? – фыркнула она. Ей казалось, они уже высосали все шутки из этой темы. Но видимо, его это забавляло.       – До конца вечера… Не думаю, что мы еще свидимся, – уже более серьезно сказал мужчина, наконец надевая шлем и скрывая свои узнаваемые черты. Они вышли из комнаты и спустились на улицу. Толпа гудела, переговаривалась и шумела в предвкушении концерта.       – По секрету, – она вдруг прижалась к нему, вставая на цыпочки, чтобы говорить прямо в прорезь шлема, – если тебе не семьдесят, то я тебя старше. Она улюлюкающе похлопала его по предплечью и отскочила, смеясь. Мужчина чуть повернулся в ее сторону, по-другому изучая ее сквозь темное стекло. Она? Старше? Не может быть. В ее движениях, в этой дерзкой непосредственности была энергия, которую он давно утратил.       – Сомнительная информация, – отозвался он сухо, но в голосе зазвучало сомнение.       – Так что это мне надо говорить, что я стара для тебя, – она снова рассмеялась, беря его под руку и отводя в сторону от основного потока людей. – Он не знает, что я тут, поэтому придется по-тихому. Сюрприз так сказать. Они выбрались из общей толкотни и, пройдя узкими прогалинами между зданиями, вышли к задней части сцены, к невзрачному служебному входу.       – Стой тут, – она отпустила его руку, огляделась по сторонам и в следующее мгновение… превратилась. Ее фигура сжалась,и на месте девушки оказалась грациозная черная кошка с ярко-зелеными глазами. Быстрыми, почти невидимыми перепрыжками она метнулась к окну второго этажа и скрылась в темноте. Михоук мысленно присвистнул. Зоан? Или что-то иное? Он облокотился плечом о прохладную стену здания и стал ждать. Подумать только: он, Драккуль Михоук, стоит в темном переулке и ждет маленькую… Или не маленькую? Хотя он все еще сильно сомневался в том, что она и правда могла быть старше него. Почти два года прошло с тех пор, как он мельком видел ее на Ист-Блю. Встретить там минка – возможность, приближающаяся к нулю. А когда Шанкс как-то вскользь шепнул ему, что она и не минк вовсе еще тогда, на Сфинксе… Ему стало интересно. Но целенаправленно искать ее не получалось. А звонить Донкихоту… Мрак. Лучше уж скучать.       – Михо! Он вздрогнул и цыкнул от неожиданности. Не очень ему, конечно, нравилось такое обращение, но… можно и потерпеть. Он медленно вошел в открытую дверь, и Ева, уже снова в человеческом облике бесцеремонно ухватила его за запястье и потащила вверх по узкой лестнице. Пройдя пару коридоров, они вошли в комнату, и ушастая тут же захлопнула за ними дверь.       – Вы еще… О боже! Ева-сан! – скелет ростом выше Михоука вскочил со стола, на котором сидел, и буквально подлетел к девушке. – Как же я рад вас видеть! Пожалуй, Михоук теперь видел все. Плачущий скелет – это было… нечто. Теперь он мысленно поблагодарил Еву за то, что та настояла на шлеме. Никто из них не видел ошарашенного лица Дракулы.       – И я рада тебя видеть! – Ева обняла друга так, что кости затрещали под напором.       – Ах! Йо-хо-хо! – он всхлипнул еще раз, оторвавшись от нее. – Я так рад, что вы живы, я так переживал! Может, вы покажете мне свои трусики в знак того, что мы встретились? Михоук и так стоял смирно, но теперь ему казалось, он застыл, как статуя. Хотя мельтешение внизу привлекло его взгляд, и он машинально опустил глаза, увидев…       – Ева! – он резко отвернулся к стене. Какого черта? Что он там не видел вообще? Никакого стыда… Грохот заставил его обернуться вновь. Теперь скелет мирно лежал на полу, бормоча что-то вроде «благодарности», а Ева, смахнув слезу со щеки, смеялась, задрав голову.       – Да ладно тебе, – она махнула рукой в сторону мужчины и почти сразу пнула скелета по берцовой кости. – Это, я ненадолго. Ты же не против, если мы с тобой выступим?       – Мы? – переспросил Михоук и скелет синхронно, поднимаясь с пола.       – Да он просто постоит, девочек привлекает, – Ева подмигнула Михоуку сквозь стекло шлема, и тот теперь понял, зачем она просила оставить меч. Убил бы. На месте. Не задумываясь.       – А кто это? – спросил Брук, вставая и поправляя цилиндр.       – У нас свидание, – грубо проговорил мужчина, зыркая на Еву, и та дернулась, как от удара током.       – А как же… Ева не дала ему договорить.       – Нет, нет, нет, нет, нет, НЕТ! – быстро затараторила ушастая, закрывая уши ладонями. – Даже имени его слышать не хочу. Не спрашивай, просто не спрашивай. Я приехала отдохнуть, я не… Неважно, в общем. Ева заметно побледнела, а тело ее напряглось, будто готовясь к прыжку.       – Я понял вас, Ева-сан, простите меня за такую неосмотрительность. Хотя у меня и глаз нет, – горько вздохнул скелет, переводя свой невидящий взгляд на мужчину. – Господин, как мне к вам обращаться?       – Мих…       – Михо! Просто Михо! – снова прервала Ева и жалобно посмотрела на мужчину, сложив ладошки в мольбе.       – На что я подписался… – вздохнул Михоук.       – На свидание, – прыснула Ева. – Прости, ты сам виноват. Сам согласился. Еве казалось, что она не может жить, не пытаясь умереть самым изощренным способом. Подцепила Шичибукая и таскает его на свидание к плачущему скелету. Логика где?       – Ева-сан, но у меня нет с собой кошачьей мяты, – задумался Брук, глядя на ушастую. Та дернула хвостом, и застыла.       – Она не потребуется. Нива погибла, – холодно, почти без интонации проговорила Ева, смотря прямо на накама.       – Вот как… – Брук не сильно удивился. Смерть для него была чем-то обыденным. Но все же он понимал, что для Евы это был удар. Но удар, судя по всему, произошел не сегодня. – А ваш…       – Да. С ним все хорошо, – она улыбнулась, и в улыбке этой была трещина. Михоук сам видел его на острове Сфинкс, поэтому при нем можно было это обсуждать.       – Я рад, – просто кивнул Брук. – Тогда сегодня сцена ваша, Ева-сан. – Он поклонился ей с истинно джентльменской галантностью. Дракуль уже сам начал забывать, где находится. Тот уровень общения между ними был чем-то за гранью. Музыкант, прославившийся на весь Гранд-Лайн, говорил и обращался к Еве так, будто она принцесса какая-то, а он – ее преданный вассал.       – Господин Михоук… – Брук обратился к мужчине, и тот напрягся. Ева вздернула ушами и выкатила глаза.       – Вот глаз нет, а все видишь, – она шлепнула себя по лбу.       – Не вижу… Чувствую, – серьезно отозвался скелет, «смотря» прямо на мужчину. Его пустые глазницы были непроницаемы.       – Я ожидала другой реакции, если честно, – Ева даже расстроилась, что ее маленькая тайна так легко раскрылась.       – Я тебе развлечение? – Михоук все еще смотрел на скелета, оценивая его. Он снял шлем поправляя волосы что прижались к лбу.       – Я думала… я тебя развлекаю? Четыре книги, – поддела она его, и мужчина закатил глаза, но губы его дрогнули. – Ладно! – Ева хлопнула в ладоши, отгоняя мрачные мысли, и стала рыскать по гримерке в поисках бумаги и карандаша. – Есть пара идей. Пока Ева отвлеклась, погрузившись в тексты, Брук предложил чаю Михоуку, и тот, после секундного раздумья, согласился. Они разговорились. Солнце медленно заходило, освещая комнату длинными оранжевыми лучами. Ева зажгла керосиновую лампу и поставила ее на стол между мужчинами.       – Так вам, получается, девяносто? – удивился Михоук, отпивая ароматного чая.       – Верно, – кивнул Брук. – Однако погиб я в возрасте сорока трех, так что внутренне придерживаюсь именно такой позиции. Йо-хо-хо! – он отпил чая, и звук был странно влажным для скелета.       – Технически вы тут самый старший, – заметил Михоук. Он глянул на Еву, что все еще что-то яростно исписывала, и задумался. – Ева для вас…       – Накама, – просто и твердо кивнул Брук. В этом слове был целый мир.       – Что ж… – Михоук дернул бровью. – Я хотел сказать иначе, но это тоже интересная информация. – Он отложил чашку в сторону.       – Брук, ты там лишнего не говори, да? Он все-таки не обычный мужик, – не поворачиваясь к ребятам, бросила Ева, переворачивая лист и что-то сверяя.       – Тоже верно, – засмеялся скелет.       – Держи, – Ева встала и протянула Бруку исписанные листы. – Мне надо до «Оникса» сбегать. Не убейте тут друг друга, ладно?       – Я ведь уже мертв, Йо-хо-хо! – засмеялся Брук, чтобы разбавить мрачноватую фразу Евы.       – Как и я, – она улыбнулась ему какой-то очень старой, уставшей улыбкой и, не дожидаясь ответа, ловко выпрыгнула в открытое окно.       – Ева-сан… – проговорил Брук ей вслед, и в его голосе прозвучала легкая грусть.       – Однако удивительная у вас команда, – тихо проговорил Михоук, смотря в то же окно, где уже мелькнула тень.       – Согласен. Они удивительны, – кивнул Брук. Он всегда считал, что ему несказанно повезло встретить их всех.       – Видимо, вам нужно будет пообщаться после концерта, – между делом, глядя на пламя лампы, сказал Михоук. – Передайте ей потом, что я буду ждать ее в номере.       – Вы очень проницательный человек, – Брук наклонил голову в его сторону. – Я бы спросил, каковы у вас планы на мою прелестную накама, но… боюсь, не в том положении.       – Так сложились обстоятельства, – спокойно, без вызова ответил Михоук. Он замер на секунду, ощущая себя на нелепой встрече с родителем возлюбленной, и мысленно отмахнулся от таких сравнений. Глупости.       – Отрадно слышать, – просто кивнул Брук, отпивая еще чая. Повисла неловкая, но не тягостная тишина. Сложно было понять по скелету, куда он смотрит. Михоуку оставалось созерцать пустые глазницы. Все же беседа с живым трупом – это нечто из ряда вон. Стоит ли ему говорить больше? Стоит ли говорить о Ророное? О том, что Ева замужем за Фениксом? О том, что работает на Дофламиго, но при этом связана с Трафальгаром? Он не сказал ничего. Это была лично его история, за которой он до этого лишь наблюдал. Хотя прямо сейчас и вовсе в ней участвовал. Он снова перевел взгляд в сторону окна – и там, на подоконнике, уже сидела Ева с сигаретой в зубах и бутылкой под мышкой. Он вскинул брови, удивляясь тому, как неожиданно и бесшумно она умеет появляться. Точнее, насколько она тиха. Он не чувствовал ее совершенно. Максимум – крохотная крупица присутствия, которую легко спутать с животным, да и то надо было постараться, чтобы заметить.       – Соскучился? – она поймала его взгляд и ухмыльнулась. Она возилась с портативным пультом, делая последние записи. Пульт стоял на подоконнике, и она подпирала его коленом, улыбаясь мужчине.       – Это вино? – глаз Михоука зацепился за бутылку, торчащую из-под полы ее куртки.       – Глазастый. Тебя надо было назвать Винные Глаза, – усмехнулась она, кивая ему бутылкой. – Вроде неплохое, судя по запаху. Нашла по дороге. Михоук поймал брошенную бутылку и, открыв, попробовал аромат. Он был более чем недурен: полусухое красное с верхними нотами черешни и дубовой копоти.       – Неплохо, – он перевел на нее взгляд, и в его глазах мелькнул огонек.       – Но у него не Винные Глаза, – вставил Брук, задумчиво потирая подбородок.       – Меня вообще Темным Фениксом назвали только за… – она осеклась, не желая говорить. – Неважно, – отмахнулась она, спрыгивая на пол.       – О, так вы сейчас работаете на темной стороне? – удивился Брук. Он был наслышан о мрачном жнеце и верном псе Джокера.       – Типа того. Надо ж как-то развлекаться, – улыбнулась она, вставляя сигарету в зубы и поправляя пульт. – Но, возможно, я там задержусь, так что не ждите меня, – бросила она между делом, и в голосе ее прозвучала непрошенная тяжесть. Брук нахмурился, насколько это возможно для скелета и кивнул, давая понять, что услышал и понял. Михоук сделал вид, что не уловил подтекста, и молча налил себе в бокал, что предоставил скелет. Не забыл он налить и ему.       – Благодарю, – Брук приложил руку к груди и вежливо кивнул.       – Вы прямо из одной эпохи, – посмеялась ушастая. Свое она уже прикончила по дороге, поэтому настроение было на высоте, а переживания оттеснены в дальний угол. В комнату резко постучали и, не дожидаясь ответа, вошли трое мужчин в строгих, но поношенных костюмах.       – Эй, мы скоро… А вы еще кто? Михоук сидел к ним спиной и решил не поворачиваться. Он лишь кинул короткий взгляд на Еву. Та даже не смотрела на него, почуяв в воздухе знакомый запах крови – не физической, а той, что исходит от наглецов, считающих себя хозяевами положения. Она медленно ухмыльнулась.       – Входить без стука… – начала она говорить, плавно шагая навстречу «гостям». Она уже в красках представила, как отрывает им руки к чертовой матери, раз не умеют ими пользоваться.       – Это мои менеджеры, – поспешно сказал Брук, и Ева замерла на полшаге, раздраженно цыкнув. – Господа, можете идти, мы скоро будем готовы. «Господа» покраснели от улыбки, дарованной им, и поспешили ретироваться, бормоча извинения.       – Ева-сан, вы все также прекрасны в гневе, – вздохнул Брук, и ушастая повернулась к нему, удивленно приподняв бровь.       – Я бы сказала, что ты подлизываешься… – она прищурила глаза. – Но у тебя ведь нет языка.       – Ох, бьете по больному, Йо-хо-хо! – вздохнул скелет и слабо посмеялся.       – Мяу, – улыбнулась она, склоняясь в реверансе. Взяв финальные листы, она подошла к Михоуку и небрежно потрепала его по волосам, намекая, чтобы он снова надел шлем.       – Простите ее, она очень… тактильная, – если бы у Брука были щеки, он бы улыбнулся.       – Я заметил, – отрешенно ответил мужчина, снова скрывая лицо за темным стеклом. Они вышли в коридор и, несколько раз свернув, оказались на улице через другой, потайной выход. Перед ними высилась сцена, на которую Ева тут же ловко забралась, проверяя аппаратуру. Она мысленно пожалела, что не взяла с собой гитару. Хотя там было пианино, но играла она на нем не очень уверенно. Михоук нашел себе место чуть в стороне, скрываемое кулисами и свисающими тяжелыми тканями. Брук сам поставил к нему небольшой столик, прихватил с собой начатую бутылку вина и последовал примеру накама, готовясь к выходу. Спустя время Ева дала понять, что все готово, и Брук вышел на сцену, здороваясь с публикой. Как и было задумано, он отыграл две свои самые известные песни. Ева настояла: люди все-таки пришли к нему, а уж потом и она оторвется по полной. Да и записать песни Брука на хорошую аппаратуру было отличной идеей. Хотя она уже видела по дороге расклейки с его записями, которые продавались за баснословные деньги. Пока Брук заводил толпу, Ева готовилась к своему выходу. Она переоделась в легкое платье цвета морской волны, которое переливалось при свете софитов, а уши прикрыла объемным декоративным ободком, скрыв самую очевидную свою черту.       – Господа и дамы! Сегодня – чудесный день, не правда ли? – голос Брука, усиленный динамиками, заставил толпу взорваться гулом согласия. – Согласен! Ведь сегодня ко мне пришла муза! Муза, благодаря которой я вообще стою тут! – зал мгновенно стих, затаив дыхание. – И с моей стороны было бы эгоистично не дать и вам услышать ее! Брук отошел в тень. Софиты над ним погасли, и через секунду ослепительный свет выхватил из темноты другую фигуру. Еву. Она включила заранее записанную инструментальную дорожку – мелодичную, но с четким, навязчивым ритмом, и почти сразу поднесла микрофон к губам, чтобы начать петь. Ее голос, чистый и сильный, с легкой, едва уловимой хрипотцой, заполнил все пространство, заставляя толпу замирать...

Там, где взрываются волны

Бьют о борт корабля...

Через туманные воды

Ждёт «удача» короля..

Мир словно яркий цветок

Каждый здесь уголок полон тайн

Но, где сгущается мрак

Те места лучше ты избегай

Голос в твоей голове

неподвластен тебе

Постепенно он сводит с ума

Коль не возьмёшь под контроль

Ты стихийный огонь,

он сожжёт тебя вскоре дотла

Брук, стоя в тени, начал подпевать. Его голос, глубокий и бархатистый, идеально ложился на мелодию, растягивая гласные, создавая жутковатую, но захватывающую дуэтную гармонию с чистым, летящим вокалом Евы. Он не просто вторил – он вел свою собственную, призрачную партию, отчего песня обретала объем, глубину, почти осязаемую грусть.

В пустыне средь иллюзий

себя не потеряй

Глазам своим и чувствам,

мой друг, не доверяй

На вид песок так мягок,

так золотом блестит

Но если б знал ты сколько

он тайн в себе хранит

Во второй припев Брук вступил вместе с ней. Это было удивительно: их голоса сплелись в идеальной гармонии. На сцене они сошлись в почти невесомом вальсе, едва касаясь друг друга.

Там, где взрываются волны

Бьют о борт корабля

Через туманные воды

Ждёт «удача» короля

Зреет проклятье, манит в объятия

Лишь поддайся

Тросы обрубит, тебя погубит

Попрощайся

Голос в твоей голове

неподвластен тебе

Постепенно он сводит с ума

Коль не возьмешь под контроль

Ты стихийный огонь,

он сожжёт тебя вскоре дотла

Да, он сожжёт тебя вскоре дотла

Знай, он сожжёт тебя вскоре дотла

Музыка стихла, растворившись в воздухе вместе с последним эхом. На мгновение воцарилась полная тишина, а затем толпа взорвалась. Не просто аплодисментами – оглушительным ревом, свистом, топотом ног. Это был не просто успех. Это была катарсис. Ева стояла в центре сцены, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках в такт отступающему ритму. Она открыла глаза, которых даже не осознавала, что закрыла, и увидела море лиц, рук, сияющих в темноте.       – Но это все лирика, – сказала она в микрофон, и ее голос, немного охрипший, прозвучал тише, интимнее. Она улыбнулась, но улыбка была с хитринкой, с обещанием чего-то иного. – Пожалуй, немного мрака в этот вечер не помешает. Что скажете? Зал ответил неистовым гулом одобрения. Кто-то выкрикнул что-то неразборчивое, и по толпе пробежал смех, полный азартного ожидания. Ева аккуратно поставила микрофон на стойку и, кивнув Бруку, который с другого края сцены ответил ей одобрительным поднятием бровей, скрылась за кулисами. Михоук сидел с противоположной стороны, в своей импровизированной ложе за тяжелой драпировкой, но угол обзора был таков, что он прекрасно видел узкое пространство за кулисами. Он видел, как девушка, еще вся во власти сцены, с резким, почти нетерпеливым движением стянула с себя переливающееся платье. На секунду обнажились стройные но крепкие плечи, изгиб спины, прежде чем она натянула привычные черные, плотные штаны и простую, темную футболку. А потом… потом она достала из сумки нечто металлическое, звенящее. Топ, сплетенный из тонкой, но явно прочной кольчуги. На этот раз он не отвел взгляда. Ее движения были быстрыми, деловыми, без и тени кокетства. Уши она быстро и ловко замотала темной тканью, превратив их в подобие небрежной повязки на голове, а хвост, ловко изогнув, убрала в пояс штанов. Просто чтобы не бросался в глаза. Возможно, стоило заморочиться над внешним видом перед тем как выходить на многотысячную публику, но она была на Гранд-Лайн. И вряд ли какая-нибудь сволочь из НовогоМира увидит этот концерт. Она достала сигарету и сделав последний глоток воды, вышла на сцену к своему пульту и бас-гитаре, которую ей любезно предоставили организаторы. Брук повернулся к ней, закончив какую-то шутку для публики. Ева кивнула ему – коротко, по-деловому – и включила заготовленную минусовку. Мрачную, давящую, с тяжелым, нависающим синтезаторным гулом и четким, почти механическим битом. Гитары в ней не было – чистый холст для них двоих. Благо, на сцене нашлись запасные инструменты. Брук взял в руки свою сверкающую электрогитару, а Ева перекинула через плечо массивный бас. Зал притих, захваченный вступлением. Без слов, одним лишь нарастающим напряжением звука, музыка вдавила всех в кресла и в пол. И тогда Брук начал петь. Но это было не пение в привычном смысле. Это был низкий, скрежещущий, почти демонический речитатив, его голос, сплетался с гнетущей музыкой, рассказывая историю... И она была рада своей памяти. Или… это была память Нивы? Мысль пронзила ее, острая и холодная, как лезвие. Ее охватила внезапная, тоскливая печаль, от которой на секунду перехватило дыхание. Пальцы сами собой сыграли знакомый, грустный пассаж, вплетая его в общую ткань. Она так давно не вспоминала о ней. Так давно не пела и не играла вот так, с полной самоотдачей. Все это – эта сцена, эта музыка, этот странный союз с живым скелетом и Йонко в кулисах – означало, что та часть ее, которая просто любила музыку, которая жила ею с Нивой, все еще жива где-то глубоко внутри. Не похоронена под грузом долгов, страхов и обязанностей перед Донкихотом. Она просто спала. И сейчас ненадолго проснулась. Она встретилась взглядом с Бруком через сцену. В его пустых глазницах, казалось, вспыхнуло понимание, солидарность. Он кивнул ей почти незаметно, и в его голос ворвалась новая нота – не только тьмы, но и какой-то горькой, исковерканной надежды. Они играли уже не просто песню. Они отпевали что-то старое и приветствовали что-то новое. Или просто кричали в темноту, чтобы убедиться, что их еще кто-то слышит.

Будь тайной, будь дрожью

Будь гранью меж строками

Будь властной, будь кроткой

Будь дланью, но теки ядом внутри

Ева стояла чуть позади, слегка раскачиваясь в такт, ее пальцы блуждали по толстым струнам баса, выцеживая из него не мелодию, а пульс, основу, темный, ползучий фундамент, на котором держалось все это здание звука. Она была рада, что Брук – музыкант до мозга костей. Он не просто играл – он проживал это, отдаваясь звуку полностью, и его скелетическая фигура в цилиндре смотрелась в этом мрачном действе жутко и идеально.

То ли цвести, то ли тлеть

Первородная ложь собирает все скальпы во мне

Она сковала, как кокон

Не верь мне я больше

И она была рада своей памяти. Или… это была память Нивы? Мысль пронзила ее, острая и холодная, как лезвие. Ее охватила внезапная, тоскливая печаль, от которой на секунду перехватило дыхание. Пальцы сами собой сыграли знакомый, грустный пассаж, вплетая его в общую ткань. Она так давно не вспоминала о ней. Так давно не пела и не играла вот так, с полной самоотдачей. Все это – эта сцена, эта музыка – означало, что та часть ее, которая просто любила музыку, которая жила ею с Нивой, все еще жива где-то глубоко внутри. Не похоронена под грузом долгов, страхов и обязанностей перед Донкихотом. Она просто спала. И сейчас ненадолго проснулась. Возможно, где-то в самой глубине, на уровне клеток и памяти, сестра сейчас рядом. Поёт с ней в унисон, трясёт пальцами над струнами воображаемой гитары и кричит так, будто ей совсем не жаль своё горло.

Больше не помню, кто я

Снова блуждаю во тьме,

но не знаю за кем!

Где мой палач? Где мой доктор?

Не верь мне я больше

Чего же она ищет на самом деле? Смерти? Или всё-таки хочет доказать — кому? себе? — что может быть полезной брату? Но если так, то какому из них?

Больше не помню, кто я

Снова блуждаю во тьме,

но не знаю за кем!

Где мой палач? Где мой доктор?

Не верь мне я больше

Больше не знаю, кто я

А я - твой меч, я - твой сон

Я - твой взор, я - бокал без воды

Ведь я верю лишь в ложь

Почему она не солгала? Из страха, что Волю можно обнаружить ложь? Сомнительно. Воля — редкий дар, и даже среди её избранных мало кто владел этим умением в совершенстве. Изо, быть может... А как же Джокер? Или Ло? Или сам Луффи, этот вечный доверчивый простак, который, однако, всегда считывал фальшь в словах тех, кто ему дорог?

Кто твой Бог?

Ведь посланник его уже много лет

МЕРТВ!

Лицами бледными во тьме

Свет растворит седой рассвет

Тени так скалятся голодно

Пока кровь разливается пологом

Снова блуждаю во тьме,

но не знаю за кем!

А в самом деле... За что Ева продолжает сражаться? Ради жизни? Но та жизнь, что осталась, будто выцвела. Она уже не та, за которую хочется цепляться.

Где мой палач? Где мой доктор?

Не верь мне я больше

Больше не помню, кто я

Снова блуждаю во тьме,

но не знаю за кем!

Где мой палач? Где мой доктор?

Не верь мне я больше

Больше не знаю, кто я

Пасти разверстые в танце над бездною

Бороться можно за правду. За честность. Вот только — кому это предъявлять? И где та самая Истина, стоящая крови? Как её определить? Правда у каждого своя. Чужие мысли не прочесть... если ты не Виолетта, конечно. Ева усмехнулась в ответ собственному сарказму..

Полубог или виконт - мясо для бестий

Верил их иконам и стал моим перстнем

Да будет охота, будет жатва без чести

Я вестник

Она впала в раж, выкрикивая слова всё громче и злее. А что, если додавить? Сорвать голос в хлам — чисто из любопытства. Посмотреть, сколько он будет отходить.

Адренохром - сладкий яд

Эта кровь, по которой тебя восприят

Договор, что теперь ты со мной подписал

Это боль и лелеет тебя, как змея

Снова блуждаю во тьме,

но не знаю за кем!

Где мой палач? Где мой доктор?

Не верь мне я больше

Больше не знаю, КТО Я