Часть 17

Катя притормозила у дома Малиновських, дети сразу же зашевелились на заднем сиденье. Она повернулась к Оле и протянула ей контейнер, от которого всё ещё шёл лёгкий пар. Внутри лежали ароматные печенья — те самые, что Рома с аппетитом уплетал, когда был у неё дома. — Вот, держи. Ещё тёплые, — с улыбкой сказала Катя. Жоржу она протянула пакет с другими угощениями — немного пастилы, орехов в мёде и другие сладости... — Мои хорошие, я заберу вас, как договаривались. Я на связи — если что, звоните, если захотите прийти домой раньше,я сразу приеду. Мы вить договорились почти на весь день вас оставить тут, но я на связе. — Конечно , Мамуль, а ты не зайдёшь? — спросила Оля, заглядывая в глаза. — Я хотела заехать в парикмахерскую… Может, в следующий раз? — чуть неуверенно ответила Катя. — Мне кажется, у них другие планы, — заметила дочка, кивая в сторону окна. Катя обернулась и увидела сквозь стекло знакомую улыбку. Рома стоял на крыльце и махал рукой. Она приоткрыла окно, сдержанно улыбнулась: — Привет, Рома. — Привет, Кать. Мы так и думали, что ты попытаешься сбежать от нас. Но без кофе мы тебя не отпустим. Зайди хоть на пару минут. Он галантно открыл дверь машины, протянул ей руку — без тени сомнений, как будто решение уже было принято за неё. Катя выдохнула и вложила ладонь в его. Вышла из машины, чуть поправив пальто. Дети уже почти добрались до входа, а он склонился к ней и шепнул с лёгкой усмешкой: — Добро пожаловать, невестка. Катя изумлённо приподняла бровь, Рома, заметив её реакцию, поднял руки в оборонительном жесте и уступил ей дорогу, как будто приглашая в совершенно новый мир. На пороге стояла Кира. Она обняла детей, а потом — уже мягко, почти заговорщически — обратилась к Кате: — Привет, Катя. Извини нас, но мы просто знали: по-другому тебя к себе не заманим. Хотя бы на кофе, а потом отпустим по делам. — Привет, Кира, — Катя тоже улыбнулась и крепко её обняла. — Если только на кофе. У меня действительно дела… но вы очень любезны. Дом Малиновських был именно таким, каким и представлялся: уютным, стильным, продуманным до мелочей. Катя сразу узнала в интерьере вкус Киры — тот же, что когда-то чувствовался в её холостяцкой квартире. Много лет назад она там однажды была: Кира тогда перебрала с вином, Катя её отвезла домой, помогла переодеться, уложила спать. Тогда они даже успели по сигарете выкурить на балконе — ещё до того, как Кира провалилась в сон, и посплетничать о Сашке. И вот теперь всё это словно снова оживало, но в масштабе уютного семейного гнезда. Они познакомились с дочкой Малиновских — маленькой Лерочкой. Она была ангелом, абсолютной копией своей матери. Лера принесла Кате чашечку из своего сервиза — это означало, что Катя ей понравилась. Все в доме умильно улыбнулись, атмосфера была тёплой и мирной. Они устроились в гостиной. Дети побежали в комнату Лёши. Рома, облокотившись на спинку дивана, жуя печенье, с усмешкой спросил: — Ну, оно бомбическое. Где берёшь такую вкуснятину? — Я его сама пеку, — спокойно ответила Катя. — Ничего себе… Ты даёшь, госпожа Воропаева. Катя и Кира синхронно посмотрели на него. Катя приподняла бровь, а Кира хмыкнула: — Рома, не смущай Катю. Она и так к нашему дому шла с такой осторожностью, будто собиралась бежать обратно к машине. — Ну что ты, Кира. Но, признаю, твои слова о "не смущать" абсолютно в точку, — подмигнула она. — Ладно-ладно, всё, я молчу. — Рома театрально поднял руки второй раз. Кира тихо усмехнулась, потягивая кофе Кате и  устроившись рядом, вдруг обратилась к Кате: — Знаешь, мне тут  Жданов позвонил… Сказал, что позволил себе глупость в отношении тебя. И теперь… боится. Катя чуть отставила чашку. На лице у неё не дрогнул ни один мускул, но в глазах что-то мелькнуло. Сдержанно, почти формально, она ответила: — Я не хотела бы вдаваться в подробности. Просто... много лет назад, после развода, я помогла ему в одной непростой ситуации. Очень конкретно помогла. И теперь, если мне захочется, я могу с лёгкостью вернуть те проблемы в его жизнь,  если он позволит еще раз сказать обо мне глупость в присуствие моих детей или вообще скажет что то о моих детях ему не поздоровиться. Она сказала это с такой мягкой вежливостью, что от слов повеяло холодом. Кира молча кивнула, будто услышала больше, чем было сказано. — Вот оно как... — только и пробормотала она, бросив взгляд на Рому, который уже увлечённо жывал и посмотрел на свою жену а потом перевел взгляд на Катя , которая же снова взялась за чашку, отхлебнула глоток кофе и тихо добавила: — Но я не злопамятная. Рома устроился поудобнее на кресле с ещё одним печеньем в руке. Он внимательно посмотрел на Катю и, как будто вспомнив что-то важное, покачал головой, улыбнувшись: — Слушай, Катя... А ты помнишь, как лет… ну сколько, шеснадцать наверное ? Я чуть не вляпался в ту идиотскую сделку с "Восточным экспортом"? Хотел свое дело открыть , думал будет легко... Катя медленно повернулась к нему, прищурилась, будто перебирая в памяти. — Ты имеешь в виду ту, где у тебя в презентации на каждом слайде были грамматические ошибки и обещание прибыли, как у наркокартеля? Рома рассмеялся: — Вот-вот! Точно! А я же тогда всерьёз думал, что это мой звёздный час. Инвестиции, оффшоры, перспективы… Кручу-верчу, запутать хочу. Кира усмехнулась: — Это та история, где ты чуть квартиру не заложил? — Именно она! — театрально вскинул палец Рома. — И тут, значит, появляешься ты. Вся такая… ещё официальная жена Андрея. В строгом платье, как у прокурора, и с таким видом, будто собираешься всех арестовать. Ты ведь в тот день не должна была быть в офисе, но зашла — передать какие-то документы — и увидела меня с будущими партнёрами. Они тебе, как я понял потом, не понравились. Ты села, пролистала презентацию и сказала: «Рома, ты с ума сошёл? Ты маркетолог — вот этим и занимайся, а не какой-то странной биржей!» — спародировал Катю он. Катя рассмеялась тихо — Ну там реально была авантюра. Ты же хотел отдать им всё, включая кофемашину и принтер. — Не преувеличивай. Принтер я бы оставил! — обиделся он с комичной серьёзностью. Кира покачала головой: — Вот это вы, конечно, молодцы. А я про эту историю и не знала. — Да потому что Катя потом всё так замяла, — продолжил Рома. — Позвонила кому-то, пробила контрагентов, нашла старый судебный иск, показала мне, и — хоп! — сделка накрылась. А я до сих пор думаю: если бы не ты, я бы сейчас, наверное, в Усть-Кукуево начинал каждое утро с "Добрый день, инспектор, я всё ещё расплачиваюсь". А при наших отношениях то ты должна была первой кричать – на аборташ его, пускай останеться без шиша...идиотина Кира и Катя засмеялись одновременно. — Ну вообще-то, когда я тогда позвала тебя на свадьбу, мы ведь решили, что всё остаётся в прошлом — и обиды, и недопонимание. Так что я не хотела тебе зла... — мягко заметила Катя, с иронией, но без укора. — Кстати, ты тогда даже спасибо не сказал. Рома картинно схватился за сердце: — Виноват - Позвольте отблагодарить вас сейчас. — Он встал, приложил руку к груди и с пафосом произнёс: — "Благодарю вас за спасённую репутацию, финансовое будущее и принтер. От всей души". — Принимается, — усмехнулась Катя, — я так понимаю, ты так хочешь узнать, что там за тайна у Андрея? Надеешься, что я такая: «а кстати, тайна Андрея была вот в чём...» — она прищурилась и с лукавым блеском в глазах сделала театральную паузу. — Нет, что ты… — Рома нервно хмыкнул, почесал затылок и отвёл глаза. Кира захихикала, наблюдая, как Катя мастерски раскусила её мужа, словно читаемый роман. — У Андрея на кону стояло не кошелёк, а достоинство. И если он ещё раз откроет рот, чтобы сказать что-то о моих детях или при них — пускай сам рассказывает, с чем он тогда столкнеться. Или я расскажу. И это будет громко. Кира и Рома переглянулись. Любопытство в их глазах вспыхнуло как свеча, но Рома только вновь театрально поднял руки, будто сдавался под её напором. Кира едва сдерживала смех. — Кстати… — Кира наклонилась вперёд, уже более серьёзно, — почему ты не рассказал мне, что хотел начать своё дело? Ну, когда мы сошлись. — Тогда я хотел тебя очаровать, а не отпугнуть, — Рома пожал плечами. — Ну сам подумай, идиот с мечтой о бизнесе… звучит не как идеальный муж. — А у меня один такой уже был, — фыркнула Кира, и они рассмеялись. — Но всё же, почему не позже? Я понимаю, в Питере ты молчал, поддерживал меня, когда я была разбита, я ведь поняла, что это была… симпатия? — Любовь, дорогая, — мягко поправил Рома. Он взял её руку, сжал. Она кивнула, не отводя взгляда: — Любовь. Только тогда я об этом не знала, ты вить признался ни в этом потом… А ведь это случилось в мой первый день президентства. Помнишь ту вечеринку? Я решила отпразновать, устроила маленькую вечеринку. В тот период, Андрей всё ещё думал, стоит ли ехать. Напился, начал нести чушь, мол, «все женщины забрали у него должности», а потом увидел, как я разговариваю с тобой, и сказал, что я «гулящая»… Рома скривился: — И я зарядил ему в глаз. — А Сашка — в нос, — с улыбкой добавила Кира. — Потом мы остались вдвоём. Выпили. Я спросила, зачем ты его ударил. А ты сказал: «Потому что люблю тебя. И никогда не позволю тебя оскорблять». И тогда пазл сложился. Твои поездки в Питер. Звонки. СМС. Твоё присутствие. Я всё поняла. Даже поняла почему ты остался в Питере после того как я накричала на тебя и заставила уехать, а с утра проснулась и ты готовил завтрак на моей кухне. Но после того как мы поженились, почему ты не рассказал, это вить важно... Рома посмотрел ей в глаза и тихо произнёс: — Я каждый день боюсь, что ты можешь уйти. И потому всё это время пытался быть… достойным тебя. Катя смотрела на них и тихо улыбалась. Её искренне тронуло то, как нежно, без пафоса и громких слов раскрывалась история этих двух людей. Допив кофе, Катя перебросилась ещё парой фраз, потом встала. — Мне пора. Вы очень гостеприимные, спасибо... Обняв детей, обговорив еще раз  когда заберет их, она подмигнула им и направилась к двери. — Мы будем ждать тебя на презентации, — добавила Кира. — Спасибо за приглашение… — Мы все будем. Все таки юбилей. Даже Крис, возможно, прилетит. Я волнуюсь только, что Саша не успеет из-за своих японцев… но он обещал. — Не волнуйся, — Катя улыбнулась. — Думаю, всё будет, как надо. Да и… Иваново не так уж и далеко. Рома с Кирой переглянулись, их улыбки стали шире. Они понимали что Катя должна была знать где Сашка, но услышать это было мило. Катя укусила себя за язык но не показала вида. — Ну, не доверять Кате — невозможно, — подмигнул Рома и снова получил локтем от Киры. — Мне во всём можно доверять, — усмехнулась Катя. —Всё, побегу. Спасибо за кофе. Она быстро направилась к машине, завела двигатель, и тронулась с места, помахав в ответ Малиновским, которые стояли у крыльца, улыбаясь ей вслед.

***

Лёша плюхнулся в большое мягкое кресло, обнял подушку , пригласил друзей сделать тоже самое, и с важным видом заявил: — Я не понимаю. Вот совсем. Зачем нам писать сочинения? — Это хорошее упражнение для развития мышления, творческого потенциала и эмоционального интеллекта, —  произнесла Оля, набирая смс с загадочной улыбкой. Лёша с Жоржем синхронно бросили взгляд на её экран, как охотничьи псы на след. Но она тут же прижала телефон к груди и рассмеялась: — Ну вас, шпионы вы несчастные! — Кто там, кто? — прищурился Лёша. — Глеб или… Андрей? — Какой ещё Андрей? — нахмурился Жорж. — Ты имеешь в виду того футболиста с вечно взъерошенной головой? Что у тебя с ним, Оль? — Ну вообще-то он нам врал про Глеба и Олю, за что был торжественно облит шоколадом на перемене, — невозмутимо ответила Леша. — А ещё я говорил, что он, может, влюблён в Олю. — Господи, или гопник, или нарцисс… что за контингент у тебя? — закатил глаза Жорж. — Вот у меня — Натали. Идеал. Баланс. Стиль. И ты думаешь, мне легко быть твоим братом и терпеть твоих кавалеров идиотов, ты вить знаешь я за тебя убью сестра? — Твоя тяжёлая доля, братец, быть рядом с великой Пуше, — драматично сказала Оля, делая вид, будто бросает взгляд в камеру, как в сериале. Лёша прищурился и потянулся ближе: — Ладно-ладно, а кто там на самом деле? — Много будешь знать — быстро состаришься, — подмигнула она и продолжила переписку: Глеб: Мама уже дома, так что теперь я сижу за уроками. Оля: Мы тоже. Как продвигается сочинение? Глеб: Лучше бы тема была "Понедельник — философская трагедия". А то "Цена счастья в литературе" — это уже прям Толстой в обмороке. Оля: Вспомни, что мы последнее читали на литературе? Глеб: Читали? Мы? Это, наверное, ты.))) Оля: Ищи на дне, все надо найти...все надо заслужить) В этот момент Лёша воскликнул, как будто разгадал заговор: — Всё-таки Глеб! — Тише! — Оля театрально хлопнула его по руке, и показала пальцем около губ. — из тебя выйдет отличный Шерлок... — Слава богу, хоть не мажор – нарцысс с IQ как у кактуса, — пробормотал Жорж и сделал глоток воды. — А ты Глеба , вроде, терпеть не мог? — Всё познаётся в сравнении. Лучше гопник, чем нарцисс… Боже, что я только что сказал? — Так, — Оля захлопнула телефон. — Романтики, хватит. Все взяли ручки — пишем сочинение. — Слушаюсь, Ольга.... — Лёша вытянулся. — А как тебя по батюшке, Подожди, вы у нас французы, а там нету такого… Ладно. Тогда — просто "госпожа Пуше". Оля с Жоржем переглянулись и грусно ухмыльнулись. Она взяла в руки ручку как дирижёрскую палочку и улыбнулась. — Так, первый вопрос: что помогает написать хорошее сочинение? — Понять и правильно трактовать тему, — отчеканил Жорж, как будто сдавал экзамен на министра образования. — Отлично! — одобрительно кивнула Оля. Повернулась к Лёше: — А ты что скажешь? — Я? Эм… Э-э… Я вообще не понимаю, как вы это делаете. У меня с сочинениями всё как в страшном сне — я пишу, а потом читаю и сам себя пугаюсь. — Значит, ты будешь моей персональной миссией, — сказала Оля и сделала вид, что надевает очки учителя. — Записывай: Как написать хорошее сочинение от мадам Пуше: Понять тему — не просто прочитать, а почувствовать её.Найти в литературе хотя бы одного героя, через которого ты можешь раскрыть эту тему.Связать это с собой. Как ты это понимаешь, что для тебя "цена счастья"?И не забудь: одно красивое сравнение = +10 баллов к харизме. — А если я хочу написать, что счастье — это печенье и плед? — хмыкнул Лёша. — Так и напиши! — подмигнула Оля. — Только завуалируй: "Истинное счастье — это тепло домашнего очага, запах ванильного печенья и уют молчания с близкими". Жорж хлопнул в ладоши: — Браво! Вот она — великая мыслительница эпохи! — Просто у безумно умная, — кокетливо сказала она, на секунду глянув на экран телефона, который снова загорелся. — Глеб? — в один голос спросили оба. Оля закатила глаза и засмеялась: — Сплетницы вы мои любмые...ничего я вам не скажу... — Ну всё, — кивнул Жорж. — Пошли писать "философскую трагедию" под названием "Школьное сочинение". Или, как бы сказал Андрей, "походка к успеху с рюкзаком страданий и с шоколадом на голове". Лёша наклонился над тетрадкой, почесал затылок и написал крупными буквами заголовок: «Счасте — это когда тебя не грузят на уроках» — Лёша… — Оля даже не досмотрела до конца, вытянула тетрадку у него из-под руки. — Что. Это. Такое?! — Ну как что? Сочинение, по теме! Цена счастья, ага. Моё счастье — когда уроки отменяют и я ем бургер. Прямо в классе. — Слово "счастье" пишется через Ь, ты, светоч лингвистики. И ты серьёзно думаешь, что за это тебе поставят хоть "удовлетворительно"? — Ну, вообще-то, если бы счастье оценивали, я бы на "отлично" сдал, — фыркнул он, — бургер — вещь. — Так, всё. Начинаем операцию "Сочинение спасения имени Лёши". Жорж, подсади ко мне этого безнадёжного гуманитария. — Я не гуманитарий, я… как там… свободный художник! — попытался отговориться Лёша, но подполз поближе. — Значит так, — Оля достала тетрадь, открыла чистую страницу. — Слушай внимательно и пиши: "Счастье — это ощущение внутренней гармонии и душевного тепла, которое возникает тогда, когда ты находишься рядом с теми, кого любишь." Лёша завис: — Подожди… это же слишком романтично. А если я рядом с теми, кого люблю, но они, например, мои кот и холодильник? — Тогда ты пишешь: "Счастье — это мурлыканье и запах холодной пиццы". Только грамотно, пожалуйста, — рассмеялась Оля. — Но всё равно обоснуй через примеры из литературы. Что помниш с литературы? — "Три товарища"… там пиво, машины и грустная любовь. — Отлично! Пиши: "Как показано в романе "Три товарища" Э. М. Ремарка, счастье героев — это мимолётная возможность быть вместе, несмотря на войну, бедность и страх за завтрашний день." — Мимолётная возможность?.. — переспросил Лёша. — У нас в семье максимум «мимолётка» — это когда кот пробежал и свалил всё на кухне. — Лёша! — Оля захлопнула ладонями лицо. — Литература — это искусство! Тут надо душу вкладывать, не соус барбекю! — А если честно… — протянул он. — Мне всё равно нравится писать с тобой. Даже если ты требовательная, как мой будильник. — А тебе стоит быть как будильник — звонким и по делу, — усмехнулась она. — Вот, — Лёша кивнул. — Запиши: "Цена счастья — это, возможно, труд. Но если трудитьсЯ рядом с хорошими людьми — счастье бесплатное." — "Трудиться" пишется с мягким знаком, Шекспир с фастфуда, — поправила Оля, но всё-таки улыбнулась. — Уже лучше. Пиши это. Жорж, как успехи? — Я пишу эссе в жанре антиутопии, — с пафосом ответил он. — "Счастье глазами подростка в мире домашних заданий и строгих сестёр". Оля рассмеялась и хлопнула в ладоши: — А ты, Жоржик, — не просто брат, а целый раздел в учебнике "Как жить с гением". — И всё же, — протянул Лёша, уткнувшись в тетрадь, — счастье — это когда тебе помогают с домашкой… — Счастье — это когда ты понимаешь, что можешь сам. Я просто волшебный пендель, — подмигнула Оля. — Тогда я хочу абонемент на волшебные пендели от Пуше. Желательно с доставкой и печеньками. — Платный тариф, — строго сказала Оля. — Включает одно сочинение, два сарказма и одну порцию печенья в месяц. — Беру! В комнату в объёмном худи, с растрёпанным пучком на голове и глазами «ещё-пять-минут», зашла Лена. Зевнула так заразительно, что Оля чуть сама не зевнула в ответ. — Всем добрее некуда… — протянула она сонно, с трудом протискиваясь на диван между Лёшей и Жоржем. — Привет, соня, — хором отозвались ребята. — Только уже почти двенадцать… — усмехнулся Лёша, глядя на часы. — Ну вот, я же говорю "доброе утро", не "доброе время суток", — Лена зевнула ещё раз и бухнулась рядом с ребятами. — Какие вы молодцы... сидите, учитесь… прям восхищаюсь... со стороны. — Да, да… говорят, одиннадцатый класс — это ужас. А вот есть люди, которые спят до обеда. Настоящая дольче вита, — покачал головой Лёша, закатывая глаза. — Не завидуй, Лёшик. Просто у меня режим: ночью тревожусь об экзаменах, днём сплю от тревоги. Всё логично, — фыркнула Лена. Оля хихикнула, а Жорж добавил с самым серьёзным видом: — Там в конце года пипец по имени ЕГЭ. Прям такой, с большой буквы и драмой. Лена закатила глаза и скорчила гримасу: — Не напоминайте. Я этот «экзаменационный Годзиллу» из сна уже неделю выгоняю. Всё, хватит! Я лучше в коматоз впаду, чем думать о математике. У Лены зазвонил телефон. Она взглянула на экран, и на секунду в её взгляде что-то промелькнуло. На дисплее высветилось: Олег. Оля это заметила, но быстро отвела взгляд, сделав вид, что просто думает о литературе. Или делает вид, что думает. В воздухе повисла лёгкая тишина. — Так, пойду поговорю. А вы потом должны  хвастаться  своими успехами… — Лена приподняла бровь и пошла к выходу, уводя телефон с собой. Как только за ней закрылась дверь, Лёша оживился: — Опа, у Лены кто то появился?  Кто это? Где он был всё это время? Почему я не в курсе? — Может, это репетитор? — предположил Жорж. — Ага, репетитор по флирту, — съязвил Лёша. Оля, всё ещё не сводя взгляда с закрытой двери, спокойно добавила: — Ну, если она захочет, сама расскажет. А если нет — значит, это пока в разработке. Не лезь с микроскопом в чужое счастье, Шерлок без лицензии. — Ладно, ладно, — отступил Лёша. — Просто интересно. Интрига дня, как говорится. Жорж кивнул: — Пока ты копаешься в чужих романах, мы всё ещё не закончили тему "Цена счастья". — У меня, кажется, есть ответ, — сказал Лёша, откидываясь на спинку дивана и мечтательно глядя в потолок. — Счастье — это когда ты окружён людьми, которые не дают тебе сойти с ума от этой жизни. Но иногда... всё-таки дают. Потому что сами — чокнутые. — А вот это уже близко к истине, — сказала Оля, улыбаясь. — Только добавь туда Ремарка и пару грамматически правильных предложений — и будет тебе пятёрка! Оля поставила точку и с облегчением выдохнула. Тетрадь была исписана трижды: аккуратно, разборчиво, ровно три страницы — за каких-то 15 минут. Лёша присвистнул и откинулся назад на подушку: — Ты ведьма, что ли? Как так быстро-то написала? Оля скромно пожала плечами: — Я просто люблю писать. А тема лёгкая, даже приятная. — Лёгкая?.. Мать моя женщина… — Лёша взял её тетрадку, перелистал страницы и присвистнул второй раз — теперь уже уважительно. — Слушай, ты тут такими словами швыряешься, как будто не сочинение пишешь, а Нобелевскую речь. Вот: «Счастье — это не цель, а состояние, в котором ты перестаёшь задавать себе вопросы вроде „а что если?“». И тут — «в цене счастья часто расплачиваются временем, но иногда — собой». Да ты философ в худи. Оля фыркнула: — Ну хоть не в халате с тапками. Лёша захлопнул тетрадь и аккуратно вернул её на стол: — Я бы себе такую формулировку год учил. Ты в пятом классе что, Платона читала на переменах? — Нет. Просто у меня много умных роствиников. А ещё я не трачу всё время на приставку, как некоторые. — Поддерживаю. Слова — это сила. Особенно если их правильно склонять. А Оля супер в учебе – сказал Жорж, не отрываясь от своего черновика. Оля, подперев щёку рукой, посмотрела на Лешу — А Лена с вами живёт? Или просто в гости пришла? — Нет, она пока у нас. — Лёша пожал плечами. — Её отец, ну… мой дядя, поехал в командировку. Вот она у нас пока и зависает. — У тебя дядя — Воропаев? — Оля подняла бровь. — Хороший человек? Лёша немного напрягся, но быстро натянул улыбку: — Да, он классный. Почему спрашиваешь? Оля хотела бы сказать правду — про то, как Жданов кричал дяде Коле, что их мама сошлась с неким Воропаевым. Но не стала. Просто легко отмахнулась: — Да так. Просто имя знакомое. Наверное, где-то слышала. Жорж поднял взгляд на Олю и ухмыльнулся, он то знал почему сестра спрашывает это. В этот момент дверь в комнату открылась очень быстро, и Лена, театрально облокотившись на косяк, произнесла с выражением: — Господа ученики, вас зовут к трапезе. Рома объявил, что еда готова. Просит не игнорировать. — Еда! — радостно подскочил Лёша. — Это же праздник желудка! Оля вышла последней из комнаты, поправляя волосы, и они в одну ногу с Леной направились к кухне. Лена взглянула на телефон, быстро что-то набрала, её лицо стало растерянным, словно она только что узнала о переносе экзамена на завтра. Оля тут же заметила это и, прищурившись, спросила: — Всё хорошо у тебя? — Да, спасибо, — кивнула Лена, но замешкалась и тихо добавила: — Помнишь моего врага, от которого ты меня тогда… ну, отбивала? — Да… — Оля с интересом склонила голову, в её голосе прозвучала интрига. — У меня с ним, походу, свидание сегодня намечается. — Да ну… Ты уверена, что хочешь этого? — Он просит у меня конспекты по математике. Мне как-то не по себе отказывать, вроде бы и не повод для встречи, но и отсылать его в пешее путешествие — неудобно. А как себя вести — вообще без понятия. — Лена сама не понимала, почему рассказывает это Оле — девчонке, которую знает едва ли неделю. Но было что-то в ней… Может, просто оказалась рядом и вовремя задала нужный вопрос? — Но конспекты в воскресенье, да ещё и в обеденное время… Это прямо жизненно важная передача знаний! — Оля фыркнула и подняла брови. Обе ухмыльнулись. — Мне кажется, ты и сама не особо против пойти. Просто будь аккуратнее. Выбери место попубличнее и если что — бей в кадык. Без вопросов. Они обе захохотали. Смех получился таким лёгким и заразительным, будто они знали друг друга всю жизнь. — А он тебе признался, что ты ему нравишься? — вдруг спросила Оля резко, как будто прочитала что-то на её лице. Лена сначала смутилась, а потом заулыбалась, чуть склонив голову. — Да. И я сразу сказала, что между нами ничего не будет. — Но он, судя по всему, так не думает. И если ты сама сомневаешься… Может, не всё так однозначно? Главное — встречайся в людном месте. Он слишком маньяк на вид. Такой весь серьёзный, с этими своими глазами, будто в душу лезет. — Слишком маньяк? — Лена засмеялась. — Это что, новая шкала оценки потенциальных парней? «По шкале от зайчика до маньяка»? — Именно. Он у тебя — уверенная восьмёрка из десяти. При хорошем освещении — все девять! Снова смех. Они уже почти дошли до кухни, когда в разговор вмешался Рома. Он подошёл, обнял обеих за плечи и с театральным видом усадил за стол. — Девочки, хватит сплетничать. Давайте кушать. Ризотто с грибами — оно волшебное! Серьёзно, прямо из Хогвартса рецепт притащил. — Спасибо, шеф, — ответили они в унисон, усевшись. Они начали есть, и Кира, сидевшая напротив, машинально наблюдала за детьми Кати, словно под микроскопом. Рука у неё мягко лежала на коленях, на лице была лёгкая, почти материнская улыбка. Брат с сестрой — оба высокие, словно из одного комикса. Сестра была ниже брата всего на голову — загадка для Киры, в кого они такие вытянулись. Оба были безумно худыми, с белоснежной кожей, длиными рукаии и ногами, словно персонажы из фильма.  У фигуре Оли появились женственные линии вырисовывались всё отчётливее — словно повторяя мать. Парень же был худым, слишком худым, но под худи отчётливо выделялись мускулистые руки — как будто он ворует гантели по ночам. У обоих были карие глаза, аристократические носы, продолговатые лица и пухлые губы. Подбородки — острые, как кинжалы. Волосы — светло-русые, прямые, как проволока. У Оли — собраны в высокий пучок, пышные, чуть рыжеватые, напоминающие Ленины. Даже оттенок совпадал. Дети заметили пристальный взгляд и встретились с Кирой глазами. Немного  улыбнулись. И у неё, и у них возникло чувство лёгкой неловкости. А эта улыбка была  слишком знакомая.  Чтобы не смущать их ещё больше, Кира поспешила заговорить: — Ну что, как успехи с сочинением? — с прищуром спросила Кира, лениво перемешивая ризотто на вилке. — Только честно: кто списывал с интернета? — Оля у нас просто монстр! — воскликнул Лёша, заглатывая ложку ризотто. — За пятнадцать минут написала мини-роман, и там, между прочим, была философия, лирика и даже метафора, я проверял! — Да ну тебя, — засмущалась Оля. — Просто люблю писать, вот и всё. Когда ты ловишь нужную мысль и облекаешь её в слова — это почти как формировать молекулу из атомов. Главное — правильная структура. — Вот видите? — повернулся Лёша к родителям. — Она даже про слова говорит, как химик-генетик. Это уже уровень опасности. — Ладно, философы, — протянул Рома, — а кроме сочинений у вас что? — Биология и химия, — простонал Лёша, как будто ему предложили сдать кровь и душу в придачу. — А по биологии вообще жесть — ДНК, мутации, наследственность, всё как в фантастических фильмах. Мне кажется, если я сделаю ошибку, у меня уши вырастут. — А мы вот с Жоржем идеально подходим под тему, — гордо сказала Оля. — Близнецы — это, можно сказать, ходячий биологический кейс. — Ммм, просвятите старших, пожалуйста, — усмехнулся Рома. — Ну, начнём с основ, — серьёзно начал Жорж. — Мы с Олей — монозиготные близнецы, то есть возникли из одной оплодотворённой яйцеклетки. В какой-то момент зигота разделилась, и получились два организма с идентичным генетическим кодом. — Мы как естественный клон друг друга, — добавила Оля. — Наши ДНК почти на сто процентов совпадают. Различия только в эпигенетических метках — это как заметки на полях: они не меняют текста, но влияют на то, как его читают. — Например, даже при одинаковом геноме у нас могут быть немного разные черты характера — это влияние среды, воспитания, уровня стресса, сна и питания, — продолжил Жорж, ловко жонглируя терминами, как будто цитировал университетский учебник. — И, кстати, в отличие от дизиготных близнецов, которые генетически похожи не больше, чем обычные братья и сёстры, у нас почти полная идентичность. Почти как у копий одной программы, но с разными пользовательскими настройками. — Например, разница в экспрессии генов, — добавил Жорж. — Один ген может быть активен у меня, а у неё — нет. Но на уровне ДНК мы как ксерокопия. Только у неё почерк аккуратнее. Рома поднял глаза от тарелки, моргнул, потом медленно посмотрел на Киру. Та уже не скрывала удивления: её губы приоткрылись, в глазах блеснуло восхищение. — То есть… — начала Лена, широко раскрыв глаза, — вы прям как две половинки одной клетки? — Именно, — кивнула Оля. — И это вообще-то довольно редкое явление. Однояйцевые близнецы встречаются примерно в трёх случаях на тысячу родов. И это не наследуется — это чистая случайность, так называемая спонтанная эмбриональная бифуркация. — Би… чего? — переспросил Лёша. — Бифуркация – терпеливо повторила Оля, - Это разделение. Как если бы один проект вдруг расщепился на два, каждый со своей копией исходного кода. Только биологического. — Это просто… вау, — прошептала Кира, откинувшись на спинку стула. — Катя вам что, ночью биологию в колыбельных пела? — Почти, — ухмыльнулся Жорж. — Она просто не запрещала нам задавать слишком много вопросов. А ещё у нас был детский микроскоп и нескучная няня  с медицинским прошлым. — Ладно, умники, — дружелюбно сказал  Рома, — но теперь расскажите вот что: какие условия нужны, чтобы такие вот как вы, эээ… появились? Оля сделала глоток воды и уверенно заговорила: —Рождение близнецов естественным путём — это, прежде всего, результат специфики овуляторного цикла женщины, — продолжала Оля, уже основательно разогревшись в роли биолога-популяризатора. — Условно говоря, у матери в момент зачатия может быть: одна яйцеклетка, которая после оплодотворения спонтанно делится — и получается однояйцевая пара. Это наш случай с Жоржем. У нас одинаковый геном, но чуть разные эпигенетические особенности, потому что даже внутри одной матки условия могут отличаться. Или две яйцеклетки, оплодотворённые двумя разными сперматозоидами, — и тогда рождаются дизиготные близнецы, то есть двойняшки. Это, кстати, встречается чаще. Вот здесь и появляется фактор наследственности. — То есть… можно «унаследовать» двойню? — уточнила Лена, заинтересованно навалившись на стол. — Именно, — кивнула Оля. — Склонность к гиперовуляции, то есть к выбросу двух и более яйцеклеток за один цикл, — может передаваться по материнской линии. Если у бабушки или мамы были двойни, то вероятность у дочки родить двойню выше. — У женщин, уточни, — добавил Жорж. — У мужчин передаться не может — у них, как бы, овуляция не предусмотрена. — А жаль, — вставил Лёша. — Был бы повод списывать на генетику всё странное в поведении. — Ещё вероятность двойни повышается с возрастом — особенно после тридцати, — продолжила Оля. — Плюс, выше шанс у женщин с африканскими генами, при высоком росте и даже у тех, кто недавно прекратил приём гормональных контрацептивов. А если использовать стимуляторы овуляции — шанс увеличивается в разы. — Вот это инфо-бомба, — пробормотал Рома, переводя взгляд с Оли на Жоржа. — Вы точно школьники? — Мы просто… любим разбираться в природе вещей, — пожала плечами Оля. — Генетика — это как сложный, но логичный язык. Если выучить правила, всё становится очень даже красиво. Кира тихо выдохнула, прижав ладонь к щеке: — Наследственность — дело тонкое. Где-то бабушка родила двойню, потом ничего, а потом — бац, и мы — подмигнула Оля — Близнецы — это круто. Нас всегда двое: один думает, другой смеётся – улыбнулся Жорж — Или один умничает, а второй ест ризотто, — подмигнула Оля, указывая на брата, и они дружно засмеялись. После краткой лекции Оли про условия появления близнецов за столом повисла удивлённая, но приятная тишина. Казалось, даже приборы на кухне притихли, заслушавшись. — Кстати... Есть одна экспериментальная теория. Пока её никто окончательно не доказал, но… она звучит интересно. Некоторые учёные считают, что всё-таки может существовать генетическая предрасположенность к рождению даже однояйцевых близнецов, и что она может передаваться и со стороны отца тоже. Просто этот ген может «включаться» реже и пока мало изучен.— заговорил Жорж, — я только недавно вспомнил, что у папы в семье тоже были близнецы. По-моему, у его тётки — две дочери-близняшки. Оно наверное не отыграло роли в нашем зачатие, но все же интересное совпадение.  Папа говорил, что они были как две капли воды. Даже во сне одинаково ворочались. — Точно! — подхватила Оля. — Он упоминал как-то, что в роду рождались однояйцевые близнецы, причём через поколение. Мы тогда с Жоржем чуть не входим в эту табличну но интересное совпадение. — Ага, — подтвердил Жорж. — И даже пытались просчитать вероятность рождения близнецов у нас в будущем. С учётом семейной истории и данных по популяции — шанс был выше среднего. И вот мы тут. — Так вы… заранее знали, что вы появитесь? — пошутил Лёша. — Типа: «Готовьтесь, мы идём!» — Не знали, но чувствовали, — ухмыльнулся Жорж. — Как инстинкт. Или статистика. Кира вдруг откинулась назад и глубоко выдохнула, глядя в потолок: — Ох… Подождите. У меня же тоже в семье были близняшки. Все обернулись к ней, замерев. — Моя прабабушка и её сестра. Они родились в 1924 году, в селе под Воронежем. Моя бабушка рассказывала, что их путали даже мужья. Они жили бок о бок всю жизнь. Одна всегда пекла, вторая читала книги. Две противоположности, но ни на шаг друг от друга. — Значит, у нас тут ещё одна генетическая ветка с сюрпризом, — сказал Жорж, оглядывая собравшихся. — Интересно, насколько часто в одной комнате собираются люди с таким количеством близнецов в семье. Они улыбнулись и вдруг задумалась Оля, подперев подбородок рукой. — Если у вас, Кира, в семье уже были близняшки по женской линии… ваша прабабушка и её сестра… тогда, по логике, у кого-то из вашего поколения должны были родиться близнецы. Это как минимум статистическая закономерность. — Ну… — Кира нахмурилась, — у меня Леша и Лера, у Сашы – Лена...Крис не родила своих...так что , не передалось нам... — Значит, шанс остался нереализован. Ген где-то затаился. Ждал. Сидит в засаде, как разведчик. Что это значит? Жорж с улыбкой подхватил: — Это значит, что следующим по цепочке — то есть, Лёше или Лене или Лере  — гарантирован джекпот. Ну или хотя бы высокий шанс. Поздравляю, Лёш, тебе могут сразу два комплекта пелёнок понадобиться! — Чего?! — Лёша чуть не поперхнулся соком. — Я вообще-то только начал справляться с контрольными по химии! Какие пелёнки?! Я максимум — кактус завести могу. — Тогда заводи два, — усмехнулась Лена. — Чтобы привыкать к масштабу. — Не-не-не, — Лёша замахал руками. — А можно я просто останусь дядей для чьих-то близняшек? Это же звучит благородно! «Дядя Лёша». Сказал, махнул рукой — и ушёл домой спать. — Не прокатит, — Оля строго покачала головой. — Гены — дело упрямое. Особенно если они соскучились по синхронным шагам и одинаковым нарядам. — Зато представьте, — подхватила Лена с театральным вдохновением, — две маленькие девочки, в одинаковых платьях, с косичками, бегают по дому, кричат: «Дядя Лёша, дядя Лёша!» — и он в панике прячется в кладовке с шоколадкой. — В подгузниках. В кладовке. С учебником по биологии, — добавил Жорж. Рома и Кира расхохотались. Он покачал головой и, слегка ударив ложкой по краю тарелки, проговорил: — Вот это мы, конечно, нормально поели. На второе , стейк лосося под соусом из семейной генетики, паника по отцовству и теоретическая кладовка. — Главное — не забывайте, откуда ноги растут, — сказала Кира, усмехаясь. — Всё-таки прабабушка моя бы гордилась, если б знала, что её гены тут сейчас сидят, шутят и разрабатывают стратегию размножения. — Генетика — это весело, пока ты не открываешь тест и не узнаёшь, что у тебя двойной шанс стать родителем близняшек, — драматично произнёс Лёша и приложил руку ко лбу, будто собирался упасть в обморок. — Да ладно тебе, — Оля усмехнулась, — это ж не приговор. Это… привилегия с повышенной нагрузкой. — И потенциальная скидка на семейный транспорт побольше, — подмигнул Жорж. И снова за столом раздался дружный смех — громкий и живой. После десерта, смеха и разговоров о генетике, дети нехотя поднялись из-за стола. — Ладно, — вздохнул Жорж, — биология и химия сами себя не сделают. Как бы мы ни надеялся на мутацию учебника в выполненное домашнее задание. — А если попробовать CRISPR-протоколом вырезать страницу с задачей? — усмехнулась Оля. — Не поможет, — протянул Лёша. — Химичка сильнее любой генетики. Они переглянулись, и все, даже взрослые, хмыкнули. Тем временем Лена встала из-за стола и повернулась к Кире: — Кир, меня Анна зовёт прогуляться. Я выйду ненадолго. Как обычно, не поздно. Кира посмотрела на неё с лёгкой тревогой, но улыбнулась: — Хорошо, Ленусь, только будь осторожна. И пиши, если что. Ты же знаешь. — Конечно, — кивнула Лена. Но Оля, заметив, как у Лены слегка дрогнули пальцы, а в глазах мелькнуло что-то знакомое, прищурилась, подойдя ближе. Она наклонилась к ней и с заговорщицкой улыбкой прошептала: — Если что — сразу в кадык. Я на связи если что Лена фыркнула, прикрыв рот рукой от смеха: — Ты как моя персональная служба охраны. Только веселее. — И быстрее реагирую, — подмигнула Оля. С этими словами они разошлись: Лена пошла собираться, Оля — к ребятам. Лена в комнате быстро переоделась, выбрала тёплый свитер, джинсы и куртку. В сумку аккуратно положила тетрадь с конспектами по математике и на секунду замерла перед зеркалом. — Что я вообще делаю? — прошептала она себе. — Воскресенье. Обед. Я несу конспекты Олегу... тому самому Олегу. Мутному, странному засранцу. Слегка подкрасив губы и взяв наушники, Лена глубоко вздохнула и вышла. Тем временем в комнате, где уже стояла тарелка с фруктами, печеньем и графином воды, дети расселись вокруг ноутбука и раскинули тетради. Атмосфера за столом была почти лабораторной — если бы не мандариновые дольки и шутки про химичку. — Так, — щёлкнула по тачпаду Оля, — проект по биологии. Тема: «Генетика и ДНК в реальной жизни». Нам не надо писать про нас, как про близнецов. Лучше сделать акцент на прикладной стороне ДНК. — О, — оживился Жорж, — давай сделаем про идентификацию личности по ДНК. Криминалистика, судебная генетика, CSI, вот это всё! — Мне нравится! — подхватил Лёша. — Отпечатки, генетический код, анализ волос, слюны, капли крови… Ужасно интересно и жутко одновременно. — Мы можем объяснить, как ДНК-экспертиза помогает распознавать личность с точностью до 99,999%, — кивнула Оля. — А ещё показать, как эта технология применяется в судебных расследованиях, определении отцовства, в археологии и даже в зоологии! — Погоди, а в зоологии как? — удивился Леша — Например, — объяснил Жорж, — по ДНК можно отследить родство популяций, найти редкие виды, даже определить, чем питался динозавр. Или птичка, которая нагадила на камеру наблюдения. — Мы можем вставить примеры: дело про найденную кость не того века, ошибочную экспертизу, или наоборот — когда ДНК спасло человека от обвинения, — добавила Оля, печатая уже на автопилоте. — Это тема обширная и по-настоящему захватывающая. И она отлично раскрывает важность молекулы, о которой мы часто забываем. — А можно ещё добавить блок про генетические маркеры наследственных заболеваний, — предложил Лёша. — Типа, как по ДНК можно предсказать риск диабета, онкологии или даже реакции на лекарства. — Только не превращаем всё в драму, — подмигнул Жорж. — У нас научно-познавательный блокбастер, а не медицинский сериал. — Тогда заголовок: «ДНК — шифр, по которому читается жизнь», — предложила Оля. — Или, если проще: «Кто ты? Ответ внутри». — Во! Второй круче, — кивнул Лёша. — Психологично и с интригой. Ребята зашуршали, на ходу делая заметки, распределяя разделы проекта, споря, что кому писать. За столом витала энергия настоящего научного интереса — редкое явление в воскресный день, но тут это казалось самым естественным делом на свете.

***

«Ты точно хочешь этого?» — снова прозвучал в голове голос Оли. Она вздохнула. На самом деле — нет. Не хочет. Но и не не хочет. Был в этом Олеге что-то странное, да, но и… что-то интересное. Он никогда не смотрел прямо в глаза, но помнил, в какой цвет она покрасила ногти. Мог ляпнуть глупость, а потом вдруг выдать меткую фразу. Он был как химическая формула без подписей — всё на месте, но непонятно, как работает. — Зачем вообще я согласилась нести ему эти конспекты… — пробормотала Лена себе под нос, и тут же сама себе ответила: — Потому что «в воскресенье после обеда» — это самый подозрительно личный момент, чтобы просить про математику. Лена дошла до маленькой местной кофейни, прячущейся между аптекой и цветочным киоском. Через широкое стекло она сразу увидела его — Олег сидел у окна, склонившись над столиком, нервно перебирал пальцами. Казался взволнованным, будто ждал не просто одноклассницу с конспектами, а приговор по какому-то личному делу. Она замедлила шаг. Подошла к двери, взялась за ручку... и на секунду замерла. Стоит ли? Она пообещала, что они будут дружить. Но было что-то странное в том, что в воскресенье, после обеда, ему внезапно понадобились её математические конспекты. Оля была права — это просто предлог. Он мог подождать до завтра. И всё же Лена вошла. — Привет, Олег, — сказала она спокойно, ставя сумку на стул и садясь напротив. — Привет, Лена, — ответил он, глядя на неё так, будто всё утро репетировал этот момент перед зеркалом. Он попытался выпрямиться, собрать себя, но руки всё равно выдавали волнение. Лена достала тетрадь и молча протянула её. — Наверное, они тебе безумно нужны… Прям в воскресенье. Прям сейчас, — прищурилась она, с лёгкой, почти доброй насмешкой. Олег потупился, смутился до покрасневших ушей. — Я… — он сглотнул. — Я правда хотел просто… ну, позвать тебя прогуляться. По-дружески. Но не знал, как. Думал, если через конспекты — будет проще… Я просто не хотел выглядеть как идиот. Лена немного откинулась на спинку стула, разглядывая его. Перед ней сидел совсем не тот Олег, которого знали в школе — не хмурый, не отстранённый. Он сейчас выглядел… уязвимо. Почти мило. — Ну, ясно, — ухмыльнулась она. — Получается, ты пригласил меня на свидание под прикрытием алгебры. — Не свидание… — поспешил он. — Просто… просто я подумал, что ты не откажешься выпить кофе со мной. Погода сегодня классная, а в парке, в центре, открыли фотовыставку. Я помню, ты как-то рассказывала, что любишь фотографировать. Ну… вот. Лена удивилась. Она действительно упоминала это мельком — и не думала, что кто-то, а тем более Олег, запомнил. — Да… я люблю, — тихо сказала она. — Ну... если уж ты так всё распланировал — ладно. Пошли пить кофе и смотреть на фото. Они взяли по стаканчику латте с собой и вышли на улицу. Воздух был прохладным, но светлым, с лёгким запахом осенних листьев. В парке, между деревьями и аллеями, стояли мольберты с фотографиями — пейзажи, лица, уличная жизнь, животные. Всё было так живо, как будто кадры дышали. Они медленно шли от работы к работе, молчали, иногда переглядывались. — Знаешь, — сказала Лена, остановившись у фото девочки, бегущей под дождём, — я всё время думаю, что у каждого кадра должна быть история. Но авторы никогда её не пишут. — Может, потому что они хотят, чтобы каждый придумал свою, — ответил Олег. Они подошли к следующей фотографии. На ней были кони — чёрные, сильные, на фоне тумана. Лена ещё не успела ничего сказать, как заметила, как Олег вдруг улыбнулся — искренне, широко, почти по-детски. — Какие… — он чуть кивнул на фото. — Когда-то я мечтал стать ветеринаром. Хотел лечить лошадей. Даже книги про них читал. Мы поехали на ферму и я увидел больную лошадь, мне стало так жалко их, что я хотел помочь всем лошадям. Но папа сказал, что это не дело. Что если не пойду на юрфак, отправит в армию. Типа, мужчина должен быть серьёзным. Он замолчал. Посмотрел в сторону, как будто извиняясь за свои слова. Она удивилась, кто бы мог подумать что Олег, внутри не такой засранець как кажеться. — Это… глупо, да? Лена посмотрела на него. В этом моменте он был максимально честным, почти прозрачным. — Нет, не глупо, — ответила она. — Глупо — когда человек делает не то, что чувствует. Тебе решать, кем быть. Ты же не папа, правда? Олег кивнул, будто это был самый важный ответ, который он услышал за последнее время. — А ты? — спросил он. — Знаешь, кем хочешь быть? Лена пожала плечами и вздохнула. — Мой папа ничего не навязывает. Но от этого не легче. Я не знаю. Всё кажется важным, всё интересным… но ничего не зовёт по-настоящему. Пока. Я будто стою перед сотней дверей и не знаю, какую открыть. — Тогда не торопись, — сказал Олег. — Все двери подождут. Главное — не заходить туда, куда тебя загоняют. Они продолжали стоять у фотографии с лошадьми, под которой кто-то тонко подписал: "Сила в свободе". Фраза попала в настроение. Воздух был тихим и прохладным, вдалеке поскрипывали качели, а между ними — неожиданно уютное молчание. — В детстве, — начала Лена, чуть улыбаясь, — я мечтала стать тату-мастером. Серьёзно. Рисовала маркером на себе, на подружках, даже на собаке однажды — папа потом три дня отмывал лабрадора от фломастера. Олег засмеялся. И смех у него был какой-то искренний, мягкий, не из «хаха», а из «я понимаю». — А ещё хотела стать дизайнером. Делала наряды из старых футболок, шила что-то из каких то тряпок. Даже устроила модный показ для плюшевых игрушек. Мишка в юбке от наволочки был звездой. — А потом? — спросил Олег, глядя на неё чуть сбоку, будто боялся спугнуть момент. — Потом как-то прошло, — пожала плечами Лена. — Сама не заметила. Всё стало слишком… серьёзным. Оценки, школа, «думай о будущем». И вдруг — пусто. Никаких мечт. Сейчас иногда думаю, может быть, журналистика. Мне нравится слушать людей, замечать детали, собирать из фраз историю. Только… думаю, папе вряд ли это понравится. Даже если он ничего не скажет. Он просто будет… удивлен. Олег кивнул, медленно, будто понимал её до самого корня. — Папа хочет, чтобы я стал юристом. Или военным. Главное — «мужская профессия, стабильность, уважение». Я помню, как сказал ему, что хочу стать ветеринаром. Он даже не крикнул — просто посмотрел так, как будто я предал какую-то невидимую родословную. Он замолчал. Сжал пальцы на стаканчике кофе. — Я думаю, твой папа всё поймёт и примет. А мой — сразу похоронил мою мечту. А ведь я действительно мечтал. Лошади, кошки, даже черепахи — мне было всё равно, кто. Я просто хотел помогать тем, кто не может сказать, что у них болит. Мне казалось, это и есть настоящее. Лена смотрела на него — и впервые видела в Олеге не «странного подлого парня», каким его привыкли считать в школе, а человека, который когда-то носил в кармане мечту… и боялся, что её кто-то раздавит. А теперь он пытался сшить её обратно — стежок за стежком, осторожно, почти тайком. — Хочешь, я тебе что-то скажу? — произнесла она. — Хочу. — Ты должен стать тем, кем хочешь. Ты будешь классным ветеринаром. Мечты не умирают — они просто прячутся, если к ним долго не заглядывать. Но они всё равно твои. Даже если на них пыль. Олег немного улыбнулся. Медленно, но с тем светом в глазах, который появляется только тогда, когда тебя по-настоящему поняли. — А ты можешь быть журналисткой, — тихо сказал он. — У тебя правильный голос. Не громкий, но слышный. И ты замечаешь… то, что другие не видят. — Моя первая колонка будет называться: «Харассмент в школе, или странный человек», — усмехнулась Лена. — Там будет глава про неожиданных одноклассников, которые совсем не такие, какими кажутся. — Я надеюсь, герой в конце реабилитируется, — хмыкнул Олег. — Условно, — ответила она и ухмыльнулась. И они пошли дальше, вдоль фотографий, плечом к плечу. Шли медленно, обсуждая, какие фото им нравятся больше, и какую бы выставку они бы сделали сами — о людях, животных, тайнах в окнах чужих домов. Разговор лился легко, как будто они знали друг друга всегда, просто раньше не удосужились поговорить. Они свернули с центральной аллеи, где выставка уже заканчивалась, и пошли вглубь парка — туда, где деревья стояли плотнее а ветер играл листвой, словно пробовал написать мелодию на случайной партитуре. — Ты всегда так глубоко думаешь? — спросила Лена, бросив взгляд на Олега, который шёл, глядя вперёд, с задумчивым лицом. — Или это только на прогулках с одноклассницами? — Только если одноклассница странная, дерзкая и с классным чувством юмора, — ответил он, не оборачиваясь, но с угловатой улыбкой. — Ах, ну тогда я польщена. — А ты всегда так легко... читаешь людей? — вдруг спросил он, остановившись у лавочки. — Нет, — честно призналась она. — Но с тобой — просто. Как будто ты уже когда-то мне что-то рассказал, а я просто вспоминаю. Они замолчали. Лена почувствовала, как в груди стало тихо, по-хорошему — будто мысли затихли, и осталось только ощущение момента. Это было странно. Непривычно. Но хорошо. Пока они сидели, мимо пронёсся мальчишка лет семи с мечом, и случайно задел Олега. Тот вздрогнул, чуть не пролил кофе, а потом… замер, глядя на меч. — Что? — спросила Лена, прищурившись. — У меня в детстве был деревянный меч. Я дал ему имя — «Правосудие». — Он сделал серьёзное лицо. — И с ним однажды чуть не выбил глаз кузине. С тех пор игрушки мне запрещали дарить. — «Правосудие», — Лена прыснула со смеху. — Ты с самого детства хотел быть героем? Или просто шёл по пути драматизма? — Скорее второе, — хмыкнул он. — Но теперь меч у сестры. Она переименовала его в «Реванш». Они снова пошли, уже смеясь. Листья шуршали под ногами. Олег иногда неуклюже закидывал руки в карманы, как будто не знал, что делать с ними. Лена замечала: он не касался её, не подходил слишком близко, но всё время держался на грани — будто рядом, но осторожно. — Хочешь странную вещь? — вдруг сказала она. — Конечно, — ответил Олег. — Странности — мой профиль. — У меня есть блокнот, в котором я записываю фразы, которые говорят люди, не замечая этого. Иногда это самое честное, что из них выходит. — Я попал в твой блокнот? — спросил он, чуть тише. — Сегодня — да, — кивнула она. — Несколько раз. Он снова улыбнулся. И в какой-то момент, между словами, шагами и дыханием, их руки соприкоснулись. Совсем чуть-чуть, мимоходом. Но никто из них не отдёрнул её. — Знаешь, — прошептала Лена, — это, возможно, самый странный день за долгое время. — Для меня лучший, — ответил он. Резкий шум и выкрик с другой стороны парка перерезали вечер, как ножом по стеклу. Крики. Маты. Сухой, тяжёлый звук удара. Потом ещё один. Они обернулись — чуть дальше, у старой клумбы, трое подростков избивали четвёртого. Словно волки, навалившись всей массой. Удар. Пинок. Смех. — Чёрт, — прошептала Лена, шагнув ближе, но Олег поймал её за локоть. — Нам надо уйти, — тихо, жёстко сказал он. — Это может быть опасно. — Но… его бьют! — она смотрела в сторону, как будто сама сейчас рванёт туда. — Это не наша драка, — добавил он, отводя взгляд. И вдруг в голове Олега — всё загудело а потом  будто кто-то повернул старый магнитофон — прозвучало: не страх, не злость — что-то между. Будто всё, что он когда-то проглатывал — обиды, унижения, собственную слабость — сгустилось в единый импульс. Он не знал, что делает, но тело уже выбрало путь: вперёд. "Трус. Ты даже не можешь за себя постоять… тряпка." — снова прозвучал в голове голос отца. Голос не громкий, но тяжелый. Как груз, лежащий на груди с самого детства. Он не кричал — он смотрел. Так, что хотелось исчезнуть. "Ты мамин… ты слабый… сиди тихо, не отсвечивай… мужчиной надо быть." Он помнил, как в восемь лет затаился под столом, когда родители кричали друг на друга. Тогда он впервые подумал, что нельзя быть собой, потому что это опасно. Что безопаснее молчать. Не лезть. Прогибаться. "Сынок, пожалуйста, не вмешивайся. Береги себя. Ты — моя радость…" — голос мамы звучал нежно, но теперь он казался тоже капканом. Потому что от любви тоже можно задохнуться, если она — страх. "Хватит. Довольно." И вдруг, резко, он отпустил Лену и пошёл вперёд. Решительно. Почти броском. — Олег?! Ты куда?! — Осторожно, — сказал он ей, даже не оборачиваясь. Он влетел в драку, будто сбрасывал с себя всю вину, накопившуюся за года: за молчание, за страх. Он не знал, что будет — знал только, что должен. Удар пришёл внезапно. Челюсть отозвалась хрустом, но он не отступил. Он был не за того парня, которого били. Он бился за себя, за Лёну, за ту самую секунду в школьном коридоре, когда прижал её к стене и увидел в её глазах не страх, а отвращение. Стыд с тех пор жил в нём, как второе сердце. И сейчас, каждый удар был, будто попытка смыть. Выцарапать из себя того старого Олега, мерзкого и растерянного. Доказать: я не он. Он получил ещё удар — под рёбра, затем в плечо. Упал на колено, но поднялся. И тогда, когда всё могло бы закончиться плохо, в драку влетела... Лена. — Отвалите от него, уроды! — крикнула она и со всей силы ударила одного по спине сумкой. Звон ключей, банка крема и блокнот внутри сделали своё дело. Парень отшатнулся, зарычал, но тут же получил второй удар — уже по голове. — Да ты с ума сошла?! — заорал второй, но в этот момент прохожие начали оборачиваться. Кто-то вытащил телефон. Хулиганы переглянулись и, выругавшись, резко побежали прочь, оставив Лёнку с пылающей сумкой и Олега — в крови и пыли. — Олег! — она бросилась к нему, обняв за плечи. — Чёрт, ты весь… — Живой… — хрипло сказал он. — Но, наверное, выгляжу как реклама неудачного дня. — Как реклама глупости, — всхлипнула она. — И храбрости. Господи, ты… ты же один против троих. — Зато теперь точно не трус, — усмехнулся он и поморщился. — Ай. Ребро — не согласилось с моим героизмом. На скамейке возле аптеки он сидел с поцарапанным лицом и тупой болью в боку, а она возилась с бинтами, молча. И эта тишина была… другой. Тяжёлой. Слишком настоящей. Лена впервые за долгое время не злилась на него. Но это и пугало. — Почему ты полез? — спросила она наконец, не глядя. — Ты же мог уйти. Мы могли просто уйти. Он долго молчал. Потом выдохнул: — Потому что я всегда ухожу. Всю жизнь. Закрываю рот, отвожу глаза, соглашаюсь. И вот уже ты — смотришь на меня, и думаешь, что я подонок. И я сам в это верю. Он взглянул на неё, глаза — потемневшие, настоящие: — А сегодня я впервые не захотел быть тем, кем все меня считают. Даже если за это прилетит. Пусть… Но я не мог больше оставаться никем. Лена смотрела на него. А внутри — переворачивалось что-то. Он был не герой. Не «хороший парень». Но он был живой. И что-то в нём — надломанное, но искреннее — трогало гораздо сильнее, чем любые красивые слова. — Помнишь, в коридоре, — сказала она, голос чуть дрогнул, — ты схватил меня и требовал поцелуй. Тогда ты был отвратителен. Не потому что страшный, а потому что… пустой. И это было хуже всего. Я смотрела на тебя и думала: там ничего нет. Ни вины, ни мысли, ни чувств. Просто пустота, обёрнутая в маску. Он опустил голову. — Сегодня ты — не пустой, — прошептала она. Олег почувствовал, как всё внутри у него пошатнулось. Он не плакал. Но было так, будто плакал где-то в глубине себя. — Спасибо, — прошептал он. — Что не убежала. Что осталась. — Я осталась не из жалости, — добавила Лена. — А потому что… ты всё ещё можешь быть кем-то настоящим. Она закончила с повязкой, села рядом. Он сидел, уставившись вперёд. И только когда она тихо, почти незаметно, положила ладонь на его руку, он понял: иногда не нужно слов, чтобы что-то начало лечиться. В гостиной царил творческий хаос: ноутбуки, тетради, распечатки, анатомические схемы, порезанные яблоки, мандариновые корки и неудачная модель молекулы ДНК из зубочисток и мармелада. Оля сидела в центре этого биологического бедлама, обложенная учебниками и фруктами, словно в шалаше знаний. Лёша с Жоржем спорили о генетической мутации, а Кира, проходя мимо, только покачала головой: "Вот это у них воскресенья…" Оля вдруг замерла, задумалась о чем то, потянулась за телефоном и быстро написала сообщение: — Лена, у тебя всё хорошо? Ответ пришёл почти сразу: — Как ни странно — да. Он, похоже, хороший человек. Просто травмированный… Оля приподняла брови, машинально поставив удивлённый смайлик. — Рада, что всё в порядке. Надеюсь, обошлось без драки? — Была. Только не между нами, а между ним и хулиганами. Оля зависла над экраном. — Подумать только… Жесть… Ты не пострадала? — Нет :) Я использовала старый трюк: сумкой по спине. Оля прыснула со смеху и кинула в ответ хохочущий смайлик. — Поняла. У вас сейчас романтический момент. Я не мешаю ;) — Расскажу при встрече. Сообщение пришло со смайликом, и Оля машинально нажала "лайкнуть". Уже собиралась отложить телефон, но что-то заставило её открыть ещё один чат. И она сразу же улыбнулась ещё шире. Глеб. Он прислал ей гифку: замученный школьник с красными глазами, сидящий над книгой, как будто проходит личный ад литературы. Следом пришло сообщение: — Я почти дочитал «На дне» Горького. Уххх. Тяжёлый слог. И всё это ради сочинения «Цена счастья в литературе». Мрак. Оля прыснула от смеха и сразу набрала: — Удивительно, как ты вообще добрался до "почти дочитал". Я думала, ты сдашься ещё на сцене с актёром, бормочущим «правда — бог». Глеб тут же ответил: — Я сдавался пять раз. Но потом понял, что сочинение само себя не напишет. К сожалению. Пока мой личный вывод — счастья нет. Есть только Сатин и стопка пыльных надежд. — По-моему, ты переигрываешь, — написала Оля. — Это всего лишь пьеса. Люди выживают в клоповнике и всё равно говорят о смысле жизни. В этом, между прочим, и есть парадокс счастья — уметь мечтать даже "на дне". — Спасибо, философия из головы Гарри Поттера, — ответил Глеб. — Ты случайно не хочешь написать за меня ещё и сочинение? А то я тут больше страдаю, чем читаю. — Нет. Но могу написать тебе эпитафию, если ты окончательно умрёшь под Горьким. — Лучше напиши мне инструкцию "Как выжить в школе, если ты гуманитарий, а учитель считает тебя пробелом в системе образования". — Легко. Пункт 1: не сиди на последней парте. Пункт 2: не шути, когда читают Достоевского. Пункт 3: дружи с умными. Например, со мной. — А, вот в чём был твой план! Ты просто держишь меня рядом, чтобы чувствовать себя ещё умнее! — Ага. Ты — мой личный фон для блистания. Мой Глеб-оттенок драматической лени. — Идеально. Тогда ты — моя совесть с вай-фаем. Оля улыбнулась и поставила телефон рядом, чувствуя, как щёки сами собой теплеют. И тут… — Глеееб! — протянули в унисон Лёша и Жорж, обменявшись многозначными взглядами. Оля подняла глаза и закатила их до потолка. — Прикратите, сплетники! Биология! Она театрально перевернула глаза и усмехнулась. — Ну да, конечно, — подмигнул Лёша. — Просто при упоминании имени Глеб у тебя щёки вспыхивают, как после острого перца. Он ловко поймал карандаш, который прилетел в него со скоростью снаряда, и засмеялся, увидев реакцию Оли — та скрестила руки и бросила на него "испепеляющий" взгляд, в котором, впрочем, скрывалась улыбка. В этот момент в дверь постучали, и в комнату заглянула Кира: — Ребята, перерыв на чай с печеньем! — Перерыв? Я всегда говорю "да" трёхразовому «да»! — заявил Лёша, словно объявляя о перемирии между цивилизациями, и с лёгкостью взлетел с подушки, как будто его до этого не придавливала сила гравитации учебников. — Ну да, ты весь в отца, — усмехнулась Кира, потрепала сына по волосам, и вся компания направилась на кухню. Но как только Оля вышла из комнаты и сделала пару шагов по коридору, на полу её ждала западня — пластиковая машинка Барби, забытая младшей Малиновськой. Не заметив её, Оля зашлась и уже почти полетела носом вперёд, но в последний момент чудом оказалась в идеальном шпагате, так, словно так и было задумано. Все замерли. — Лерочка, сколько раз я просила убирать игрушки! — строго сказала Кира, и подбежав к Оле. Лерочка же виновато потупив взгляд, уже пыталась было собрать разбросанный автопарк Барби. Тем временем Жорж — как настоящий брат — подал Оле руку и помог ей встать. — Ничего себе у тебя реакция... и растяжка. Я аж челюстью стукнулся! — сказал Леша. — Я занималась балетом, — с улыбкой пояснила Оля, отряхивая колени. — Тело помнит, даже если душа всё забывает. Лерочка не переживай ничего страшного – она подмигнула кудрявому ангелу. Жорж придерживал сестру за локоть, что бы она могла опереться. Кира вдруг остановилась. В её взгляде мелькнуло что-то личное: — Серьёзно? Я тоже. И моя мама… У нас балет был почти как семейная религия. Оля усмехнулась, но глаза её чуть затуманились: — А у нас, наоборот. Бабушка Лена и дед Валера были категорически против. Говорили, что балет — это ломание детства через колени. Что девочка должна жить, а не всё время тянуть носок и держать спину. Но мама… мама стояла за меня горой. Она сказала: "Хочет — пусть пробует". — Умница, — мягко отозвалась Кира. Оля кивнула и, чуть помедлив, добавила: — Только вот всё равно пришлось оставить. У меня проблемы с коленями — редкая форма генетической дисплазии соединительных тканей. Выяснилось уже потом, когда начались постоянные вывихи, микротравмы, воспаления. Танцевать можно, заниматься спортом можно, даже балет и гимнастика может быть в моей жизни, но не профисиональный и без большых нагрузок. Сначала врачи не понимали, откуда — мама и бабушка никогда ни на что не жаловались. А потом сказали что наверное по папиной линии передалось. Кира опустила взгляд, на мгновение погрузившись в свои мысли. — У меня почти то же самое. Только по материнской. Мама тоже ушла из балета из-за коленей, а потом — и я. Помню, как врач мне сказал: "У тебя стопроцентная техника, но кости не выдержат жизни в пуантах". Мне тогда казалось, что это самый страшный приговор. Оля тихо кивнула: — Мне тоже. Я тогда мечтала о самых большых сценах. О сольных партиях. А потом... колени стали хрустеть на каждом plié, боли не отпускали даже ночью. В какой-то момент я поняла: я больше не танцую — я преодолеваю. Не сцена, а выживание. — Знаешь, — сказала Кира после паузы, — я тогда долго злилась. На своё тело, на судьбу. А потом поняла: мы не слабы. Просто у нас другая прочность. Мы не согнулись — мы… переиграли систему. Оля и Кира улыбнулись друг другу. В этот момент с кухни донёсся радостный крик Романа: — Печенье на столе! Пока я всё не съел — бегите! Они рассмеялись и направились к кухне, где уже витал запах чая и горячих булочек. — Кстати, как ваши бабушка с дедушкой? — с любопытством спросила Кира, приподняв бровь. — Вспомнила, как однажды ваш дедушка пришёл в офис, когда мы только познакомились... О-о-о, как он разнёс наш женсовет! С таким напором и при этом вежливостью. Очень колоритный мужчина. Оля рассмеялась и кивнула: — О да, дедушка Валера умеет появляться эффектно. Спасибо, они хорошо. Сейчас в санатории — врачи сказали, что по здоровью им нужен сухой, солнечный климат. Так что они вечно где-то между Кавказом и Сочи . Но скоро должны приехать в гости... будет весело. — Бабушка будет печь пироги, а дедушка будет пытаться научить Жоржа колоть дрова, — вставила Оля, закатив глаза с улыбкой. Жорж фыркнул и театрально развёл руками: — Это искусство мне, видимо, не подвластно. Но дед не сдаётся. Каждый раз, как мы встречаемся, он появляется с топором — символично и буквально. Даже во Франции маму уговаривал найти ему дрова, чтобы «пацан тренировался». Хорошо хоть, мы тогда жили за городом, и у соседей реально был топор. И дрова. — О боже! — Кира рассмеялась. — Прямо вижу эту картину — Да он еще кричит : «Юрчик, бей! Как мужик!» — Оля улыбнулась брату. — Именно так и было, — со смехом подтвердил Жорж . — А потом дед с совершенно серьёзным видом говорил: «Это основа мужественности!». А бабушка ему с кухни: «Иди пироги ешь, философ». И всё, урок окончен. Кира хихикнула, прижав руку к груди: — А почему Юрчик? — вдруг спросила она, всё ещё улыбаясь. Оля переглянулась с братом и пояснила: — А потому что Жорж — это не совсем просто Жорж. По паспорту он — Жоршуа Юрий Пуше. Мама очень хотела назвать его Юрой. Но, понимаешь, во Франции «Юра» звучит... ну... как-то не очень. Поэтому она выкрутилась — дала двойное имя. Жоршуа — это как французская версия Юрия. И, между прочим, у этих имён одинаковое значение. — Ничего себе! — удивилась Кира. — А я думала, это вы так изысканно на французский манер. — Несовсем! — усмехнулся Жорж. — Меня в детстве на французском звали «Жо-Жо», а в у бабушки с дедушкой — «Юрка, бери топор!» — Да уж, — Оля хихикнула. — А мне повезло больше. Имя выбрали сразу: Оля. Славянское, простое, но международно понятное. Никто язык не ломает. Мама сказала: "Оля — и точка. Красиво, понятно, удобно". Кира кивнула, тепло глядя на них. — Мою маму звали Ольгой, а папу — Юрой... Ничего себе совпадение. Наверное, мы с Катей мыслим одинаково, — сказала Кира, всё ещё слегка удивлённая. Оля улыбнулась тепло, чуть хитро: — Мама всегда говорит, что мысли умных женщин часто совпадают. Особенно если у них доброе сердце… и крепкий характер. — Ну, характер у Кати — это точно, — засмеялась Кира. — Доброе сердце тоже есть. Они оба коротко переглянулись, а затем Кира хлопнула в ладоши: — Так! А ну марш за уроки, философы! А то Лешик сейчас лопнит от печенек. Пока вдохновение не улетело. — Мам я не лопну, прям гарантирую – он взял еще одно печенье и направился с ребятами заниматься уроками. — Идём, Жорж, будем делать вид, что мы всё понимаем с первого раза. — Не «делать вид», а действительно понимать, — важно поправил брат, поднимаясь с кресла. — У нас с тобой репутация гениев. — У нас с тобой репутация зануд, — подмигнула Оля. И весело переговариваясь, они направились в сторону комнаты — делать уроки, спорить, смеяться и продолжать быть самой настоящей командой.

***

Саша мчался по автостраде, уже проехав половину пути. Вокруг — лишь бесконечная лента дороги и небесно чистое, почти нереальное и по осеннему свежое  небо, растянутое над горизонтом, словно кто-то аккуратно разложил голубую ткань без единой складки. Он не включал радио. Не думал ни о чём конкретном. Просто ехал вперёд, вдыхая свободу, как чистый воздух после дождя. Его взгляд был сосредоточен, но в нём теплилось что-то мягкое, почти детское. Он улыбался сам себе, как улыбаются только те, кто едет туда, куда по-настоящему хочет. Пальцы ритмично отбивали что-то на руле — может, музыку, звучащую в голове, а может, просто эмоции, которым было тесно внутри. Саша чувствовал в груди лёгкое волнение, почти щекочущее, как перед встречей, которую ждёшь давно и боишься проспать.Он хотел доехать как можно быстрее. И дело было не в километрах, не в пробках и не в графике. Телефон завибрировал на панели. На экране мигало имя: Крис. Он включил громкую связь и отозвался, не меняя интонации: — Алло. — Ку-кусики, дядька! — раздался радостный, певучий голос, пропитанный хмелем солнца, специй и интонаций какого-нибудь ашрама под Гоа. — Ку-кусики, тётка, — засмеялся Саша. — Как жизнь? Как твой глубокий дзень? — В абсолютной гармонии, — томно протянула Кристина. — Лежу под пальмой в гамаке, ем манго, чувствую энергию Вселенной и думаю: «А не позвонить ли мне братцу, который, по слухам, переживает огненное возгорание в районе сердечной чакры? Серьозное возгорание или как? » Саша рассмеялся, покачал головой и одной рукой поправил руль. Сёстры работали лучше, чем сарафанное радио и МВД вместе взятые. — Надеюсь, всё серьёзно, — сказал он наконец, всё ещё улыбаясь. Кристина тут же уловила шум дороги. — Ты где, мой счастливый братец? Ветер в голосе, звук трассы… ты, что ли, в пути? — В дороге. Возвращаюсь в Москву, — спокойно ответил он. — Как быстро! — удивилась она. — Кира говорила, что ты, мол, завис с японцами и не успеешь к юбилею, а тут ты уже в движении! — Ну, появились… причины вернуться раньше. С утра все вопросы закрыл, а развлекать их оставил ассистенту. А самому пора. Есть очень важные дела. Он прикусил внутреннюю сторону губы и хитро усмехнулся. — Ага, — протянула Крис. — Влюблённость делает людей странными… Хотя нет, не влюблённость, а любовь. Причём — давняя, как Камасутра. Саша прищурился, глянув на экран телефона: — О чём ты сейчас? — Ну-ну, можешь делать вид, что не понимаешь, — пропела она, — но тогда, помнишь, в тот ужасный день, когда ты влетел ко мне весь злой, не дал мне сплести куклу вуду на Катюшку и Андрюшку в день их свадьбы — я всё поняла. А когда мы потом напились… ты ж тогда полвечера мне вещал, что "Андрей не достоин такой женщины", что "Катя —ум, душа"… и так далее. Прямо как махариши в момент откровения. Ты сам еще не понимал что она тебе нравиться а я уже все видела, потому что – я прямая наследница ванги. Саша усмехнулся, но ничего не ответил. Он просто ехал и молчал, улыбаясь. — Ты даже не отрицаешь! — взвизгнула Крис. — Всё! Мне надо срочно не столько на юбилей компании лететь, сколько посмотреть на влюблённого Сашку и Катеньку. Прямо вайб древней индийской легенды! — Ты неисправима, сестра, — покачал он головой. — А как там твои… дети и муж-альфонс? — О-о-о, — растянула Крис. — Муж не альфонс, а плоть от плоти кармы. Тело молодое, душа горячая, глаза как у молодого Шивы. Он меня боготворит, называет "ма шанти" и носит тапки за мной. Я в восторге. — И ты его ещё не удушила за тапки? — Ни разу. Только за то, что опять положил мою тибетскую чашу рядом с миской для кошки. Но я простила. Потому что, как говорили в ашраме: "Гнев — это мусор в храме души". Вот. Саша расхохотался. — А дети? Как твои пятеро приёмных но духовных детей? — Все великолепны, — гордо сказала Крис. — Прашант — наконец перестал кидаться нутеллой в духовного наставника. Савитри сшила себе сари из занавески — получилось шикарно. Шива, маленький, теперь рисует только на бумаге, а не на потолке. Раджеш начал говорить «спасибо» вместо «отстань», а Кира — не твоя, моя — уходит в дзен по команде "ом". — Это звучит как цирк, переросший в храм, — хмыкнул Саша. — Именно! Я называю наш дом "Ашрам имени святого хаоса". И ты приедешь к нам в гости вместе с Ленкой да и новой невестой и ее детьми. Всем будет рады! Обязательно! Он улыбнулся, глядя на дорогу, и произнёс искренне: — Приеду. Но давай ты сначала прилетай. Я соскучился по тебе, сумасшедшая ты женщина. — И я по тебе. Правда. Ты у нас… такой один. И, кажется, наконец-то — опять живой. Он долго молчал. — Да. Крис вдруг посерьёзнела. Голос стал мягче, ниже, с той самой вибрацией, которую Саша помнил ещё с детства — когда она говорила не как сумасшедшая йогини из ашрама, а как старшая сестра, которая чувствует больше, чем говорит. — Ты ведь тогда мне так и не ответил, — продолжила она, уже тише, серьёзнее. — Помнишь, много лет назад… когда ты буквально летал на крыльях своей дикой, необъяснимой влюблённости? Я тогда спросила тебя — кто она? Кто эта незнакомка, которая так закрутила тебя, что ты сиял ярче звезды. Ты тогда сказал: «Скоро я вас с ней познакомлю». Нет, не познакомлю — приставлю, как будто мы уже ее знали. И потом… когда появилась странная Наташа , когда всё вдруг сорвалось — именно любовь к ней , видимо, и заставила тебя не есть, не спать, не говорить. Только молчать и смотреть куда-то вдаль, как будто душа твоя осталась где-то там, в другой жизни. Саша слегка усмехнулся. На губах — лёгкая тень воспоминаний. Он тогда действительно не ответил. Даже когда Крис, еще много лет назад спросила напрямую: — Это была Катя Пушкарёва? А он просто промолчал. Просто потому что — не знал, как объяснить то, что словами не объясняется. — Ты снова молчишь, — усмехнулась Крис, — но теперь мне и не нужно ответа. Всё видно. И по твоему голосу, и по тому, как ты дышишь, когда я говорю её имя. Кирке я ничего не сказала. Это твоя история. Хочешь — расскажешь. А нет — так и не надо. Я просто... рада, что ты снова живой, Сашка. На том конце провода повисла добрая пауза. — А теперь, — резко сменила она тон, — у меня йога, братец! Восемь асан, потом медитация на очищение кармы и принятие судьбы. Ты, кстати, там поработай над чакрой анахата — а то она у тебя то закрывается, то мерцает, как гирлянда в декабре. Саша рассмеялся. — Обняла, — добавила она, — и запомни: даже если жизнь устроит тебе раху в седьмом доме — ты не один. Рада за тебя. Очень. И прежде чем он успел что-то сказать, звонок прервался. Саша убрал телефон, но ещё несколько секунд ехал, не отводя глаз от дороги, и думал, как много одна короткая фраза может сказать без лишних слов. Саша продолжал ехать, а прошлое, как волна, накрывало его всё сильнее. В памяти всплывали моменты — короткие, как вспышки, и от этого ещё больнее. Саша мчался по автостраде, но мысли его были далеко — не на трассе, не в настоящем. Он вновь и вновь возвращался туда, где, возможно, всё пошло не так. Где началась череда решений, за которые он будет расплачиваться всю жизнь. Он не раз жалел, что тогда, в погоне за спасением, поехал в Петербург — искать инвесторов, вытаскивать из трясины собственную глупость. История с казино, долги, угроза уголовки — он сам себя загнал в угол, и сам же начал искать выход. Его познакомили с влиятельным человеком, человеком с именем, от которого по Москве и Питеру шли мурашки — Алексей Петрович. Он знал полмира. Его уважали. Его боялись. Он мог решить буквально любую проблему, но методы его пахли девяностыми — жесткие, без компромиссов, без сантиментов. И он помог. Решил, закрыл, зачистил. В обмен — процент от будущего проекта. Бизнес. Жёсткий, но честный. Они сотрудничали. Работали. Держались на дистанции. А потом, на одном из ужинов, произошла встреча, которая поначалу показалась случайной. Наталья. Дочь Алексея Петровича. Её никто специально не сводил с Сашей — она просто была там, как часть фона. Уверенная. Холодная. Элегантная до стерильности. Он тогда не знал, что она только что вернулась из клиники за границей — с тяжёлым, едва контролируемым психическим состоянием. Она была, как стеклянная кукла: блестящая, красивая, но при каждом прикосновении могла треснуть. Саша не заметил этого сразу. Он не влюбился. Просто… втянулся. Инерция. Страсть. Неделя бурного, беспокойного романа, где смех мог сменяться слезами за секунду. Потом она исчезла. Ей стало хуже, и отец снова отправил её лечиться. Потом она убежала в Америку, заявив отцу, что хочет попробовать пожить самостоятельно — вдали от родины и клиник. Саша тогда даже вздохнул с облегчением. Он не чувствовал к ней ничего, кроме вежливой вины. Прошло два года. И вот — Наталья вернулась. На руках — девочка лет полутора. — Это твоя дочь, — сказала она, не глядя ему в глаза. Голос был тихим, ровным, но в нём звучало что-то ломкое. — Я бы и не сказала тебе, если бы не отец. Я всё скрывала… Я тогда, в клинике, узнала, что беременна, был, наверное, третий месяц… Я сбежала. Уехала в Штаты. А теперь… отец требует. Он расспрашивал, откуда ребёнок. Я… всё рассказала. Саша стоял, не двигаясь. В груди будто провалился пол. Он смотрел на малышку: тонкие пальчики, пушистые волосы, ясные глаза. И в этих глазах было что-то от него. Однажды Вика Колочкова сказала, что беременна, и тогда он повёл себя по-свински. Даже если она и заслуживала такого отношения, он не должен был поступать так. Сейчас же всё было иначе — он впервые по-настоящему почувствовал родительскую  ответственность. Он не кричал и не не спорил. Наташа же кричала и спорила, бросала елементы мебели в Сашу... — Я позабочусь о ребенке — сказал он. — Я не сбегу. Я возьму ответственность. Но… я не могу на тебе жениться, Наташа. Я люблю другую женщину. Я люблю Катю. Он был готов быть отцом, но не мужем Натали.Особинно когда уже купил кольцо для другой женщины, для Кати. Но через несколько дней в его квартиру пришёл Алексей Петрович. — Ты не знал, что у тебя дочь. Теперь знаешь, — сказал он, сидя напротив, с рюмкой коньяка в руке. — У тебя два варианта: Либо ты женишься на Наталье. Даёшь ей имя, ребёнку — статус и защиту.Либо… я уничтожу всё, что тебе дорого. Он не кричал. Говорил спокойно, сдержанно. От этого — страшнее. — Я помог тебе однажды. Знаешь, как именно. Ты был в шаге от конца. Я закрыл за тобой всё, что дышало на тебя ядом. А теперь ты нужен моей семье. Не мне — ей. Моей дочери. Моей внучке. И ты сделаешь это. Не ради меня или их, а ради тех, кого ты любишь. Саша поверил. Потому что знал — Алексей Петрович не блефует. Странные звонки начили получать женщини его окружения в тот же вечер, молчание в трубке, сначала у Киры, потом у Кристины, а потом и у Кати.  Он знал, что это знак, что его проверяют. Что все, кто ему дороги, уже под угрозой. И тогда он сделал единственное, что мог: он пришёл к Кате, и сказал правду. Катя сидела напротив, опершись на руку. Глаза её были полны грусти. Он ещё не успел произнести и половины, а она уже всё поняла. Он держал её за ладонь и чувствовал себя самым мерзким человеком на земле. Совсем недавно он признался ей в любви. Она приехала за ним —когда он поехал на несколько недель на родину, из за бизнес вопросов, она приехала следом просто потому, что скучала. Они жили в его квартире, уютно, почти как семья. И вот однажды утром в их дом врывается Наталья с ребёнком на руках. И всё кончается. — Я должен, Катя…Я не могу.... — сказал он, почти срываясь. Она смотрела на него. А потом ответила: — Я понимаю. Но я могу быть рядом, Саша. Я готова бороться. Готова ждать. Ждать тебя... — Я не могу… — прошептал он. — Я обязан отпустить всё хорошее, что у меня есть. А это — ты. Потому что если я останусь, если продолжу… я не прощу себе, если с тобой что-то случится. И к тому же, я не смогу уйти от нее, это на всю жизнь. Катя ушла и мир рухнул, у обоих. Свадьба с Наташей была не торжеством — а сделкой. Наталья за два года стала ещё более нестабильной. С ней было опасно оставлять ребёнка наедине. Пришлось нанимать нянь, охрану, людей, которые бы следили за ситуацией. А Саша? Саша жил, как будто мертв внутри. С Натальей они жили, как соседи. Не было между ними ни тепла, ни близости, ни даже вражды — только безмолвие, густое, как пыль в заброшенном доме. Их связывал лишь ребёнок — девочка, которую Саша полюбил всем сердцем , за которую отвечал, о которой заботился вместе с няней, врачами, учителями. Всё, что касалось Натальи, он делал через других. Он нанемал людей что бы они следили за ней, что бы она была в безопасности. Она — словно витала где-то рядом, но не жила по-настоящему. Наташа медленно, но неотвратимо сходила с ума. Тревожные звонки, бессвязные фразы, ночные прогулки в одиночку, пустые глаза. Её сознание — будто хрупкое стекло, изнутри тронутое сетью тонких трещин. А потом… случился день, который Саша вспоминал как сон, из которого не смог проснуться. Она сидела за рулём новенького кабриолета, подаренного на годовщину свадьбы. Рядом с ней — её отец, Алексей Петрович. Тот самый человек, чьи решения однажды определили и его судьбу. Наташа была под действием психотропных препаратов. Сильных. Несовместимых с алкоголем. Они не знали что она выпила, никто не знал. На одном из поворотов она не справилась с управлением. Машина влетела в ограждение, потом — в дерево. Она и её отец погибли на месте. Сашу спасло лишь то, что он в тот день оказался на заднем сидении. Несколько переломов, пара месяцев реабилитации — и он выжил. Он был свободен . свободен от жены, которую не любил. От свёкра, который держал его за горло. Свободен от страха, который парализовал его. Грубо? Да, но правдиво. На поминках всё вскрылось. Ему рассказали то, чего он не знал. То, что объясняло многое, но не отменяло ничего. Когда Наташа была подростком, её выкрали. Прямо из школы. Это была расплата за бизнес Алексея Петровича, очередной разбор между группировками. Её держали в подвале без окон, руки всегда были связанны, кормили перевариной кашей, запрещали спать. Больше недели страха и унижений. Отец молчал. Решал. В тот момент — медленно, цинично, деньгами. Когда её вернули, она уже была другой. Не сломанной — перекроенной. Сломан не был только кто-то, кого после — не осталось. Отец пытался загладить вину. Лучшая клиника, лучшие врачи, окружение из стекла и заботы. Но психику не отремонтировать, как бизнес. И с тех пор всё в Наталье было кривым отражением того, какой она могла быть. Саша долго молчал. Он не оправдывал её, не прощал ее отца. Но понял: Наташа была жертвой задолго до него. Да и ее отец был готов на все, что бы она улыбалась, наивно считая что она сможет быть счастлива с тем кто ее не любит и кого не любит она. После похорон он не позволил себе позвонить Кате. Он слышал, что у неё всё наладилось. Что тот, Антонио, который крутился где-то рядом с ней, всё-таки занял его место. И может, она даже счастлива. Может, наконец-то забыла, его ужасный поступок. И пусть это разрывает изнутри — он не имел права вмешиваться. Не после того, как оставил её одну, разбил ей сердце, вывернул наизнанку их любовь и отдал её чужому миру. Он помнил те слова, когда она уходила, держась за ручку двери, как за последнюю опору: — Я, может быть, и прощу. Но не забуду. Никогда. Он чувствовал, как в груди снова сжимается. Он хотел позвонить. Хотел услышать её голос. Спросить, как она. Сказать, как скучал. Но… не имел права. Любовь — это не когда ты возвращаешься, когда тебе удобно. Любовь — это когда ты отступаешь, чтобы не ранить. И он отступил, думал что отпустил, но с каждым днём это молчание становилось невыносимым. Когда Саша узнал, что у Кати появились дети, он почувствовал, как сердце на мгновение остановилось. Это был не удар — это было землетрясение внутри него самого. Он был зол, безумно зол сам на себя. На то, что позволил этому случиться. На то, что сам когда-то оттолкнул её, дал ей уйти. Он ненавидел себя — за слабость, за трусость, за годы, которые разъяли их, как мост после наводнения. Но потом… Пришла другая мысль. Более зрелая. Более горькая. «Если у неё родились дети, значит, она счастлива.» И впервые за долгое время Саша почувствовал спокойствие. Тихое, глухое и болезниное. Как будто кто-то туго перевязал его рану: боль всё ещё была — но она больше не кричала, только жгла изнутри. Он пробовал жить. Строить что-то. Были женщины. Были флирты, случайные связи, попытки построить отношения. Но всё казалось бесцветным. Словно пробуешь винтажное вино, а на вкус — разбавленный сок. Ни одна не была даже наполовину такой, как Катя, — признавался он себе, глядя на потолок ночью. Он понял: его судьба — работа и ребёнок. Всё остальное — временно, случайно, несерьёзно. Но он следил. Тихо. Незаметно. Через общих знакомых, через бизнес-новости, редкие фотографии, проскользнувшие в медиа. Он знал, когда она вернулась во Францию. Знал, когда открыла первый офис , знал даже, как дела у ее детей в школе. И однажды… Он узнал, что она овдовела. Пальцы сами набрали её номер. Он смотрел на экран, как на край пропасти, и не мог нажать. Он слышал этот внутренний голос: А вдруг она скажет то, чего ты так боишься? "Не звони мне. Я не хочу тебя знать. Ты мне безразличен. Я тебя ненавижу." Он испугался. И отложил телефон. Но не смог забыть. Он следил дальше. И видел, что после смерти мужа она всё ещё одна.  Ни слухов. Ни новых романов. Ни намёков. Только работа, дети, бизнес. И пустота в глазах на редких фотографиях. Такая же, как у него. Однажды, ранним утром, он пил кофе на балконе. Над Москвой поднимался тёплый туман, и город казался другим. И вот тогда — пришла идея. Он не мог ворваться в её жизнь во Франции. Катя стала недосягаемой: статус, охрана, пресс-службы, встречи. Вокруг неё выросла империя. Да и их бизнес теперь слишком разный. Да, он мог бы просто сесть в самолёт. Купить билет, вылететь утром и оказаться во Франции уже вечером. Он мог бы стоять перед её домом, перед её офисом, в конце концов — перед ней. Но он не сделал этого. Но он  не поехал, потому что не имел на это права. Там, за границей, Катя начала жизнь с нуля. Камень за камнем выстроила её сама — без него. Она выстояла. Поднялась. Стала сильной. Он видел это — по фотографиям, по редким интервью, по тому, как о ней говорили. В её взгляде было спокойствие и достоинство. В её движениях — уверенность женщины, которая прошла сквозь шторм и не дала себе утонуть. И Саша знал: если он появится вдруг — внезапно, без предупреждения, он станет тенью. Напоминанием о боли. О предательстве. О том, что она с таким трудом оставила позади. Он боялся не отказа. Не холодного «уходи» или «я тебя больше не знаю». Он боялся увидеть в её глазах то, что пугает больше всего — равнодушие. Не ненависть. Не злость. А тишину. Полное внутреннее исчезновение. Во Франции она создала мир, где он больше не существовал. Мир, в котором она научилась жить, дышать, смеяться — без него. И он не мог позволить себе ворваться туда, как гость из прошлого, который припёрся под видом раскаяния. И потому он выбрал другой путь. Тихий. Сложный. Почти невозможный. Он не пришёл к ней — он создал возможность, чтобы она сама пришла туда, где всё началось. Он запустил идею, продумал стратегию, подал её нужным людям — так, чтобы она не узнала, чьё сердце стоит за этим проектом. Он начал работать над этим, как влюблённый мальчишка, одержимо и до утра: финансовые модели, маркетинговые стратегии, связи, нужные люди. Нужно было организовать все так что бы она не поняла, что он к этому причастен.  И вскоре — её компания решила открыть филиал в России. И вот она приехала. В деловом костюме, с прямой спиной, с тем взглядом, который всё ещё снился ему по ночам. Катя. Та самая. Единственная. А он ждал.Тихо.Невидимо.С надеждой. Потому что теперь он знал — не имеет смысла приходить в жизнь человека, если ты не готов войти с пустыми руками и открытым сердцем. Он не хотел вернуть прошлое. Он хотел, чтобы она снова выбрала его. Если готова. Если хочет. Если всё ещё чувствует.

***

Катя ехала в машине от Малиновских и всё ещё немного волновалась — оставила детей почти на весь день в их доме. Но вспоминая их радостные лица, звонкий смех и то, как тепло они общались с Лёшей, она выдохнула. Дети были счастливы. Им было хорошо. Она поехала в парикмахерскую — просто поправить стрижку, освежить цвет, сделать маникюр и педикюр. В кресле, пока мастер работал, она закрыла глаза и позволила себе расслабиться. Без суеты. Без мыслей. Просто быть женщиной, а не мамой, бизнес-леди и вечным локомотивом. На дороге в своему дому, Катя ловила на лице тёплые лучи осеннего солнца, любовалась золотыми кронами деревьев и глубоким голубым небом. И вдруг — как вспышка — в памяти всплыл один вечер. Давний , но она вспомнила его, потому что увидела дом Малиновських. Вспомнила как впервые попала в квартиру Киры. Катя сидела на диване, собирая чемодан во Францию. Внутри у неё было всё сразу: боль, облегчение, обида, усталость. Она понимала, что делает всё правильно — развод с Андреем был необходим. Компания в надёжных руках Киры. Катя уезжала не в бегство, а в новую главу.Совсем скоро судья скажет – вы свободные люди и так и будет. Телефон завибрировал. Кира. — Алло? — Каааать! — в трубке раздался весёлый, явно подпитый голос. — Я тебя не разбудила? — Привет. Нет, конечно. У тебя всё в порядке? — Всё супер! Просто я... ну... в стельку. Слушай, а ты не знаешь, почему таксисты меня шлют? Я же чётко сказала им — бар «Шпаш-Шпаш»... ой, нет... как там улица?.. Перешеш... шнёвская? Шершневая? Короче, шипящая, как змея! Катя прыснула со смеху: — Где ты сейчас? Ты в клубе? — Ща спрошу! — крикнула Кира кому-то в шумной толпе. — Эй, ребята! Где мы?! В трубке послышался голос бармена: — «Шмяк и Шипи». Новый бар на Шершневой. — Всё, Кира, жди. Сейчас приеду. Вместе выпьем, — сказала Катя. — Супер! — завизжала Кира, и Катя усмехнулась. Единственный способ вытащить её — пообещать приехать с бокалом. Забрала она её быстро. Кира была весёлая, обнимающая всех подряд, и абсолютно беспомощная. Послушно пошла за Катей. Приехав у ее дому, Кира сняв туфли у порога. — Мы с тобой молодцы, — заявила она, пока Катя снимала с неё пиджак. — Андрей любит только себя. А мы? Мы освободились. Я — потому что он хотел тебя, ты — потому что он не способен любить никого, кроме себя. Ты молодець в кубе а я только в квадрате.... — Давай помогу с костюмом, супергероиня, — засмеялась Катя. — Погоди, курнём? У меня сигареты есть, — прошептала Кира, будто в заговоре. Катя закатила глаза, но вышла с ней на балкон. Кира закашлялась с первой затяжки. — Я как волк из «Ну, погоди!»... только менее грациозная, — рассмеялась она. — А ты когда начала? — После подачи на развод. Символично. Они сидели в ночи, кутаясь в пледы куря сигарету — Знаешь, Сашка был прав. Он всегда говорил, что Андрей не умеет любить — он просто циник. И вот сегодня, когда мы с Ромой обедали… — он меня пригласил, кстати, — Андрей нас увидел и... назвал меня двуличной. Сказал, что я простила Рому, а вот его — не смогла. Что, мол, я несправедлива. Катя молча слушала, позволяя Кире говорить. — Я понимаю, он боится остаться один. Он чувствует, что теряет тебя. Но... говорить так со мной он не имел права. Особенно после всего. Я не заслужила. Кира на секунду замолчала, а потом добавила с мягкой усмешкой: — А Рома… он странный в последнее время. Постоянно рядом. Вовремя. Как будто знает, когда я вот-вот развалюсь — и просто... появляется. И, знаешь, как ни странно — мне не хочется, чтобы он уходил. Я не отталкиваю его. Хотя раньше бы уже бежала. Она сделала глоток воды и села глубже в кресло, взгляд стал чуть грустнее: — Вот почему я сегодня и не позвонила Сашке. Он бы меня убил, узнай он, что я напилась в конце рабочего дня из-за того, что не понимаю, что у меня с Малиновским... и из-за того, что Андрей снова обидел меня словами. Катя тихо кивнула, не перебивая. Всё, что сейчас говорила Кира, было важно. Потому что в этой пьяной откровенности она была настоящей. Живой. Уязвимой. Но сильной. — Андрей говорит, что мой Сашка — циник. Но он не имеет на это права. Мне жаль, что я слишком поздно поняла: нельзя позволять унижать своего брата. Саша… он другой. Он умеет любить. Просто его сердце — как сейф: туда не так просто попасть. Нужно знать код. А код — сложный, запутанный, тонкий. Он романтик, понимаешь? По-настоящему. Он однажды сказал мне, что если у него будут дети, он назовёт их в честь наших родителей. Представляешь? Циник и сентиментал в одном лице. А Андрей… Андрей просто никто. Только шум и пустота. Потом Кира бормотала про Рому, про страх не справиться в роли президента компании, про одиночество. И когда Катя увидела, что та совсем теряется, потушила сигарету, уложила её в постель, оставила рядом аспирин и воду. Как заботливая сестра. Как подруга. Без слов. На следующее утро. — Алло, Кать... — голос Киры был хриплым. — Я не помню половину ночи, но если я сказала что-то лишнее — прости. Катя усмехнулась: — Доброе утро. Не волнуйся, всё хорошо. Ты просто сказала, что я молодец, что ушла от Андрея. И что боишься ответственности. А я тебе ответила, что у тебя всё получится. — Спасибо, что приехала. Да и за поддержку... спасибо. — Кира, ты справишься. Я знаю. Ты умная, сильная, с характером, как у танка, и с сердцем, как у плюшевого медведя. Всё, что нужно — у тебя уже есть. Тебе просто иногда нужно, чтобы кто-то напомнил тебе об этом. — Я просто... боюсь. Что не потяну. Что все ждут от меня невозможного. Что я не смогу быть той, кем меня видят. — Ты не видишь того, что видят другие. А ты попробуй поверить. Хоть на минуту. А если вдруг не получится — позвони. Я всегда подскажу, напомню... подброшу уверенности в карман. — Катя... — голос Киры дрогнул. — Спасибо. За всё. За вчера, за слова.. За своими мыслями Катя не заметила, как доехала до дома. Поставив сумку у входа, она прошла на кухню, машинально приготовила салат с креветками — любимый, простой, почти медитативный. Спросив все ли хорошо у детей, и ответив позитивные ответ, она открыла ноутбук и уселась за стол, где в её жизни всегда был один верный антистресс — работа. Но не прошло и получаса, как раздался звонок в дверь.Обеднее время, кто же это может быть... Катя удивлённо подняла глаза. Никого не ждала. Она подошла к двери, приоткрыла — и застыла. Саша. Он стоял, опершись плечом о дверной косяк, слегка повернув голову набок, с той своей знакомой полуулыбкой, которая всегда сочетала в себе желание, страсть и тёплую нежность. — Саша?.. Ты же... в Иваново... — Пришлось вернуться раньше, — спокойно ответил он, глядя прямо в её глаза. — Извини, что без предупреждения. Просто... я подумал, может, мы могли бы поговорить. Катя всё ещё не верила глазам. — Да... Конечно. Проходи. Я одна. Дети в доме Киры, с Лёшей. Он вошёл и медленно закрыл за собой дверь. Но стоило ему услышать эти слова — «я одна», — как он сделал шаг ближе. Его взгляд стал темнее, глубже. Он протянул руку, будто хотел что-то сказать — но вместо слов влился в её губы поцелуем. Горячим. Прямым. Требовательным. Словно не было этих лет. Словно между ними не лежала пропасть времени, решений, ошибок. Словно он вернулся туда, где его сердце оставалось всё это время. Катя задыхалась от волнения, но не отстранилась. Она почувствовала, как всё внутри будто заново вспыхивает. Саша чуть оторвался, дыша тяжело, его лоб касался её лба. — После того фото, которое я увидел вчера... — прошептал он, почти сдерживаясь, — у тебя нет ни единого шанса избавиться от меня. Катя рассмеялась сквозь комок в горле. Она поняла — он приехал из-за неё. Ради этого момента. Ради неё. Это было безумно приятно. — Саша... — выдохнула она. — Это всё может стать ещё сложнее. Он кивнул. — Не важно. Мы со всем справимся. Вместе. Она закрыла глаза, прижалась к нему лбом и прошептала: — Мы уже не можем остановиться, да? Ответом стал поцелуй — медленный, но куда глубже. Уже не с порывом, а с осознанием. Словно он утверждал не страсть, а возвращение. Руки Александра скользнули вдоль её спины, её пальцы сжались на его рубашке. Они будто падали в эту близость — осторожно, но без колебаний. Катя чувствовала, как сердце стучит где-то в горле. Он стоял перед ней, живой, близкий, тёплый, и в его взгляде был голод — не физический, а голод по ней. По её прикосновению. По её дыханию. По их общему прошлому, которое он так долго хранил в себе. Она почти забыла, как он умеет смотреть. Почти. Но сейчас — вспомнила всё. До дрожи. Вспомнила, как хорошо им было вместе. И поняла — окончательно — они не остановятся сейчас. Когда его губы вновь накрыли её, всё исчезло: время, расстояния, страхи, сомнения. Остались только двое — мужчина и женщина, которые слишком долго были врозь, чтобы сдерживаться. Она обвила его за шею, вцепилась в него, как будто боялась, что он снова исчезнет. Он сжал её в объятиях — неуверенно, а так, как держат то, что родное, что потеряли и думали, что уже не найдут. Его руки дрожали, скользя по её спине. Он прижимал её к себе, уткнувшись лицом в изгиб её шеи. Она чувствовала, как он дышит — тяжело, взволнованно. — Ты не представляешь, как я по тебе скучал… — прошептал он в её кожу. — Каждую чёртову ночь. Я вспоминал, как ты засыпаешь, как хмуришься утром, как дотрагиваешься до волос, когда волнуешься. Всё. Каждую деталь. Каждый момент нашей любви… Катя закрыла глаза, прижимаясь лбом к его груди. Слёзы подступали, но она сдерживалась. Сейчас — не плакать. Сейчас — быть. — Я тоже… — выдохнула она. — Я безумно соскучилась, Саша… Это стало последней каплей. Их тела больше не слушались. Они тянулись друг к другу с тем неутолимым желанием, которое годами спало под кожей. Всё случилось естественно. Будто всё происходящее было не решением — а неизбежностью. Они оказались в спальне, среди мягкого полумрака. Они двигались в унисон — будто воспоминания тела говорили за них. Их поцелуи становились всё более глубокими, требовательными. Катя стянула с него рубашку, провела ладонями по плечам, прижимаясь к нему всем телом. Его руки дрожали, когда он осторожно расстёгивал молнию на её джинсах, целовал каждую открывающуюся часть её тела, будто боялся, что она исчезнет, если он не запомнит её заново. Их близость была не только телесной — она была признанием. Возвращением. Слиянием того, что так долго жило врозь, но не угасло. В каждом движении было слишком много чувств, чтобы называть это просто страстью. Это была любовь, освобождённая от молчания, от страхов, от невозможности быть вместе. Позже, когда они лежали укрытые одним пледом, ещё дыша в унисон, Катя повернулась к нему лицом. Он смотрел на неё, гладя по щеке. — Всё станет ещё сложнее после этого… — прошептала она. Саша кивнул, сжав её ладонь в своей. — Возможно. Но не сложнее, чем жить без тебя.