92. Настолько плохо что смешно

      Ева даже не успела проплыть рифы, как увидела в воздухе синее сияние. Феникс летел стремительно и уж больно агрессивно. Она вывернула руль, уходя из-под траектории его когтей.              — Какого черта? — крикнула она, поворачиваясь и глядя, как Марко уходит в резкий разворот, чтобы снова атаковать.              — Это мои слова, Ева! Какого черта? — Марко вновь пикировал на нее, и ей во второй раз пришлось уклоняться. Она резко выкрутила газ и подлетела на небольшой волне, избегая его когтей.              Она не понимала, что происходит. Возможно, приплыть сюда было не лучшей идеей, но ведь не настолько же…              Она выжала газ на полную, стремясь к берегу, хотя было бы логичнее свалить отсюда. Но вопрос «что случилось?» царапал где-то под кожей.              Влетев в песчаный берег, она спрыгнула с «Оникса», в полете скидывая шлем, и превратилась в пантеру, останавливая когти Феникса своими. Рычание вырвалось само по себе.              Хотелось спросить и получить объяснение, но Марко не давал такой возможности. Его атаки были быстрыми, и по запаху, который Ева ощущала, он хотел ее разорвать. Она не хотела вредить ему, поэтому в основном защищалась.              — Марко, успокойся! — крикнула она, когда их когти в очередной раз встретились.              — Я предельно спокоен! А ты сошла с ума! — ответил он. — Какого черта ты решила, что пираты Белоуса — твои псы?              Он резко дернулся и разорвал ей переднюю лапу своими когтями, когда она замешкалась от такой информации.              — О чем ты, черт возьми? — Она отскочила в сторону, игнорируя рану.              — Она еще и спрашивает, — невесело хмыкнул Марко, вновь атакуя. Ей пришлось отпрыгнуть.              — Да спрашиваю! Потому что ничего не понимаю! — рявкнула она, прыгая ему навстречу. Вместо того чтобы защищаться, она решила погасить его пыл. Его когти она встретила открытой пастью. Марко не успел среагировать, и в следующий момент Ева откусила ему когти, швыряя его в сторону.              Марко упал на пригорок, где песчаный берег переходил в траву. Он снова был в форме человека. Перевернувшись с живота на спину, он посмотрел на свои ноги, шипя от боли. Глаза расширились, когда он увидел кровь. Свою кровь. Не было пламени. Как и не было ног ниже колена.              — Успокоился? — Ева подошла к нему, закуривая сигарету. Ее руки заметно дрожали. С правого локтя лилась кровь из обширной раны. Фильтр сигареты тоже перепачкался в крови — Марко успел порвать ей язык, когда она откусывала ему ноги.              Она выпустила первые клубы дыма, глядя на то, что Марко не регенерирует. Ее сковал шок и страх, что она сделала нечто непоправимое.              — Почему не отросли? — Голос сорвался. Ее начинало трясти еще сильнее. Слишком много навалилось.              — Не делай вид, что переживаешь, — зло процедил сквозь зубы Марко. Он потянулся к бедру, обнажая нож. Была теория, которую он собирался испробовать. Он начал отрезать себе ногу по коленный сустав собственноручно. Рана тут же вспыхнула синим пламенем. Когда он, в конце концов, оторвал часть ноги, из раны хлынуло пламя вместо крови, и нога моментально отросла.              Ева села на корточки, прикрывая глаза руками, и выдохнула. Она пыталась восстановить дыхание и успокоиться. Шипение Марко от боли заставляло ее уши дергаться и против воли прислушиваться к звуку отрезаемой плоти. Когда слышишь это от тела близкого человека…              Она провела рукой по лицу, размазывая кровь. Подняла на него глаза. Он уже сидел с обеими ногами и тяжело дышал. Его тяжелый взгляд был направлен на нее.              — Убирайся отсюда, — проговорил он между тяжелыми вздохами. — Забудь дорогу сюда.              Ева замерла. Слова упали в тишину тяжелыми камнями.              Она смотрела на него и чувствовала, как внутри все обрывается. Тот же взгляд. Тот же тон. Как тогда, с Зоро. «Проваливай». «Забудь дорогу». Одни и те же слова, сказанные разными людьми.              Она хотела заговорить, но Марко опередил ее. Голос был глухим, усталым, но в нем звенела сталь.              — Я не верил, — продолжил Марко. — До последнего не верил. Думал, может, ошибка. Может, тебя заставили. Может, ты сама в ловушке. А потом они стали приплывать. Убивать… — Он усмехнулся горько. — Какого черта, Ева? Мы правда тебе просто скот которым можно расплатиться с правительством?              — Это неправда, — тихо сказала Ева.              — А корабли? — Марко посмотрел на нее в упор. — Письмо?              Ева медленно поднялась. Подошла к нему. Опустилась на корточки рядом.              Он сидел на песке, тяжело дыша после регенерации. Она протянула руку к карману его рубашки — туда, где видела край бумаги. Марко дернулся, но не остановил.              Она вытащила библикарту. Свою. Которую дала ему давным-давно, когда все только начиналось. Маленький клочок бумаги, пропитанный ее присутствием.              — Я приплыла к тебе, Марко, — сказала она тихо, глядя на карту в своих пальцах. — Я приплыла получить поддержку. Мне нужно было к кому-то приехать. Кто поймет. И я выбрала тебя. Кто просто будет рядом.              Она подняла на него глаза.              — Я не знаю, как дозор нашел дорогу к Сфинксу. Я не работаю с дозором. Ты это знаешь лучше, чем кто-либо. И я никогда бы не продала твоих людей. Ни за какие деньги. Ни по какому приказу.              Марко смотрел на нее. Его взгляд метался между ее лицом, библикартой в ее руке, кровью, текущей по ее руке.              — Я приплыла не к Джокеру, не к Трафальгару, не к Эйсу — сказала Ева, и ее голос дрогнул. — Я приплыла к тебе.              Она медленно убрала библикарту в карман своей куртки. Поднялась.              — Я просто села на «Оникс» и поплыла. Потому что мне казалось… — Она замолчала, сглатывая ком в горле. — Мне казалось, что есть место, где меня ...              Не договорив она сделала шаг назад. Потом еще один.              — Очевидно, я ошиблась.              Марко открыл рот, но слова застряли в горле. Он смотрел, как она пятится к берегу, где валялся «Оникс». Смотрел на капли крови, падающие с ее руки на песок.              Кровь, которую пролил он. Которую пролил, поверив идиотскому письму. Поверив дозорным. Поверил чему угодно, только не ей.              — Ева… — хрипло выдохнул он.              Но она уже не слушала. Трансформация заняла секунду — пантера, черная, стремительная. Она схватила «Оникс» зубами за носовую часть и потащила в воду, не оборачиваясь.              Марко попытался встать. Ноги слушались плохо — регенерация отняла слишком много сил. Он упал на колени, поднялся снова.              — Ева!              Рев двигателя заглушил его голос.              Он стоял на коленях в песке, глядя, как «Оникс» набирает скорость, унося черный силуэт прочь от острова. Ветер доносил запах крови — ее крови, его рук дело.              До него доходило медленно. Слишком медленно.              Она приплыла к нему. Не к Джокеру. Не за помощью в делах. Просто к нему. Потому что ей нужно было место, где ее примут. Где она сможет быть собой.              А он встретил ее когтями. Поверил бумажке. Поверил дозорным. Поверил всем, кроме нее.              Марко сжал песок в кулаке, чувствуя, как крупицы впиваются в ладонь. Он остался один на пустом берегу, с каплями ее крови на песке.              «Оникс» резал волны, оставляя за кормой остров Сфинкс и человека, который только что вырвал из нее кусок души. Ева сжимала ручку газа так, что побелели костяшки. Ветер хлестал по лицу, смешивая слезы с кровью, размазывая по щекам соленую жижу.              Она смеялась.              Плакала.              Смеялась и плакала одновременно, и этот звук вырывался из горла чем-то средним между кашлем и воем. Ей было до усрачности смешно. До тошноты. До судорог в пальцах. До звона в ушах, в котором все еще звучали слова Марко: «Забудь дорогу сюда».              Она понимала, чьих рук это дело. Доффи — ублюдок. Конечно, он. У него человек в дозоре. У него деньги. У него власть. Он мог подбросить письмо. Мог организовать нападение. Мог просчитать все до миллиметра.              Но ей было смешно с другого.              Она доверяла Марко. Она выбрала его. Именно к нему поплыла, когда внутри все разваливалось на куски. К нему — Фениксу, такому же редкому, такому же неправильному, как она сама. Ей казалось, между ними есть что-то настоящее. Не то бешеное притяжение, которое она чувствовала к Зоро, а что-то тихое, теплое, почти домашнее.              Он назвал ее женой перед дедом. Она, конечно, знала, что он пожалеет. Сама бросила эту фразу, думая, что это будет просто игра. Но в какой-то момент — когда? — она перестала быть игровой. Хотя бы для нее.              Все-таки стоило отказать ему тогда.              Она рассмеялась громче, чувствуя, как смех царапает горло изнутри. Минутное помешательство — думать, что она может быть нужна ему как обычная девушка. Не как актив. Не как пешка. Не как «объект».              Просто Ева.              Какая же глупая.              Кровь все еще текла. Она чувствовала, как теплая жидкость пропитывает куртку, стекает по пальцам, капает на корпус «Оникса». Марко порвал ей лапу, но самое паршивое — язык тоже кровоточил заставлял глотать собственную кровь вместе с слезами. Не больно. Но ощущение было мерзким. Чужеродным. Как и она сама для этого мира.              Сколько крови она потеряла?              В глазах начало плыть. Очертания горизонта расплывались, море и небо сливались в серую муть. Регенерация работала, но не моментально — на заживление таких ран уйдет дня три. Если не помереть раньше от кровопотери.              Куда ей плыть?              Эйс? Он тоже Белоусовец. Вряд ли он поверил в эту историю — он вообще редко верил в плохое про тех, кого любил. Но он верил в ее смерть. Каждый раз, когда она «погибала». И потом, у нее не было сил что-то объяснять. Никому. Ничего.              Трафальгар?              Она сжала зубы так, что скрипнуло. Бумаги жгли карман. Там, на Примордиуме, Михоук прочитал ей правду. Его отец. Старик Трафальгар, который спас ее.              А Ло? Знал ли он? Знал и молчал? Или не знал, но его отец успел рассказать? Еще и слова Дофламиго о том, что Ло раньше покупал на черном рынке части тел разных рас. Теперь это накладывалось на общую картину, складывалось в мозаику, от которой мутило.              Что, если Ло знал с самого начала? Что, если он спас ее потому что узнал «объект»? Потому что хотел продолжить эксперименты отца?              Она замотала головой, отгоняя эту мысль. Нет. Только не Ло. Только не он. Он столько раз вытаскивал ее. Столько раз лечил. Столько раз смотрел на нее с той усталой братской нежностью, от которой хотелось плакать.              Но сомнение уже поселилось под ребрами. Маленькая липкая гадина, которая шептала: «А ты проверь. А ты спроси. А если он соврет?»              Вариант с поездкой на «Полярный Тан» отметался.              К Дофламиго…              Она не хотела к нему. Боже, как она не хотела к нему! Он — враг. Он — тот, кто использует людей. Он — Небесный Дьявол, шулер, манипулятор, психопат. Он не тот человек, с которым она хочет говорить о самом важном. Не он. Не он. Только не он.              Но он остался единственным.              «Оникс» резал волны, а Ева чувствовала, как сознание утекает вместе с кровью. Руки слабели. Мысли путались. Регенерация боролась с потерей крови, но ресурсы организма были небезграничны.              До Луффи она не доберется — нет вечного поса, нет времени. До Курагайны? Она рассмеялась истерически, представив, как вваливается к Зоро с дырой в руке.              Михоук... Он уже знает, кто она. Для него она просто интересный эксперимент. Вещь, за которой можно наблюдать. Игрушка. Вот кто она для него. Не больше.              А Марко…              Слезы потекли с новой силой, когда она представила, как он сидел на коленях, пытаясь встать. Как звал ее. Как смотрел вслед. Но она не обернулась. Не могла. Он сделал свой выбор... Она сделала свой.              Рука сама потянулась к бардачку. Там лежал энтернал пос — вечный указатель на Дресс Розу. Она вытащила его дрожащими пальцами, взглянула на стрелку, неумолимо указывающую направление.              Доффи.              Конечно, он все спланировал. Всю эту свистопляску с Марко. Он знал, что Феникс — ее единственный настоящий союзник. Знал и перерезал эту нить. Аккуратно. Чисто. Чтобы у нее не осталось выбора.              Джокер сделал себя единственным портом в шторм.              Она повернула штурвал, подстраиваясь под стрелку указателя.              Что она там говорила? Легко? Аж сука, двести раз!              Она фыркнула сквозь слезы. Самоуверенная дура. Она ходила по лезвию ножа, даже не замечая, как погрязла в дерьме с головой. Думала, что обманывает его. Втирается в доверие. Работает под прикрытием.              А он не давил. Не требовал. Просто предоставлял работу, место, ночлег, себя. Терпеливо ждал, пока все нити, связывающие ее с другими, истончатся и порвутся.              Эта пернатая сука, сама того не подозревая, осталась не одним из двух вариантов. А просто единственным.              Ева рассмеялась в последний раз, чувствуя, как темнеет в глазах.              — Умно, Доффи, — прошептала она, вцепившись в штурвал побелевшими пальцами. — Охренеть как умно.              «Оникс» несся к Дресс Розе, оставляя за кормой кровавый след.              ---              Она не помнила, как пришвартовалась.              В памяти остались только обрывки: белые скалы, деревья, причал, чьи-то крики. Кажется, она врезалась во что-то. Или ее подхватили. Темнота накрывала волнами, и с каждым разом выбираться из нее становилось труднее.              — Ева!              Голос долетел откуда-то издалека, сквозь вату, забившую уши.              — Что с ней? Почему она…              — Кровь! Боже, сколько крови…              — Уберитесь все! Живо!              А потом — руки. Сильные, горячие, подхватывающие ее, прижимающие к чему-то твердому и одновременно невероятно надежному. Запах. Знакомый. Дорогой парфюм, смешанный с чем-то... Страх?              — Ева, слышишь меня? Не смей закрывать глаза. Слышишь? Не смей!              Она попыталась улыбнуться. Получилась, наверное, жуткая гримаса.              — Доффи… — прошептала она запекшимися губами. — Ты… ублюдок…              — Я знаю, — ответил голос, и в нем впервые не было насмешки. Только что-то, от чего захотелось расплакаться снова. — Я все знаю. Молчи. Не трать силы.              — Сам… все… сделал… — выталкивала она слова сквозь пелену. — Марко…              — Потом. Все потом. — Его ладонь легла ей на щеку, вытирая кровь и слезы. — Ты доплыла. Ты здесь. Я тебя не отдам.              — Не… хотела… к тебе…              — Знаю. — Короткий смешок, горький, почти неслышный. — Но ты здесь. И это главное.              Темнота сомкнулась окончательно.              Она очнулась от тишины.              Абсолютной, давящей на уши тишины, какой не бывает в море. Ни плеска волн, ни криков чаек, ни скрипа мачт. Только чье-то дыхание рядом и едва слышный стук — то ли сердца, то ли часов.              Ева попыталась открыть глаза. Веки были тяжелыми, словно к ним привязали грузила. Со второй попытки получилось.              Белый потолок. Дорогая лепнина. Хрустальная люстра, отражающая солнечные зайчики.              Она лежала в кровати с балдахином, шелковыми простынями, горой подушек. Кто-то раздел ее, перевязал, укутал в мягкую ткань. Пахло лекарствами и цветами.              Ева повернула голову и нахмурилась.              В кресле у окна сидел Дофламиго.              Он был в одной белой рубашке с закатанными рукавами, и это выглядело настолько неправильно, настолько выбивалось из его обычного образа «небесного владыки», что Ева на секунду решила, будто бредит. Розовые перья валялись на спинке стула. Солнцезащитные очки лежали на столике рядом.              Он смотрел на нее. Просто смотрел, не отрываясь, и в его глазах — темных, без стекол, без привычной насмешки — было что-то, от чего у Евы перехватило дыхание.              — Очнулась, — сказал он негромко. Голос звучал хрипло, словно он не говорил несколько часов. Или кричал.              — Сколько… — Ева попыталась сесть.              Тело слушалось, но с вялостью после кровопотери. Она откинула одеяло и посмотрела на перевязанную руку. Сквозь бинты проступали пятна.              — Больше суток, — ответил Доффи, не дожидаясь вопроса. — Ты была без сознания почти двое суток.              — Двое… — Ева прислушалась к себе. Организм уже почти восстановился. Еще несколько часов — и можно вставать. Может, день, если учесть потерю крови. — Я скоро буду в норме.              — В норме? — Доффи поднял бровь. — Ты ввалилась в мой порт с дырой в руке, потеряв половину крови, и говоришь «в норме»?              — Я быстро регенерирую. — Ева пожала плечами, не глядя на него. — Три дня — и как новенькая. Еще сутки — и смогу работать.              Доффи смотрел на нее странно. Смесь восхищения и чего-то темного, почти болезненного.              — Три дня, — повторил он. — Ты потеряла столько крови, что обычный человек умер бы за час. А ты говоришь об этом так, словно обсуждаешь погоду.              — Я не человек.              — Я заметил.              Он поднялся и подошел к кровати. Сел на край, совсем близко. Ева почувствовала знакомый запах — дорогой парфюм, смешанный с его переживаниями. Ее начинало от этого мутить.              — Покажи, — сказал он, кивая на руку.              — Что?              — Руку. Дай посмотреть.              Ева колебалась секунду, потом протянула забинтованную конечность. Доффи взял ее осторожно, словно она была стеклянной. Пальцы — длинные, опасные, способные рвать сталь — коснулись бинтов почти невесомо.              — Кровь остановилась, — констатировал он. — Повязку пора менять.              Он поднялся, прошел к столику, где лежали медикаменты, и вернулся с бинтами и какой-то мазью. Ева смотрела на него во все глаза, не веря происходящему.              — Ты… серьезно? — спросила ева смотря за его движениями. Он не ответил.              Он начал разматывать бинты. Аккуратно, медленно, словно боялся причинить боль. Ева хотела сказать, что боли все равно не чувствует, но промолчала. Пусть. Если ему так надо.              Под бинтами открылась рана. Вернее, то, что от нее осталось — глубокая борозда, уже затягивающаяся новой розовой кожей.              — Черт, — выдохнул Доффи. — Ты действительно регенерируешь.              — Я же сказала.              Он смотрел на ее руку, и в его глазах было что-то, от чего Еве стало не по себе. Не страх. Не отвращение. Какое-то восхищение.              — Ты удивительная, — сказал он тихо.              Ева дернулась, пытаясь убрать руку, но он держал крепко. Он принялся обрабатывать рану. Пальцы двигались уверенно, профессионально — откуда у Небесного Дьявола такие навыки? — но при этом бережно. Так, как не должен делать Донкихот Дофламиго.              — Ты не чувствуешь боли, — сказал он вдруг. Не спросил — утвердил.              — Откуда…              — Я видел, как ты влетела в причал. Ты вылетела из седла, проехалась по камням — и даже не поморщилась. Просто лежала и смотрела в небо, пока кровь хлестала из руки. — Он поднял на нее взгляд. — Ни один человек не выдержал бы этого без крика.              — Я не человек, — напомнила Ева.              — Я помню. — Он вернулся к бинтованию. — Но боль — это не про тело. Это про нервы. А твои нервы…              — Отключены. С рождения. Чтобы экспериментам не мешали.              Тишина повисла в комнате, густая и тяжелая. Доффи закончил с бинтами, но не отпустил ее руку. Просто держал, гладя большим пальцем по тыльной стороне ладони.              — И ты никогда…              — Лишь раз. — Ева усмехнулась горько. Отвернулась. — Это дерьмовое чувство. Но в тот момент я была этому рада. Тогда я поняла смысл фразы « если чувствуешь боль то ты еще живой»              Доффи молчал долго. А потом он поднес ее руку к своим губам и поцеловал. Прямо в то место, где под бинтами затягивалась рана.              — Доффи…              — Я буду чувствовать за тебя, — сказал он тихо. — Всю боль, которую ты должна была чувствовать. Все эти годы.              Ева смотрела на него и не узнавала. Где высокомерный Небесный Дьявол? Где насмешливый Джокер, который играет людьми как пешками? Перед ней сидел мужчина. Просто мужчина с темными кругами под глазами, небритый, в мятой рубашке, и смотрел так, словно она — единственное, что удерживает его на этой земле.              — Доффи… — прошептала она.              — Молчи. — Он прижал палец к ее губам. — Тебе нельзя волноваться.              — Я в порядке. Регенерация…              — Не про тело. — Он коснулся ее виска. — Про то, что здесь. Это не заживает за три дня.              Ева закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Идиотская, предательская слеза, которую она не могла остановить.              — Ты чего? — Доффи нахмурился, вытирая слезу большим пальцем.              — Ты... — Она открыла глаза и посмотрела на него в упор. — Ты — чудовище. Ты не должен…              — Не должен, — перебил он тихо. — Но я здесь. С тобой.              Он смотрел на нее, и в его взгляде не было ни капли привычной игры. Только усталость. Только что-то первобытное, древнее, что не умело лгать.              — Доффи…              — Тш-ш-ш. — Он коснулся ее легко, почти невесомо, словно боялся, что она рассыплется. — Отдыхай. Я буду рядом.              Он отстранился, поправил одеяло, встал и вернулся в кресло у окна.              Ева смотрела на него сквозь ресницы, чувствуя, как усталость затягивает ее обратно в сон. Розовое перо на спинке стула. Белая рубашка. Темные глаза, неотрывно следящие за ней.              — Почему? — прошептала она, проваливаясь.              Тишина длилась долго. А потом, сквозь сон, она услышала:              — Так нужно...              Она не успела услышать его слов. Стресс и рана утянули ее в сон против воли.              А когда ее глаза вновь открылись в комнате горел мягкий свет — за окном опустились сумерки. Доффи сидел в том же кресле, но теперь в руках у него были бумаги. Он читал при свете настольной лампы, и лицо его в полумраке казалось высеченным из камня.              Ева села. Тело слушалось уже почти полностью — регенерация сделала свое дело. Она откинула одеяло и встала, чуть покачнувшись. А в голове всплывали строки из бумаг. Главное, что текста вновь объединяют ее с Трафальгаром. Это может быть опасно. Не для нее. Для Ло. Она не верила в то, что для брата она просто... Всплыли воспоминания, как Ло противился клятве на сакэ. Это добавляло еще больше сомнений.              — Ты куда? — Доффи отложил бумаги и поднялся.              — В душ. — Она поморщилась, ощущая засохшую кровь на коже. — Я вся липкая. Она сделала шаг, второй. Доффи оказался рядом, подхватывая под локоть.              Она посмотрела на него. Темные глаза, встречающие ее взгляд без привычной насмешки. Упрямая складка у губ. Рука, поддерживающая так бережно, словно она сделана из хрусталя.              Он довел ее до дверей ванной, остановился.              — Доффи…              — Иди уже, — перебил он мягко.              Она фыркнула и скрылась за дверью. Скинула оставшуюся одежду, бинты. На теле еще оставались пятна засохшей крови, отчего кожа чесалась. Она встала под струи душа, не понимая, какой они температуры. В голове каша. В жизни дерьмо. Казалось, что она осталась одна в логове врага, без возможности уйти хоть куда-то. Хоть к кому-то.              — Луффи... — из ее глаз полились слезы. — Забери меня, Луффи. Я хочу домой.              Она села на корточки, сжавшись в комок, и плакала.              Когда она вышла из душа, завернутая в огромное махровое полотенце, Доффи ждал в кресле. Перед ним на столике стоял поднос с едой — дымился бульон, лежала свежая выпечка, фрукты.              — Ешь, — сказал он, кивая на поднос.              — Я не голодна.              — Ева. — Он посмотрел на нее тем взглядом, который не терпел возражений. — Ты трое суток не ела. Регенерация сжирает ресурсы организма. Ешь.              Она хотела поспорить, но почему-то не стала. Села в кресло напротив, взяла ложку. Бульон оказался горячим, ароматным, явно приготовленным кем-то, кто знал толк в еде.              — Вкусно, — признала она удивленно.              — Королевский повар, — пожал плечами Доффи. — Я велел ему приготовить все, что поможет восстановить силы.              — Ты… — Ева замерла с ложкой у рта. — Доффи, я твоя наемница. Я должна работать, а ты должен мне платить. Все остальное — лишнее.              Он смотрел на нее долго. Очень долго. Потом наклонился вперед, опираясь локтями на колени.              — Ты до сих пор не поняла, да? — спросил он тихо.              — Чего не поняла?              — Ты давно уже не наемница, Ева. Ты — не пешка. Не актив. Не инструмент. — Он помолчал кося взгляд на бумаги. Ева проследила за его взглядом — Ты — уже часть мой семьи. Таких же преданных всем миром.              Ева молчала. Смотрела в его глаза — темные, без стекол, без защиты — и молчала.              — Я не хотела к тебе плыть, — прошептала она наконец.              — Знаю.              — Я хотела к Марко.              — Знаю.              — Я думала, ты — чудовище.              — Я и есть чудовище.              — Но ты единственный, кто…              — Кто что? — он вновь посмотрел на нее, давая ей возможность видеть свои глаза.              — Кто верил мне, несмотря ни на что. Дал возможность, информацию, которую я желала всю свою жизнь. Хоть и подставил меня. — Она подняла взгляд на его глаза. Его уголок губ дернулся. — Кто смотрит на меня так, словно я… словно я что-то значу.              Доффи шагнул ближе. Осторожно, словно боясь спугнуть, взял ее лицо в ладони.              — Ты значишь, — сказал он тихо. — Ты значишь больше, чем… — Он усмехнулся горько. — Чем я сам, наверное.              Ева всхлипнула. Потом еще раз. А потом уткнулась лицом в его грудь и разревелась — в голос, снова, навзрыд, как ребенок, выплакивая всю боль последних дней, недель, лет. Она устала. Не телом. Душой. Той, что разлетелась на тысячи осколков и рвала ее изнутри всегда. Чем больше она узнавала о себе, тем труднее было жить, думать. Просто существовать.              Доффи обнял ее. Крепко, до хруста, прижимая к себе, укачивая, гладя по волосам.              — Плачь, — шептал он. — Плачь, маленькая. Я здесь. Я никуда не уйду.              Она плакала долго. А он держал. Он остался с ней в самый важный момент ее жизни когда другие отвернулись... Но отвернулись ли?