86. Все просто.

      — Йо-хо-хо, — тихо рассмеялся Брук, разливая по двум пластиковым стаканчикам воду из кулера. — Вот это было выступление, Ева-сан. Вы выложились полностью.       Она приняла стакан и сделала глоток. Холодная вода обожгла разодранное горло, но было блаженно.       — Наверное, — хрипло ответила она. — Вот только такое ощущение что сегодня… сегодня я хоронила себя.       — Или отпускала, — мягко поправил Брук. Он сел на ящик, его костяные пальцы сложились на коленях. — Тот, кто поёт о своей смерти, обычно ищет способ продолжить жить. Иначе зачем делиться такой болью с чужими людьми? Хоть и не все умеют читать между строк...       Ева прислонилась к стене и закрыла глаза. Усталость накрывала её волной, но это была хорошая, чистая усталость, а не привычное измождение.       — Она умерла... Её больше нет внутри.       — Я знаю, — сказал он так же тихо. — Я почувствовал изменение в вас, как только вы вошли. Прежде от вас исходило… эхо. Два голоса в одной жизни.       Слёзы, которых не было на сцене, теперь подступили к горлу. Она сглотнула, давясь комом.       — Я не смогла... Она взяла удар на себя... Снова...       — Ева-сан, — его голос приобрёл ту самую мудрую, старческую нотку, которую он редко использовал. — Вы не потеряли её... Вы не потеряли то, чему она вас научила. Музыка, которую вы только что играли… она была жива. Это была не только ваша боль. Это была и её ярость, и её любовь к жизни, какой бы жестокой она ни была. Она стала частью вас. Не голосом в голове, а… тональностью вашей души. Вы перестали быть дуэтом. Вы стали солистом, который впитал в себя всё лучшее от своего накама.       Он помолчал, давая ей впитать слова.       — А что касается потерь… Йо-хо-хо. Я, кажется, являюсь ходячим доказательством того, что смерть — не всегда конец. И что потери могут обернуться… очень странными встречами спустя десятилетия.       Ева открыла глаза и посмотрела на него — на этого джентльмена-скелета, своего друга, который пережил смерть, одиночество в тумане и всё равно нашёл в себе силы смеяться, петь и быть опорой для новых товарищей.       — Как ты всё это выносишь, Брук? — спросила она искренне. — Потерять всю команду… провести десятилетия в одиночестве… и не сломаться?       — Кто сказал, что я не сломался? — он покачал головой, и его цилиндр слегка съехал набок. — Я был сломлен. Я был призраком, блуждающим по морю отчаяния. Но потом… потом я встретил вас. Всех вас. И понял, что даже у призрака может быть новое начало. Что музыка, которую мы играли с Лабуном, не умерла. Она просто ждала, чтобы её сыграли для новых ушей. Для новых друзей.       Он встал и подошёл к ней, положив костяную руку ей на плечо. Прикосновение было лёгким, как ветерок.       — Вы не одиноки, Ева-сан. Даже сейчас. У вас есть я. Где-то там есть капитан и другие, кто, я уверен, помнит вас. А теперь, судя по всему, у вас есть и очень… необычный поклонник в лице господина Михоука. Пусть обстоятельства странные, но он слушал. Он видел. И он ушёл не для того, чтобы донести на вас, а чтобы дать вам поговорить со старым другом. Это о многом говорит.       — Он Шичибукай, Брук, чужой... — прошептала она. — А я… я пешка в игре… Даже не понятно в чьей. Всё это — рецепт катастрофы.       — Возможно, — согласился Брук. — Но разве Гранд-Лайн не состоит из одних катастроф и невозможных вещей? Мы с вами сейчас разговариваем. Я — оживший скелет, вы — загадка, и скрываетесь ото всех. Капитан — резиновый человек. Катастрофа — наша естественная среда обитания, йо-хо-хо!       Ева не сдержала слабую улыбку. Он был прав. Безумие было их нормой.       — Что мне делать, Брук? — спросила она, и в её голосе впервые за вечер прозвучала не потеря, а просьба о совете. Настоящего совета.       Брук задумался, постукивая пальцем по своей берцовой кости.       — Вы играли на басу сегодня. Вы помните, что такое бас-линия? Это основа. Она не всегда на виду, не всегда мелодична. Но без неё вся песня рассыпается, теряет ритм, падает в хаос. Вы сейчас — как бас в очень сложной, опасной композиции. Вы держите ритм между своими собственными демонами. Ваша задача — не сорваться. Не позволить мелодии заглохнуть или превратиться в какофонию. Искать свою гармонию внутри этого ада. И помнить, — он наклонился ближе, и его пустые глазницы казались бездонными, — что даже у самой мрачной песни бывает тихий бридж. Переход. Возможность вздохнуть и выбрать новое направление. Дождитесь своего бриджа, Ева-сан. А пока… играйте. Выживайте. И пойте, когда можете. Хотя бы для себя.       Он выпрямился.       — А теперь идите. Ваш «поклонник» ждёт. И не смотрите на него только как на Шичибукая или угрозу. Посмотрите как на человека, который сегодня слушал, как вы кричите о своей боли, и не отвернулся. В нашем мире это уже немало.       Ева потушила сигарету, отпила последний глоток воды и посмотрела на Брука. Печаль не ушла, но её отчаяние сменилось чем-то другим. Не надеждой — на неё у неё не было сил. Но решимостью. Решимостью быть своим собственным басом. Держать ритм. Дождаться своего «бриджа».       — Спасибо, — сказала она хрипло, но твёрдо. — За всё.       — Всегда к вашим услугам, Ева-сан, — он поклонился. — А теперь — марш! И передайте от меня господину Михоуку… что у него хороший вкус на музыку и на сложных женщин. Йо-хо-хо!       Ева в последний раз улыбнулась, взяла свой рюкзак и вышла из-за кулис в тёмный, опустевший теперь уже зал, направляясь к выходу и к номеру, где её ждал человек. Уже просто человек. Мир всё так же полон событий, мыслей, но после этой беседы и этого концерта она чувствовала, что у неё внутри что-то укрепилось.       По пути она нашла еще вина. Тело казалось тяжелым, уставшим но вместе с этим она чувствовала как расслабилась на выступлении. Ушастая по пути сняла тяжелый топ и стало легче, она вздохнула полной грудью и пошла дальше.       Комната в гостинице была невелика, залита мягким светом настольной лампы. Шум острова окончательно утих за плотными ставнями. Воздух пахнет пылью, старым деревом и чуть уловимо — морем и дымом от её сигарет, который она выкурила на балконе пять минут назад.       Михоук сидел в единственном кресле, сняв плащ и бросив его на спинку. Он расстегнул верхние пуговицы рубашки, и в этой простой позе, без своего грандиозного меча, он выглядел… обычным. Уставшим мужчиной после долгого дня. Если не смотреть в глаза.       Ева стояла у комода, наливая в два стакана то самое красное вино. Она тоже сбросила куртку, осталась в простой чёрной футболке, подчеркивающей худощавость её фигуры и лёгкие, но чёткие линии мышц на руках.       — За вечер, — тихо сказала она, протягивая ему стакан. — И за то, что не сбежал, когда я орала в микрофон о своём безумии.       Он принял стакан, их пальцы на секунду соприкоснулись.       — За удивительное зрелище, — ответил он, и в его низком голосе не было ни тени насмешки. Он сделал небольшой глоток. — Ты не просто пела. Ты… проживала это. Рассказывала историю.       Она присела на край кровати напротив, отпила вина, чувствуя, как его терпкость смягчает остаточную дрожь в руках.       — Это был выхлоп. Сорри, если напугала. Хотя тебя, наверное, не напугаешь ничем.       — Напугать — нет, — он покачал головой, изучая цвет вина на свету. — Но впечатлить… Твой голос во второй части. Он менял тембр. От чистого и высокого до того… хриплого рыка. Как будто внутри тебя два разных человека.       Ева вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. Он заметил. Конечно, заметил.       — Было два, — призналась она с лёгкой, горькой усмешкой. — Теперь остался один. Более хриплый.       Он не стал спрашивать дальше. Просто кивнул, как будто это было самой естественной вещью на свете — потерять часть своей души…       — Эта музыка… У тебя есть запись? — спросил он неожиданно, отводя взгляд к окну.       Ева подняла бровь.       — Запись? Ты серьёзно? Ты, Драккуль Михоук, хочешь запись моего надрывного панка?       — Я хочу запись той песни, — поправил он, и в его глазах мелькнуло что-то упрямое, почти детское. — Первой. Про волны, туман и «удачу короля». Она была… другой. В ней была грусть, но и сила. Не только разрушение.       Ева замерла, глядя на него. Этот человек, чьё имя заставляло трепетать целые флотилии, только что попросил у неё песню. Не как трофей, не как улику, а просто… потому что она ему понравилась.       — Да. Я могу… но надо почистить дорожку и делать копию., — сказала она медленно. — Не ожидала что ты ценитель такого...       Он фыркнул, и уголок его рта дрогнул в почти-улыбке.       — У меня дома есть комната для прослушивания. Иногда я там бываю. Играю на виолончели. — Он произнёс это так же просто, как если бы сказал «иногда я рублю дрова».       Ева вытаращила глаза.       — Ты… что?       — Играю на виолончели, — повторил он, и теперь в его взгляде заиграл явный, довольный её реакцией огонёк. — Мой отец считал, что благородному мужчине нужно владеть не только мечом. Музыка… дисциплинирует ум. Успокаивает. Да и звук у неё глубокий. Напоминает голос моря в шторм.       Ева не могла отвести от него взгляд. Её мозг отчаянно пытался совместить два образа: тот, что режет корабли пополам чёрным клинком, и тот, что сидит в полумраке своей комнаты и водит смычком по струнам. И… это получалось. Странным, извращённым, но пугающе логичным образом.       — Боже, — выдохнула она, наконец найдя голос. — Я сейчас умру. От абсурда. Величайший фехтовальщик мира… виолончелист. Ладно, запись тебе организую.       — Организуешь, — прервал он, и в его тоне прозвучала лёгкая, но твёрдая команда. — Лично. Когда мы закончим наше… путешествие.       Он имел в виду завтра. Утром ей нужно было на своём «Ониксе» отвезти его обратно к его лодке, к тому самому проходу у Красной Линии, где они встретились. Замкнуть круг.       — Договорились, — кивнула она. Потом задумалась. — А… ты играешь что-то своё? Или классику?       — И то, и другое, — ответил он, отпивая вина. — Иногда импровизирую. Звуки, которые слышу в голове. Они редко бывают весёлыми.       «Вот уж не могу себе представить», — подумала Ева, но промолчала. Вместо этого спросила:       — А ты хотел бы… сыграть что-нибудь? Я бы…       — Нет, — он отрезал резко, но без грубости. Просто констатация. — Это… личное. Как твои песни на сцене были личными. Я не делюсь этим с кем попало.       Она почувствовала, как от этих слов по её спине пробежал странный холодок. Не страх, а… признание. Он только что уравнял их. Его музыка — его личная исповедь, как её крик со сцены был её. И он не считал её «кем попало».       — Поняла, — тихо сказала она. — Извини.       Он махнул рукой, отмахиваясь от извинений. Они допили вино в тишине. Комфортной, на удивление. Не нужно было заполнять её словами.       — На рассвете выходим? — спросила она наконец, ставя пустой стакан на комод.       — На рассвете, — подтвердил он.       Мысль о возвращении к Джокеру, к его играм, к тени Трафальгара, снова накрыла её тяжёлым покрывалом. Она почувствовала, как её плечи напряглись.       Михоук заметил это. Он ничего не сказал, но его взгляд стал пристальнее, изучающим.       — Ты боишься возвращаться, — произнёс он. Это был не вопрос.       — Я не боюсь возвращаться, — честно ответила она, не отводя глаз. — Это моё естественное состояние. Но да, сегодня… особенно. После такого вечера реальность бьёт больнее.       Он встал, подошёл к окну, отодвинул ставню. Улицы были пусты, небо на востоке начинало светлеть, окрашиваясь в пепельно-серые тона.       — Этот вечер… он был настоящим. Всё остальное — игры тиранов и их пешек. — Он повернулся к ней, и в его глазах горел холодный, безжалостный свет, который она видела раньше. Но на сей раз он был направлен не на неё. — Не дай им украсть у тебя это. Музыку. Чувство. Даже страх — он твой, а не их. Они могут диктовать твои действия, но не твою душу. Если, конечно, ты сама её не отдашь.       Ева смотрела на него, зачарованная и немного испуганная глубиной этих слов. Это была не просто философия. Это было кредо выжившего. Кредо того, кто сам многое потерял и, возможно, что-то важное внутри себя сумел отстоять.       — Ты странный учитель жизни, Ми-хо, — сказала она, нарочно коверкая имя, чтобы сбить пафос.       Он хмыкнул.       — А ты — странный ученик.       Он снова стал тем сдержанным, закрытым Шичибукаем, каким был до этого. Но что-то изменилось. Некий невидимый мост был перекинут. Мост из музыки, взаимного признания боли и этого странного, вынужденного союза.       

***

      Утро было тихим и мягким. Ева проснулась от первых лучей солнца, пробивавшихся сквозь щели в ставнях, и не сразу сообразила, где находится. Впервые за долгое время в её теле не было привычного свинца страха и тревоги, сковывающего каждое движение после пробуждения. Просто… лёгкая усталость в мышцах от игры, приятная истома. Вот каково это — находиться вдали от проблем, заниматься тем, что нравится, и не думать о том, во что это выльется. Минутная, украденная у судьбы передышка.       Она услышала чёткие, лёгкие шаги в коридоре — слишком уверенные, чтобы быть случайным постояльцем. Дверь приоткрылась без стука, и в проёме возникла высокая фигура Михоука. Он уже был одет, его плащ был накинут на одно плечо, но без привычной торжественности. Он просто вошёл и закрыл дверь, его взгляд, пронзительный даже в утренних сумерках, упал на неё.       — Доброе утро, — улыбнулась она ему, потягиваясь под одеялом и приподнимаясь на локте. Движение было небрежным, естественным, и одеяло соскользнуло, обнажив гладкую кожу плеча и часть груди. Она даже не сразу сообразила, но Михоук резко, почти по-солдатски, отвернулся к стене.       Ева тихо рассмеялась — не злорадствуя, а скорее от абсурда ситуации.       — Я не должен был входить, — проговорил он, уже направляясь к выходу, его спина была напряжена.       — Воспринимай меня как животное, не парься, — махнула она рукой, спокойно поднимаясь с кровати и натягивая скомканную на полу футболку. — Всё, прикрылась. Ты спешишь?       Он замер. Всё-таки не просто так же он явился к ней в такую рань.       — Было скучно, — признался он после паузы, медленно поворачиваясь. Его взгляд теперь был строго прикован к её лицу. Он прошёл и опустился в кресло, принимая позу наблюдателя.       Она стояла посреди комнаты, сонно протирая глаза, потом снова потянулась, выгибая спину, и её хвост, свободный от штанов, дёрнулся из стороны в сторону, как у кошки, вышедшей на солнце.       — Есть у меня одно предложение, — она хитро стрельнула в него глазами, всё ещё улыбаясь. — Но оно тебе не понравится.       — Ты пытаешься меня заинтересовать? — он дёрнул бровью. Она кивнула, и её улыбка стала ещё шире. — У тебя получается.       Она рассмеялась, коротко и звонко, и подошла к своему пульту на комоде. Положив его на кровать, она раскрыла крышку и включила одну из записей. Негромко, но в тишине комнаты резко зазвучал активный, навязчивый бит, поверх которого нависала тревожная, почти готическая синтезаторная арка.       — Ночью вспомнила одну песню. Она старая, забытая. Идеально ложится на твой голос. Поэтому у меня… предложение, — она говорила, не скрывая азарта и той детской, почти наивной надежды на согласие, хотя прекрасно знала, что шансы ничтожны.       — Что ж, — он махнул рукой в приглашающем жесте, явно заинтригованный её поведением. — Продолжай.       — Не хочешь немного… побывать в моём теле? — она наклонила голову набок, не убирая хитрой улыбки.       Михоук застыл. Его взгляд прошелся по её фигуре в простой футболке и штанах. Перед внутренним взором явственно встал образ из минутной давности: обнажённое плечо, изгиб тела под одеялом…       — Ты не о том думаешь, — она нахмурилась, ловя этот взгляд.       — Да? — он усмехнулся, но не стал отводить глаз, выдерживая её вызов.       — Да, — твёрдо кивнула она, и в её тоне появилась серьёзность, оттеняющая прежнюю игривость. — Полагаю, мне нужны более чёткие пояснения.       Она глубоко вздохнула, задержала дыхание, обдумывая слова, и выдохнула.       — Обмен телами. На определённый, очень короткий срок. Чисто технический. Чтобы записать вокал.       Мужчина удивлённо приподнял брови. Такого он явно не ожидал.       — Что ж, кто не рискует… — она пожала плечами, вставая с кровати и смотря на пустые бутылки из-под вина. — Хотя, глядя на это, могу сказать что рискую я в последнее время многовато. — Она горько усмехнулась, выключая пульт и начиная складывать его.       Михоук задумался, его пальцы постукивали по ручке кресла. Ева тем временем деловито собирала вещи, натягивала куртку. Сумка была почти готова.       — Могу я взглянуть на текст? — его вопрос, тихий и чёткий, выдернул её из мыслей о предстоящем пути назад, к Джокеру, к долгам, к той игре.       Она остановилась и удивлённо посмотрела на него.       — Могу, но ты ничего не поймёшь, — она хлопнула глазами, как бы извиняясь.       Он лишь чуть наклонил голову, вопрошая. — Она на другом языке, — пояснила она.       Михоук приоткрыл рот, чтобы спросить что-то очевидное «На каком?», но сжал губы, осознав возможные подтексты.       — Могу написать перевод, но придётся долго возиться с произношением, чтобы попасть в ноты, поэтому я и…       — Подожди, — он резко остановил её, выставив руку. Взгляд его стал осторожным, сканирующим комнату, будто ища скрытые слушающие устройства. — Это не лучшее место, чтобы говорить о таких вещах вслух. — Он кивнул в сторону окна, за которым мог быть кто угодно.       Ева мысленно прокрутила их диалог и поняла, куда он клонит. Улыбка снова озарила её лицо. Она подошла ближе, настолько близко, что ощутила исходящее от него тепло, наклонилась и прошептала прямо в самое ухо, так, что её дыхание коснулось его кожи:       — Это не тот язык, о котором ты подумал. Совсем другой.       Она отстранилась, смотря на него с торжествующим и немного жалким выражением. Он хмуро смотрел на неё, пытаясь разгадать эту загадку. Она сделала ещё пару шагов назад, восстанавливая дистанцию.       — Хорошо, что ты это понимаешь, — наконец кивнул он, напряжение в плечах слегка спало.       Она порылась в сумке, достала исписанный лист и протянула его ему, а сама принялась перезаписывать минусовку в оба шлема, чтобы можно было слушать в дороге. Идея спеть самой не оставляла её — её голос не подходил для задуманной партии, но она могла хотя бы показать мелодию, ту силу, что…       — Кстати… Я же тебе подарок обещала, — она вдруг стукнула кулаком по ладони, вспомнив. Мужчина поднял на неё глаза из-под текста. Её взгляд скользнул по его торсу, оценивающе задержавшись на ширине плеч и талии.       — Опять ты так на меня смотришь… — он прищурил глаза, в его тоне снова зазвучала лёгкая, игривая угроза.       — Так? — она усмехнулась. — Мне нужно тебя померить… — Она принялась копаться в своих вещах, но сантиметра, конечно, там не было. Всё её снаряжение было для других целей.       Мужчина лишь лениво наблюдал за её безуспешными поисками.       Тогда она, не долго думая, подошла к окну, распахнула его и… превратилась. Чёрная кошка бесшумно соскользнула на улицу. Спустя пару минут та же кошка впрыгнула обратно, держа в зубах сверток портновского сантиметра. Видимо, «позаимствовала» в ближайшей мастерской. Перевернувшись в воздухе, она снова стала Евой, уже разматывая ленту.       — Сними плащ, пожалуйста, — попросила она, подходя к нему.       На удивление, Михоук без возражений встал, оказавшись почти вплотную перед ней, и скинул плащ, аккуратно сложив его на спинку кресла. Он стоял в простой белой рубашке, и Ева могла разглядеть, как ткань обтягивает рельеф мышц спины и плеч. Он не успел повернуться, как она обхватила его руками, прижавшись, чтобы перекинуть сантиметр за его спиной. Быстро свела концы на уровне груди, её пальцы на мгновение коснулись ткани его рубашки. Записала цифру на клочке бумаги. Затем так же быстро измерила ширину плеч, объём. Движения были профессиональными, быстрыми, без намёка на флирт. Чистая практика.       — Всё, — отчеканила она, отступая и сматывая ленту. — Обещала же подарок. Жди, будет сюрприз.       Он повернулся, глядя на неё с непониманием и всё тем же глубинным интересом.       — Ты самый странный человек, которого я встречал, — заявил он на полном серьёзе.       — А тут все просто, — она кинула короткий взгляд на него. — Я и не человек вовсе.       Он кивнул, взял плащ, но не надел его, перекинул через руку. Они вышли из номера в пустой, ещё сонный коридор, оставляя позади комнату, где всего за несколько часов случилось что-то невозможное: не просто перемирие, а начало какого-то нового, невероятно сложного и опасного диалога.       Ева погрузила все в оникс и проверив шлем протянула его мужчине сама надевая свой и садясь на свой транспорт. Михоук привычным жестом сел позади нее.