Часть 16

После вкусного обеда дети продолжили играть, а взрослые остались за столом. Старшие дети, уловив напряжение между взрослыми, проявили тактичность — взяли младших и увели их на дальний край сада, к смеху, мячам и солнечным пятнам на траве. Катя сделала глоток охлаждённого вина — медленно, как будто в этом глотке пряталась возможность отсрочить разговор. Она знала: вопросы последуют. Нужно время. Хотя бы немного. Коля усмехнулся, положил локоть на стол и, глядя на неё поверх бокала, спросил: — То есть… Жданов не врал? У тебя и Воропаева что-то назревает? Пушкарёва, я в шоке. Правда, в шоке. Катя поставила бокал и медленно кивнула: — Коль, мы сейчас… в странных отношениях, но да, их можно расценить как начало. Начало чего-то… Коля хлопнул ладонью по столу: — Ой! Под рестораном прямо поцеловались? Как в кино? — Коля… — Катя взглянула на него строго. — Ты что, осуждаешь меня? — Да нет, ты что, конечно нет! — Он махнул рукой, улыбаясь. — Просто я удивлён. Не ожидал. Выбор мужчины — ну… специфический. Но если тебе хорошо — значит, я за. Пушкарица, ты мне как сестра. И если вдруг он тебя обидит — я и его побью. Не хочу, чтобы ты была одна. Да и, между нами, если Жданов сюда прилетел — значит, химия между вами с Сашкой серьёзная. Что, честно говоря, одновременно радует и пугает меня. Катя рассмеялась — с нежностью и благодарностью — и стукнула его кулачком в плечо, как раньше, когда были детьми. — Братик… Юлианна, всё это время молча слушавшая, у нее было слишком много вопросов к Кате но при Коле могла спросить только один и наконец не выдержала, с хитрой искрой в глазах: — А меня вот одно интересует. Что там было в Осло? Уж больно он испарился после того, как ты об этом упомянула. — Да-да, — подхватил Коля. — Он же как тень после этого стал. Что случилось? Расскажи уже, сколько можно нас томить? Катя закатила глаза и с облегчением рассмеялась: — Ладно, уже можно. Много лет прошло. Когда мы расстались с этим «прекрасным» человеком, — сказала она с явным сарказмом, — он поехал кружить по Европе, видимо, «исцелять душу». Я уже тогда переехала во Францию. И вот однажды утром мне звонят с норвезького номера. А я-то номер уже сменила, только Павлу оставила. Видимо, Андрей через него и достал. Он, кстати, до этого звонил пару раз, дышал в трубку, потом я его заблокировала. Но это не важно, черт меня попутал взять тогда трубку.  Франция. Катя сидела в простом, но уютном офисе, погребённая под горой отчётов и папок. Солнечные лучи лениво скользили по её лицу, проникая сквозь жалюзи, а аромат крепкого кофе бодрил лучше любого мотивационного спикера. Она печатала быстро, сосредоточенно, почти на автомате, когда вдруг телефон завибрировал. Незнакомый номер. Международный код. Она нахмурилась, отпила кофе и всё-таки подняла трубку. Увереная речь на англиськом заставила ее заволноваться. — Мисс Пушкарёва? — раздался голос с лёгким акцентом, вкрадчивый, холодный. — Мы звоним от имени… весьма влиятельных людей. Мужчин, с которыми ваш муж, скажем так, пересёк дорогу. Очень плохая идея. Прям очень плохая. Катя моргнула, медленно поставила чашку на стол. — Бывший муж. Мы в разводе, если вы о Жданове. — Это он дал нам ваш номер. Сказал, что помочь можете только вы… Если, конечно, не хотите, чтобы он провёл ближайшие 25 лет за решёткой. Или… случилось кое-что похуже. Пауза. Затем в трубке раздался тяжёлый, знакомый выдох. И ломаный, хриплый английский: — Катя, тут всё… очень плохо. Приезжай, пожалуйста… Катя выругалась тихо. Разумеется. Конечно. Кто ещё будет спасать этого идиота? Целый час она ходила по комнате, теребила ручку, растирала виски, то садилась, то вставала. Он  ведь всё-таки человек. Да, дурак, да, бывший, но не заслуживает умереть в подвале у каких-то мафиози. А кому он ещё позвонит? Родителям? У них же инфаркт случится. Павлу? Тот всё поймёт и приедет сам — а тогда точно всё закончится плохо. Вечером она уже летела в Осло. Катя, с бокалом вина в руке, рассказывала друзьям свою норвежскую эпопею. Юлианна и Коля слушали, как заворожённые, не моргая, будто дети, впервые услышавшие сказку. Даже дети почувствовали, что взрослые обсуждают что-то слишком серьёзное, и тихонько ушли играть в приставку в дом. — …Приземляюсь я, значит, в Осло, — начала Катя, — злая, как тигрица, перед охотой. Захожу в ресторан, который был указан в сообщении. Подхожу к официанту, показываю смс. Он спокойно кивает и говорит: — Пожалуйста, пройдите за мной, мадам. — В подвал! — взмахнула рукой Катя. — Чёртов подвал. Ну конечно, где ещё начинать сценарий в стиле "Крестный отец", как не в подвале?! Но у меня настрой был чёткий — либо я спасаю его, либо... ну, в чёрном мешке привезу обратно. — Боже… — прошептала Юлиана, зажав рот рукой. — Так вот. Лифт спускается. Я захожу, и… прям кино. Красивый, дорогой интерьер. Сигары, полумрак, ковры, тишина… И круглый покерный стол в центре. А за ним — господин Пепел. В чёрном костюме, с сединой на висках и глазами, будто он знает, где ты будешь похоронен, и уже купил цветы. Коля икнул от смеха и сказал: — Господин Пепел? Серьёзно? — Да. Он именно так представился. Выходит, весь такой стильный и говорит: "Добро пожаловать, мадам Пушкарёва. Или всё же мадам Жданова?" — Я на него смотрю и говорю: "Очень даже Пушкарёва". Он усмехнулся: "Это облегчает разговор". А в углу — Андрей. Выглядит как побитый воробей: фингал, ссадины, пластырь, лицо перекошено, губа разбита. — Что он натворил? — спрашиваю. — Он проявил непозволительное внимание к моей дочери, — отвечает Пепел. — Отправил ей… фотографии. Очень... откровенные. Она не отвечала ему а он продолжал. Мы, конечно, могли бы передать дело в полицию. Но у нас есть и свои семейные традиции. Юлианна уронила вилку. Коля поперхнулся вином: — Он что, отправил нюдсы дочери мафиози? — На самом деле это были просто бандиты, которые косили под мафию. Пепел — это ходячая проблема в одном флаконе. Его дочь, Айна, кстати, пришла позже и пыталась объяснить отцу, что всё это было недоразумение. Мол, встретились в клубе, он не знал кто она , флирт и всё такое. Но Пепел был непреклонен: или полиция, или… кастрация. Так и сказал. Серьёзно, с абсолютно спокойным лицом. — Мамочки… — прошептала Юлиана. — И что ты сделала? — А вот тут включился режим «актриса столетия». Я выпрямилась, посмотрела ему в глаза и сказала: "Мы в разводе. Он... гей. Он борется с этим. Весь в сомнениях. А к вашей дочери... это была отчаянная попытка почувствовать, что он всё ещё может быть с женщиной. Но на самом деле он... ну, вы поняли". — Ты это всерьёз сказала?! — ахнула Юлиана. — Да! А что делать? Иначе бы он уже пел фальцетом. Пепел нахмурился. Спросил: "Это правда?" А я — абсолютно уверенно: "Я с ним развелась именно из-за этого. Долго закрывала глаза, но в конце концов поняла — он не мой человек". Катя сделала глоток вина и, не поднимая взгляда с бокала, продолжила: — …И вот, я стою перед Пеплом, а он смотрит на меня, словно взвешивает — резать или отпустить. Легенда про гея ему понравилась, но, как он сказал: «В моей семье одних разговоров недостаточно. Нам нужны… гарантии». Юлиана и Коля замерли. — Подожди, — прошептала Юля. — И что ты сделала? Катя приподняла бровь и усмехнулась: — Включила свою лучшую игру. Секунду молчала, а потом подошла ближе, склонилась к нему и прошептала: «У вас, как я вижу, традиции. Семейные, крепкие. А ещё у вас есть репутация. И честь. А у меня — память. Если вы отпустите этого идиота, имя вашей семьи никогда не будет упомянуто. Ни в посольстве, ни в прессе, ни даже в полиции. Я просто уеду. Он уедет. И никто не узнает, что в вашем доме когда-либо был такой… конфуз. Но если вы сделаете с ним то, что задумали — тогда мне уже нечего терять. И, как вы понимаете, я женщина с характером. Скажем так… шум я поднять умею». Коля чуть не поперхнулся: — Ты им угрожала мафиозной войной?! — Нет. Я им по-женски объяснила, что и мафии иногда лучше сохранять лицо. Особенно, если оно такое элегантное, как у Пепла. — И? — Он посмотрел на меня. С минуту молча. А потом сказал: «Мадам Пушкарёва, если бы у меня была дочь постарше… я бы её вам в жёны отдал». — В смысле?! — выдохнула Юлиана. — Не буквально. Это было его изысканное «ладно, вы победили». Катя сделала ещё один глоток вина и, опираясь локтем на стол, усмехнулась: — А потом… я включила им запись. Коля чуть не подавился мясом: — Какую запись? — А вот такую. Я включила диктофон на телефоне ещё в тот момент, когда только вошла в лифт. Пускай он и выглядел, как мужик с безупречным вкусом и платиновыми часами, но я же не идиотка — это всё равно мафия, и я была одна, в чужой стране, в подвале. Инстинкты включились сами. — Обожаю тебя, — прошептала Юлиана, наклоняясь ближе. — Он удивился, конечно, — продолжила Катя. — Поднял бровь, сжал губы, а я только посмотрела ему в глаза и сказала: «Раз вы мне позвонили, значит, готовы к переговорам. Так вот, господин Пепел, чего вы хотите?» — И что? — не выдержал Коля. Катя хмыкнула. — Два миллиона евро. — Чего?! — хором вскрикнули оба. — За “ущерб чести семьи”. Он сказал это так, будто речь шла не о деньгах, а о священном долге. Я чуть не засмеялась. Но сдержалась. У Андрея была его часть за имущество которое мы продали после развода. А я… — Катя на секунду замолчала, взгляд её стал серьёзным. — Я добавила свою. Юлиана прикрыла рот ладонью: — Катя… — Зато обошлось без крови, — усмехнулась она. —И ещё я потребовала, чтобы мне вернули все его переписки с девушкой. Пепел молча вытянул из ящика флешку и сжёг копии у меня на глазах. Театрально. В камине. Прямо в камине. Я, кстати, до сих пор помню запах того виски в каминной комнате. Коля хмыкнул: — Подожди, а чего он так быстро отпустил? Просто за деньги? Катя усмехнулась, глаза её потемнели: — Не совсем. Перед уходом он подошел ко мне и сказал : «И ещё одно. Этот человек больше никогда не приедет в Норвегию. Потому что если он появится здесь снова — я убью его. И Вы не поможете. Понимаете?».  А потом дал мне свою визитку, намекая что если я захочу наказать бывшего мужа он будет рад помочь. — Ты её выбросила? — спросила Юля. — Нет, — Катя взглянула на неё, чуть лукаво. — Она до сих пор у меня в кошельке. В чёрном отделении, где лежат только серьёзные вещи. Андрей это понял. Он видел по моему взгляду. И, знаешь, думаю… он больше не позволит себе подобного поведения. Юлиана откинулась на спинку стула и громко засмеялась, Коля поднял свой бокал: — За Катю. Не просто за подругу, а за переговорщика мирового класса. Я бы на твоём месте уже курировал международный отдел в ООН. Катя рассмеялась: — А я бы предпочла, чтобы таких “командировок” в моей жизни больше не было. Юлиана поинтересовалась — А Жданов что тогда делал? Когда ты решала его проблемы? — Стоял молча. Как школьник на собрании у директора. Потом, когда нас вывели на улицу, он пробормотал: «Катя, ты… как всегда…» А я ему: «Закрой рот и купи себе новую сим-карту. Мне больше не звони. Еще раз позвонишь мне, я сдам тебя Пеплу». Юлиана уже смеялась в голос: — Вот это сцена. Боже, Катя, ты как из «Крёстного отца». Только без усыпанного трупами сада. — За  синьору Катерину! — провозгласил Коля, поднимая бокал.

***

Андрей мчал по городу, словно за ним гналась собственная совесть. Скорость на спидометре зашкаливала, он жадно сжимал руль, злился на весь мир — но больше всего на самого себя. Почему он вообще поехал к её дому? Зачем начал этот нелепый разговор? Он и сам не понял, как снова стал тем самым мальчишкой, что не умеет терять. Глупо. Беспомощно. Поздно. Он развернулся прямо на проспекте, нарушая все правила, и направился к дому своей любовницы. Сердце глухо билось в груди, а в голове вспыхнули обрывки воспоминаний — слишком яркие, чтобы их забыть. Они стояли на холодной улице. Его буквально выкинули оттуда — униженного, побитого, разоблачённого. Катя молча открыла свою сумку, достала оттуда свою тёплую, объёмную кофту и, не говоря ни слова, протянула ему. Он хотел что-то сказать. Он хотел извиниться, пошутить, зацепиться хоть за что-то знакомое в её взгляде. — Катя, ты… как всегда… Но её голос был холодным и ровным: — Закрой рот. И купи себе новую сим-карту. Мне больше не звони. Мы друг для друга умерли. Её глаза были безжизненно спокойны, но в них плескалась ледяная усталость. Он вдруг осознал — она больше не разочарована. Она окончательно разлюбила его. Это чувство пронзило его почти физически, сдавило грудь. Катя достала кошелёк, вынула несколько крупных банкнот — заранее снятых, будто предчувствовала, что он окажется, как всегда, беспомощен. — Это на такси , гостиницу и билет. — Её голос не дрогнул. — Катя, я… верну тебе всё. Особенно те деньги, что ты…додала для Пепла... — Сделай одолжение. Просто исчезни из моей жизни. Я и так собиралась потратить их на благотворительность. Будем считать — помогла убогим. В её взгляде не было ни гнева, ни боли, ни сожаления — только пустота. Катя вдруг с удивительной ясностью поняла: она больше ничего к нему не чувствует. Ни любви. Ни ненависти. Ни обиды. Он — просто человек, который когда-то был частью её жизни… и всё. После развода ей казалось, что она разлюбила. Но именно в этот момент, стоя напротив него, глядя в глаза, которые прежде заставляли сердце стучать быстрее, она осознала: разлюбить — это одно, а перестать чувствовать вовсе — совсем другое. Она подняла руку, поймала такси и, не оборачиваясь, села в него. Только кинув фразу - Береги себя, возьмись за ум.... Она села в такси с ровным дыханием и абсолютно спокойным сердцем. Её больше не трясло от его слов, не дрожали пальцы, когда он пытался что-то объяснить. Катя была свободна. Окончательно. И тогда ей показалось, что она попрощалась с любовью всей своей жизни. Навсегда. Но она ещё не знала, что настоящая любовь — та, что обожжёт кожу, согреет душу и вернёт дыхание — ещё впереди. И встреча с ней случится совсем скоро. А самое невероятное — её настоящей любовью окажется тот, кого она никогда бы даже не подумала так назвать Он остался стоять, как дурак, посреди улицы. Разбитый, униженный, забытый. А главное — окончательно один.В груди разверзлась пустота, словно вырвали что-то живое и тёплое, оставив только серую, холодную дыру. Он не сразу понял, что дрожит — не от холода, от бессилия. Всё, что он когда-то считал своим — ушло. Она… больше не его. Не злится. Не кричит. Не обижена. Просто… равнодушна.И это было страшнее любых ссор. Глаза жгло, как от пыли, но он не моргал. Смотрел в спину уходящей женщины, которую так и не сумел удержать. Не потому что не любил — а потому что любил неправильно. Слишком поздно понял, слишком часто ранил. А теперь... больше не за что бороться. Она отпустила. И в тот момент он понял: это не поражение. Это конец. В настоящем Андрей сжал руль сильнее и стукнул по нему обеими руками. — Чёрт… Он припарковался у дома любовницы, вышел из машины, словно не чувствовал тела. Вошёл в лифт. Дышал тяжело, но отнюдь не от страсти. Его трясло — от злости, бессилия и какого-то странного жжения в груди. Когда она сошлась с Воропаевым? Почему это так чертовски волнует меня? — мелькало в голове. — С чего вдруг я переживаю, с кем она спит? Я же первый начал. Я же предал. Почему теперь ревную до боли в груди? Сколько лет то прошло, целая вечность уже, я и не думал о ней уже. Но вот опять увидел и все, да еще и этот Воропаев рядом... Он едва успел нажать на звонок, как дверь открылась, и девушка в коротком халатике появилась на пороге. Он накинулся на неё, целуя жадно, яростно. Та обняла его, смеясь, не понимая, что сейчас — всего лишь способ утопить чужое имя и чужие глаза, что не идут из головы. Но он не чувствовал ничего. Кроме одной боли. Боли оттого, что в её глазах он больше никто. Даже не враг. Просто — пустое место.

***

Коля включил радио и, насвистывая, начал собирать тарелки со стола. Из динамиков зазвучала песня Шер — Dove L'amore, и он тут же подхватил ритм, двигаясь в такт, как будто устраивал своё мини-шоу прямо на лужайке. Катя, едва услышав знакомую мелодию, не удержалась — улыбнулась и, тоже слегка пританцовывая, присоединилась к уборке. Вместе, в идеальном синхроне, они вошли в дом, неся посуду. Юлианна как раз заканчивала загружать посудомойку, и, увидев их, рассмеялась: — Господи, вы вдвоём — как два старых музыкальных автомата! Один включил — второй заиграл! Коля, театрально поклонившись, протянул Кате веточку петрушки: — Примите, мадам, трофей за идеальный танец. Катя не растерялась: вставила веточку в уголок губ, как розу, и, притопывая в ритм следующей песни на радио — Hey Na Na — отстучала такт по столу. Коля тут же подыграл, словно его током дернуло, изображая сцену из мюзикла. — Так, Колясик! — скомандовала Юлианна с напускной строгостью. — Быстро выдерни детей с приставки и марш на улицу! Мы с Катюхой принесём чай и тортик. Без разговоров, командир велела! Коля послушно отдал честь и удалился, как примерный солдат. А в это время радио ударило в самое сердце — ностальгия накрыла новой волной. Катя, пожёвывая петрушку, подпела, почти на автомате: — Хей, на-на… Юлианна тихо, почти незаметно, взяла её под локоть и притянула к себе ближе: — Мы не закончили. Что ты там сказала? Антонио тебе солгал? Зачем? Юля бросила взгляд в сторону — не слушают ли дети. Всё спокойно. Коля с ребятами уже на улице. Катя прикрыла глаза. Воспоминание всплыло, как будто это было не много лет назад , а всего лишь вчера. Он сидел напротив, в мягком утреннем свете, за их общей кухней. На тарелке — круассан, ароматный, ещё тёплый. Он протянул его ей, ждал, пока она начнёт завтракать, не отрывая от неё взгляда. И только когда она сделала первый глоток чая, заговорил, тихо, почти выдохом: — Я был не до конца честен с тобой, Катрин… Мой дедушка умер. Два месяца назад. Катя замерла. Медленно поставила чашку. Её бровь скептически поднялась вверх. — С такими вещами не шутят, Антонио. Ты это понимаешь? — Я знаю. Прости. — Он не отводил взгляда. — Я просто... подумал, что если ты услышишь про дедушку — решишь помочь. У тебя ведь слишком большое сердце, чтобы не откликнуться. Но шантаж — он реальный. Это уже моя личная проблема. Катя, нахмурившись, молча смотрела на него. — Сейчас я чувствую себя обманутой. Словно мной манипулировали, — её голос был ровным, но ледяным. — Как я должна тебе теперь доверять? Он молча достал из пиджака письмо и положил перед ней. Катя взяла его и прочитала: «Хочешь, чтобы весь мир узнал ту грязь, которую ты прячешь? У тебя неделя. Два миллиона евро. Или я выложу всё.» Она подняла на него глаза. Они уже были не холодными — в них появилось беспокойство. Слова не звучали театрально. Угрозы были реальными. — Но... я всё ещё не понимаю. Причём тут брак? — её голос был низким, чуть дрогнувшим. — Ты не хочешь платить — хорошо. Но зачем этот фарс? Антонио тяжело выдохнул, словно сбрасывая с плеч груз, который носил слишком долго. Он медленно откинулся на спинку стула, и в его взгляде появилось что-то усталое, по-мужски одинокое. — Это не просто шантаж, Катрин. Это ловушка. — Он замолчал на пару секунд, будто подбирая слова. — Её подстроил мой дядя. Его много лет назад отвергла семья. А теперь, после смерти деда, он вернулся... И решил отсудить у меня всё. Всё, на что я работал. Всё, что доверил мне дед. И он действует грязно. Очень грязно. Он знает: если испачкать мою репутацию — я лишусь всего. Катя замерла. — Но ты ведь говорил, что у тебя нет родственников… — Это… внебрачный сын моего деда. — Антонио сжал кулаки. — Он претендует на бизнес, на власть, на фамилию. Он хочет лишить меня всего — тихо, изнутри. И ему это почти удалось. Слухи, инсинуации, грязь. Если я потеряю доверие партнёров, если королевские клиенты заподозрят хоть что-то — я вне игры. Репутация в моей работе — всё. Он смотрел на неё с какой-то обречённой ясностью. — А брак? Что может быть надёжнее брака? Я женюсь, и всё: я — примерный семьянин, влюблённый муж. Откатывается любой слух. А ты… ты идеальна для этой роли. Ты хочешь исчезнуть, я — спрятаться. Рабочий роман, быстрый брак, Италия. Все купятся. А пока все будут обсуждать наши чувства и сплетничать о свадьбе — никто не поднимет старую грязь. Потом, когда всё уляжется, мы просто тихо расстанемся. Без драмы. Без скандалов. По взаимному согласию. Он подошёл к ней, встал так близко, что она чувствовала тепло его дыхания. Его голос стал тише, но крепче. — Катрин… я не прошу тебя влюбляться в меня. Я прошу только одного — доверься. Я сыграю эту роль так, что поверят даже твои дети, если нужно. Я буду рядом. Пока это нужно. И даже дольше… если ты позволишь. Катя смотрела на него, не отрываясь. Внутри всё сжалось. Страх, разум, обида, усталость, инстинкт — всё мешалось. Это было глупо. Это было безумием. Но иногда именно безумие и спасает. Она долго молчала, потом прошептала: — Я подумаю. — Только обещай... — он сделал шаг назад, словно боясь спугнуть её, — если я тебе солгу ещё хоть раз… — Тогда ты точно проиграешь. — Катя подняла подбородок. — И не только бизнес. Он кивнул. Поднял руку, почти по-детски, с наивной серьёзностью, и улыбнулся. А потом началось настоящее безумие. Спустя месяц после принятого решения Катя переехала в Италию — на сроке 10 недель. Антонио разыграл всё как по нотам. Он инициировал разговор с советом директоров, объяснив, что итальянское подразделение компании — особенно южный филиал — находится в кризисе и нуждается в жёстком контроле. Он убедил коллег в том, что для стабилизации работы лучше всего подойдёт Катя, ведь она недавно блестяще закрыла сложную сделку с Данией и продемонстрировала выдающиеся результаты как вице-президент по финансовой части. Сопротивление было, особенно со стороны французского офиса — отпускать такую ценность казалось безумием. Но Антонио, как один из крупнейших акционеров, надавил, и… убедил. Ходили слухи. Конечно. Сначала шептались о том, что он просто хочет держать Катю поближе. Потом — что у них уже роман, и вся эта «служебная необходимость» — прикрытие. Ситуация окончательно переросла в горячую тему для офисных сплетен, когда Антонио "случайно" поручил своей секретарше забрать кольцо из ювелирного бутика и отправить его в Италию. Катя узнала об этом только потом — и закатила глаза, но уже было поздно. Слухи стали почти официальной версией. Но Кате было плевать на сплетни. Главное — уехать, пока ещё возможно. Она приняла должность экспат-вице-президента в итальянском филиале и покинула Париж. В самолёте она держала руку на животе — и чувствовала, что делает правильный шаг. Антонио выбрал для неё крошечный прибрежный городок на юге — там, где никто бы не искал вице-президента международной корпорации. Где можно было спрятаться от всего мира. Приехав в Италию, он сразу же пустил в ход следующий шаг плана — распространил информацию, что между ними с Катей — роман. Сам, открыто, уверенно. Пара фото, парочка «неосторожных» комментариев в корпоративных чатах — и картинка сложилась. Катя, тем временем, купила билеты для родителей и организовала их приезд. Она понимала: скрывать долго не выйдет. И нужно познакомить их с Антонио как можно скорее — пока срок ещё небольшой. Родители восприняли новость неожиданно спокойно. Мама сжала её руку и сказала: — Беременность — это радость, Катюша. А этот парень… видно, что он тебя любит. Только смотри, мы за ним глаз да глаз. Счастье твоё — главное. Катя только кивнула и улыбнулась. Она сказала, что они с Антонио вместе уже полгода, просто скрывали отношения из-за работы и давления коллег. Юлианна с Колей были в шоке. Сначала. Но приняли объяснение. Особенно после того, как Антонио произнёс во время ужина тост на чистейшем французском, об огромной любви, посмотрев Кате в глаза с такой искренностью, что Юлианна прошептала: — Ладно. Пусть будет. Но если он хоть раз тебя обидит — я его закопаю. Лично. — Не злитесь на Катрин, — мягко сказал Антонио. — Она просто боялась осуждения. Ей и так непросто. Свадьба была тихой. Почти камерной. В маленьком храме в окрестностях Трани. Без прессы. Без шума. Только её родители, Юлианна и Коля. С его стороны — дядя с женой и дочерью, и его лучший друг Лука. Катя надела простое, но элегантное платье цвета шампанского. На лице была улыбка,  в руках — букет лаванды и оливы. Она играла роль. Безупречно. Женщина, влюблённая, счастливая, спокойная. Но внутри всё было не так. На душе шкребли кошки. Она чувствовала, как притворство вытесняет дыхание. Антонио держал её за руку, чуть крепче, чем нужно. В глазах у него была благодарность, но и что-то ещё. То ли страх, то ли грусть. Он понимал, на что она пошла ради своей тайны. И уважал её за это. После свадьбы начались будни. Работа. Проверки филиалов. Отчёты. Совещания. Катя стала жить как будто на две жизни — одну для мира, другую — для себя и своих будущих детей. Она много работала из Трани, как говорил Антонио этот город прекрасный но забытий всеми. Она роботала до восьмого месеца, только правда последнии месяца она работала из дома и все совещание проводила онлайн, списывая это на высокую занятость да и она начала процес легализации своего диплома, это тоже часто было причиной почему она проводит совещания дистанционо. Все только восхищались ее рвение к самореализации особино Антонио который постоянно придлагал взять отпуск и спокойно проводить дни беременой женщины но она была не приклона. Катя хорошо выучила итальянский и даже легализировала свой диплом за эти три года. Они были хорошей парой. Настолько хорошей, что никто даже не сомневался в искренности их чувств. Они казались идеально сбалансированными: он — уверенный, благородный, галантный, она — спокойная, умная, сдержанно светящаяся изнутри. Их уважали, ими восхищались. Но только Катя знала, что всё это — тщательно сыгранный спектакль. Только она по ночам слышала, как внутри неё отзывается пустота, словно эхо в огромной тишине. Родила она тихо. Без громких объявлений, без семейных сборов. Просто однажды, когда срок уже поджимал, они сказали всем, что собираются на недельку в Мексику — отдохнуть, переключиться, так как скоро станут родителями и времени не поездки не будет. — Ты что, с ума сошла? — возмущалась мама. — В твоём положении лучше оставаться дома. После седьмого месяца надо быть дома не далеко от врачей. — Мы будем осторожны, правда. Всё под контролем, — успокаивала её Катя. Даже Лука, близкий друг Антонио, которому тот доверял, как брату, пытался их отговорить. Его девушка, нежная и внимательная Франческа, ставшая со временем для Кати почти сестрой, только обняла её крепко и сказала: — Если что — звони. Мы приедем хоть на край света. Но они не поехали в Мексику. Они направились в Рим. В частную клинику, где всё было подготовлено заранее. Катя родила спокойно. Тихо. Без камер, без поздравлений, без вспышек телефонов. На руках у неё оказались два крошечных мира, которые с первой секунды стали её вселенной. Позже они сообщили всем, что дети родились неожиданно, раньше срока. Что им нужно время — поднабраться сил, окрепнуть. И первые годы их жизни они провели на юге Италии, в доме, спрятанном от всего мира. Туда часто приезжали её родители — обнимать внуков, помогать, быть рядом. Там Катя научилась быть не только матерью, но и женщиной, которая ежедневно держит тайну в собственных руках. А во Франции всё было тихо. Внешне. Там никто ничего не знал. Только догадывались. Антонио, как и прежде, продолжал появляться в Париже лишь эпизодически — по делам. Все видели: он переехал. Все слышали — с Катей они вместе. И никто не задавал лишних вопросов. Катя вернулась спустя три года. Уже с детьми. С новым кольцом. И с новой фамилией в паспорте. Первым делом она решила сменить работу. — Работать с мужем в одной компании — это плохая идея, — сказала она Антонио. И, перехватив его удивлённый но счастливый от услышеного взгляд, добавила: — Даже если этот муж фиктивный. Всё равно, лучше разделить личное и профессиональное. Он только улыбнулся и кивнул. Катю уже не переубедить — он знал это. А изменить работу для неё не составляло труда. За эти годы итальянская филиальная сеть вышла на очень высокий уровень, даже выше  французского, а имя Катерины Пушкарьевой стало весомым аргументом в любом финансовом кругу. Успешные сделки, управленческий опыт, работа с международными проектами — её резюме стало сильным, как никогда. Так она и устроилась в Центральный банк Франции. Сначала начальником  аналитического департамента. Потом — выше. Она двигалась вперёд. Уверенно, без лишнего шума. Главное что не  в роли чьей-то жены. А в роли женщины, которая пережила слишком многое, чтобы теперь кому-то позволить решать за неё. И всё же, иногда, вечером, укладывая детей спать, она ловила себя на мысли: а если бы тогда, в самом начале, всё было по-другому…как бы все сложилось... Юлианна всё ещё сидела с застывшей чайной упаковной в руке. Чай так и не был засыпан в чайник — она была слишком потрясена, чтобы двигаться. — Подожди... он соврал тебе о смерти деда? Его шантажировал дядя? Катя ухмыльнулась, но взгляд у неё был — уставший. Проживший многое. Это воспоминание ее не ранили но выматывали. — Как я узнала потом… всё оказалось не совсем так, моя дорогая. Она вздохнула и отвела взгляд в сторону, будто где-то за окном снова увидела тот день, давно прошедший, но по-прежнему живущий в ней. — Это был третий день рождения моих детей. Мы только недавно вернулись во Францию. У них ещё не было друзей — новая страна, новый язык, всё заново. Но Антонио… он устроил настоящий праздник. Я не знаю, где он нашёл столько детей — то ли сотрудников попросил, то ли организовал через агентство, но… всё было идеально. Воздушные шары, игры, торт, смех. Веселье. Катя на секунду замолчала, вспомнив, как сидела на лавочке в саду и смотрела, как её дети смеются, прыгают, бегают. А Антонио — как буто их родной папа, как его впервые тогда назвала Оля — ловил их, кидал на плечо, смеялся вместе с ними. — Она впервые назвала его "папочка", — прошептала Катя, глядя в окно. — До этого они просто называли его по имени. Он часто ездил в Париж, не всегда был дома, но… он был рядом. Когда приезжал — он был с ними целиком. — Я не любила его, — продолжила Катя. — Но… за те годы привыкла. Он стал больше, чем друг, больше, чем фиктивный муж. Он стал частью моей жизни. И вот, в тот вечер, когда дети уже уснули, я подошла к нему с двумя бокалами вина. Мы сели на террасе, смотрели на свечи, которые догорали после праздника. И я сказала ему, что благодарна. За всё. И что он — важный для меня человек. И что я больше не хочу лишать его возможности быть счастливым. Я правда хотела развестись. Катя на мгновение замолчала, и продолжила — А он… обнял меня так крепко. Словно боялся, что я исчезну. И прошептал на ухо: "Я знаю, ты меня не полюбишь. Но не прогоняй меня. Не проси развода. Позволь мне просто быть рядом". Юлианна тихо выдохнула. На глазах у неё блестели слёзы. — Я смотрела на него… и думала, как жестоко всё это. Он был добр ко мне, ко всем. Он заслуживал большего. Я сказать, что он заслуживает любви — настоящей — когда он... вдруг выпалил: "Меня никто не шантажировал, Катрин. Я всё придумал. Только бы ты согласилась на брак. Только бы осталась рядом". — Что? — Юлианна чуть не выронила чашку. — Он… он всё это время врал? — Да. — Катя кивнула. — Он смотрел на меня виновато, как школьник. А потом добавил: "Я влюблён в тебя с первого взгляда, Катрин. И одна мысль, что ты уедешь — убивала меня. Я бы снова солгал, если бы это снова удержало тебя". — И что ты сделала? — Разозлилась. Сначала. Очень. Я встала и ушла. Легла спать, но не сомкнула глаз. И так целую неделю, потом я остыла и мы вернулись к разговору. Одного утра я открыла дверь комнаты а он стоял там, с чашкой кофе, с виноватой улыбкой. И я сказала ему: "Давай попробуем. Не обещаю любви. Но у тебя есть своё место в моём сердце. Не любовь… но тепло". Катя улыбнулась уголками губ. — Потом я поцеловала его. Легко, почти по-дружески. И ушла будить детей. А спустя полгода… у нас получилось что то больше чем то что было раньше. — Подожди… — Юлианна подняла глаза. — Вы и вправду за четиры года не были вместе? — Да, Юля. Представь. Все это время. Мы жили как семья, но не были ею по-настоящему. Юлианна медленно села на стул, будто её только что ударили новостью. Она долго молчала, а потом прошептала: — Он солгал тебе… потому что любил. Катя закрыла глаза и тихо выдохнула. — Я не знаю, Юля. Но тогда я решила: стоит попробовать. Его признание меня не обидило а разозлило но я решила попробовать. Не любить а быть любимой. Может быть, иногда мы должны дать шанс не тем, кого любим, а тем, кто любит нас. И не пожалела, он был партнером, надеждным плечом...но не любимым.... Юлианна тихо вытерла слезу, скатившуюся по щеке, когда внезапно в кухню влетел Коля, полный энергии и громогласного веселья: — Дамы! Где чай? Мы были послушными и, между прочим, заслужили сладкое! Катя и Юля одновременно дёрнулись от неожиданности, но сразу же рассмеялись. Воздух, насыщенный недосказанностями, как будто немного разрядился. — Колясик, ты чего так кипишуешь? Уже несем, несем... — с улыбкой сказала Юлианна, стараясь стереть с лица следы прошедших эмоций. — А что это у вас с лицами?.. — подозрительно прищурился Коля, глядя на них. — А что? На лицах красота и обаяние. Всё хорошо, — парировала Катя с той самой фирменной полуулыбкой, в которой было всё: и правда, и ложь, и немного волшебства. — Сладкое уже готово, — сказала она, заливая чай и ставя на поднос печенье и пирог. — Пойдёмте, пока ваши детки там не объявили байкот. Они вышли во двор, где дети уже что-то громко обсуждали. Оля подбежала к матери с телефоном в руке: — Мамиии! Мне Лешик пишет. Спрашивает, можем ли мы завтра поучиться вместе. Ты не против? — Вы хотите? — с интересом посмотрела на неё Катя. — Ну да, почему бы и нет, — добавил Жорж, не отрываясь от планшета. Катя кивнула: — Ладно, сейчас позвоню Кире, договоримся. Коля, усевшись с тарелкой пирога и чашкой чая, с прищуром посмотрел на Катю: — Ха, а твои дети теперь дружат с Малиновским. Кто бы мог подумать, а? Он подмигнул, ухмыляясь, а Катя в ответ лишь мягко улыбнулась и тоже подмигнула в ответ. Глубоко внутри у неё щемило сердце — знал бы Коля, что Лёша не просто друг… а двоюродный брат её детей — точно бы сознание потерял прямо тут, между вишнёвым пирогом и зелёным чаем. Хотя день только перевалил за обед, Катя ощущала усталость, словно отработала двенадцатичасовую смену в авральном режиме. Все эти воспоминания, разговоры, откровения — они выжали её до последней капли. Душевное напряжение тихо, но уверенно давило на грудную клетку, сжимая её, как тугой ремень. Когда Юлианна, почувствовав настроение подруги, в своём мягком, но решительном тоне заявила, что «пора дать Кате немного воздуха», все начали собираться. Катя, проводив их с искренней благодарностью за прекрасный день. На выходе, уже у калитки, Юлианна вдруг остановилась, повернулась к Кате и, не отпуская её взгляда, тепло улыбнулась. — Ты и вправду пережила многое… — сказала она мягко, с сочувствием, в котором чувствовалась и гордость, и нежность. — Но, кажется, я только что поняла одну вещь. Катя подняла бровь, будто хотела пошутить, но Юлианна лишь сделала шаг ближе и, обняв подругу, прошептала на ухо: — Ты пятнадцать лет любишь Александра. Катя чуть дёрнулась. Хотела возразить, отмахнуться, сказать что-то ироничное. Но Юлианна мягко сжала её руку и добавила, уже чуть тише: — Не обманывай саму себя. И не бойся рискнуть, Катя. Жизнь одна. Он безумно хочет быть с тобой, а ты — с ним. И, чёрт побери, это видно невооружённым глазом. Катя отвела взгляд, чуть улыбнулась, но ничего не сказала. Вместо слов — только короткий выдох и слеза, которую она не позволила себе уронить. — Думай, подруга. Но не слишком долго, — подмигнула Юлианна и направилась к машине. — Все в авто, по местам! — скомандовала она весело, оглядывая свою разношёрстную семейную банду. Коля что-то весело пробормотал, поправляя бейсболку и пробуя подпевать радиопесне, но Юля отобрала у него ключи и шлёпнула по плечу: — Колясик, ты за рулём после бокала — это как Халк на самокате. Красиво, но опасно. Сядь спокойно, я поведу. — Ну да, как всегда… — пробормотал Коля, усаживаясь на пассажирское место, но довольно улыбнулся. Юлианна села за руль с той самой грацией, с какой пьёт своё утреннее капучино. Её глаза сверкали — чуть хмельные, но ясные. Она вела машину лучше, чем Коля даже трезвый — и все это знали. Особенно он сам. Настоящий парадокс, но один из тех, что делает её такой… настоящей. Катя стояла у калитки и долго смотрела, как их машина скрывается за поворотом. На душе было тревожно. Но где-то под этой тревогой уже тихо рождалась мысль: А вдруг пора перестать бояться?

***

Смс к Кире было коротким но информативным... «Привет) Ребята хотят поучиться вместе. Можем организоваться у нас? » Ответ пришёл почти мгновенно: «Привет) Лёша уже был у вас — теперь наша очередь принять вас) не будет проблемой если поучаться у нас?» «Без проблем)» Но даже забота о детях не могла оттеснить ту тяжесть, которая прочно поселилась у неё в груди. Нужно было выдохнуть. Выключиться. Телом — чтобы не слышать головы. Она заправила волосы в высокий хвост и поехала в спортивный зал. Сегодня был аэробокс — одна из любимой терапии Кати. Не просто спорт, а способ выбить из себя всё, что не даёт дышать. Разогрев начался под бодрую музыку. Инструктор задавал темп, но Катя двигалась чуть быстрее. Удары — чёткие, точные, отточенные годами практики. Левая. Правая. Апперкот. И снова. "Это не физическая активность, это эмоциональная разгрузка," — подумала она, вбивая злость в боксерскую грушу. С каждой серией ударов в голове выстраивалась та самая неделя. Неделя, когда Антонио признался ей в своей лжи. Неделя, когда она не разговаривала с ним. Ни слова. Ходила по дому, как тень. Отвечала сухо, если нужно. Не смотрела в глаза. Очередной удар и она вспомнила как  Антонио стоял перед ней с виноватым взглядом. Только что прозвучало его признание. Откровенное. Опоздавшее. Разрушительное: — Меня никто не шантажировал, Катрин. Всё это... я выдумал. Чтобы ты осталась. Катя молчала. Только смотрела. Как будто хотела прожечь взглядом дыру в его сердце. Она не кричала. Это было хуже. Холодная, выверенная тишина. Та, в которой слышен каждый удар сердца. Молчание длилось шесть долгих дней. Дом стал музеем теней. Утро начиналось с общих завтраков в молчании. Но на Антонио не смотрела,даже случайно. Он пытался. Готовил её любимое ризотто. Ставил на кухне цветы. Шептал: «Я не прошу прощения, я просто рядом». Но она не реагировала. На третий день, повседневные дела потихоньку возвращали её в ритм жизни, она все больше думала о разводе и о том что надо снять квартиру не далеко от работы. Вечером пришло сообщение с незнакомого номера. Без слов. Просто фото. Катя открыла его почти машинально — и на несколько мгновений перестала дышать. Александр. Ночной клуб. Он выходит из дверей, чуть наклонившись к женщине, чьи волосы, казалось, касаются его плеча. Его рука — уверенно, привычно — лежит у неё на талии. Она улыбается. Он — тоже. Катя смотрела на экран, как на лезвие ножа, воткнувшееся прямо в живот. Ничего не происходило — ни крика, ни слёз, ни дрожи. Только звенящая, острая тишина внутри, когда боль оказывается слишком глубокой, чтобы быть бурной. В груди сжалось. Словно сердце снова треснуло в том же месте, где когда-то уже ломалось. Она долго смотрела на экран, вглядываясь в каждый пиксель, будто в поисках объяснения. А потом просто… удалила. Нажала «удалить» и положила телефон на стол, словно не фото, а камень из руки сбросила. «Почему я вообще ревную?» — спросила себя вслух. «У нас другие жизни. Мы чужие друг другу. Всё, конец». Разум пытался говорить уверенно. Логично. Холодно. Но тело знало правду. На этом воспоминание она еще сильнее ударила грушу, так что даже тренер похвалил за хорошый удар. Она улыбнулась и продолжыла бить, а в голове придательски сплывали воспоминание. Утро седьмого дня началось с кофе и его фразы: — Мне не нужно, чтобы ты прощала. Просто скажи, когда снова сможешь улыбнуться. Она посмотрела на него тогда и поняла: он и правда был рядом. Без претензий. Без ожиданий. Просто был. И это многое значило. «Не люби, будь любимой» – та ее фраза прозвучала в ее ушах, снова,  и она еще раз ударила грушу и выдохнула. На последних минутах тренировки Катя выложилась полностью. Пот стекал по вискам, но внутри стало легче. Гораздо легче. Тело устало — но в голове, наконец, наступила тишина. После финального растяжения она подняла лицо к зеркалу. Щёки пылали, глаза блестели, дыхание сбивалось, но где-то глубоко внутри зашевелилось ощущение — облегчение. Катя вышла из спортзала уставшая, но довольная собой. Тело приятно ныло от нагрузки, мысли были как после медитации — спокойные и собранные. Она знала: горячий душ, чашка чая и лёгкий комедийный сериал с детьми — всё, что ей нужно этим вечером. Смеялись они вместе над чем-то до слёз смешным, потом допили какао с маршмело , и потом дети поползли в свои комнаты, а она тихо пожелала им спокойной ночи и поднялась к себе. Лёгкая пижама из тонкого шёлка обнимала её кожу, волосы были слегка влажные после душа, лицо чистое, уставшее — но умиротворённое. Намазав руки кремом, она устроилась в кровати, укрылась пледом и уже собиралась закрыть глаза, как телефон завибрировал. Она не удивилась. Даже не испугалась. Она знала, кто это. И уже улыбалась. Саша: «Королева уже в королевских опочивальнях?» Катя приподняла бровь и прикусила губу. Саша умел красиво писать, когда они жили вместе, и если расставались на несколько дней из-за командировок, он всегда ей писал. Тонко и горячо. Катя: «Да, королева уже взошла на трон из подушек. Скоро будет велено отдыхать. Как там прошла японськая якзекуция?» Саша: «Пережил ее благодаря мыслям о тебе. Представь, японцы знают, что такое Иваново!» Катя: «Надеюсь, исключительно как текстильную столицу, а не как город невест» Саша: «Да , их интерисуют шелка» - следом от отправил второе сообщение «А если как город невест? Ты бы ревновала?» Катя: «А ты бы хотел? » Саша: «Безумно». Катя: «Хотел, чтобы я не спала, кусала губу и тихо злилась… Айй… Хитрый лис». Саша: «Мне больше нравится не спать не от ревности, а от совсем другого. Там тоже можно губы кусать, лиса моя». Её пальцы легко скользнули по экрану телефона, но в этот момент что-то внутри щёлкнуло. Полушутка, получувство. Она задумчиво посмотрела на свою пижаму — нежный шёлк цвета слоновой кости, который мягко ложился на кожу , подчёркивая плавные линии её тела. И вдруг, словно повинуясь внутреннему порыву, почти бессознательно подняла телефон и сделала снимок. Кадр получился нежным и лишённым даже намёка на вульгарность. Лица на фото не было видно, только изящная линия открытой ключицы и хрупкие пальцы, едва касающиеся тонкой шёлковой бретели пижамы. Легкий полумрак добавил определеного стиля этому фото, воздух вокруг был наполнен лёгкостью и полунамёком, словно невысказанное обещание. Катя слегка прикусила нижнюю губу, внимательно разглядывая получившийся кадр, и не задумываясь отправила его.Она и сама не могла понять, откуда появилось это внезапное желание, зачем оно было ей нужно. Ей хотелось, чтобы он думал о ней? Или это она сама слишком много думала о нём? Катя: «Такой шёлк их интересует?» Он прочитал. Молчит. Прошла минута. Другая. Наконец — ответ. Саша: «Ты хочешь моей смерти? Или чтобы я завтра на переговорах только об этом думал?» Катя: «Ну теперь и ты не будешь спать этой ночью) И да если бы я хотела твоей смерти, я бы сняла майку. Полностью) » Саша: «Ты не понимаешь, что делаешь. Или слишком хорошо понимаешь. Чёрт, Катя…» Катя: «Я просто не хотела, чтобы ты скучал. Ты там среди шелка и невест. Совсем один..бедный» Саша: « Ты с ума меня сводишь. Я и так постояно думаю о тебе. Колдунья.» Катя долго не отвечала. Сердце билось чуть быстрее. Грудь тяжело поднималась и опускалась. Наконец она набрала: Катя: «Сладких снов хитрый лис.» Он прислал только огонь. Катя выключила экран, и на несколько мгновений всё вокруг будто замирает. Лёгкая дрожь прошла по кончикам пальцев — не от холода, от чего-то другого, более искреннего, почти забытого. Телефон она не отпустила сразу — прижала к груди, будто храня в нём только что прошедший ток их беседы, почти электрический. Губы расползлись в непроизвольной улыбке. Такая тёплая, настоящая. Смех вырвался тихий, немного сдавленный — от волнения, от желания, от нежности. Чёрт, да. Это была игра. Лёгкий флирт. Но от его реакции внутри что-то сладко скрутилось в животе. Он ведь действительно не нашёл, что ответить. Не потому, что не знал, что сказать, а потому что чувствовал. Каждое её слово зацепило. Внутри у неё вспыхнул огонёк — приятное знание, что она всё ещё может заставить мужчину забыть про весь мир. Саша, тем временем, сидел в полутемной гостинице, с бокалом красного вина, забытым на подлокотнике. Экран светился тускло. Он перечитывал её последнее сообщение раз… десятый? Пятнадцатый? "Если бы я хотела твоей смерти, я бы сняла майку. Полностью." Он провёл ладонью по лицу, тяжело выдохнул. — Господи… — выдохнул в полумрак. — Эта женщина меня уничтожит. Но внутри не было злости. Только жар. Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Перед ним стоял её силуэт. Её голос. Её шёлк — не на переговорах, не в текстильной теме, а на её коже. И вместо сна — было только одно желание: оказаться рядом. Он улыбнулся. Нервно, немного обречённо. "Ты ведь знаешь, что делаешь, Катя. Ты просто ведьма." А потом, не зная, как ответить, он просто бросил огонёк. Потому что слов не хватало. А она — почувствует. Обязательно почувствует.