Глубже

Часы превращаются в дни, и она теряет им счёт — лёгкая пелена безумия смазывает границы. Утро начинается с того, что Эмма крадётся босиком по его вилле в Бэль-Эйр. Уже третий день она ночует у него. Он настоял. Виллу заливает первый рассвет. На столе — их кружки; на диване в гостиной — смятый плед и эхо вчерашнего смеха. Он ещё спит — наполовину растянувшись поперёк кровати, одной рукой прикрыв подушку, другой — будто всё ещё держит её. Но Эмма сегодня другая. Она смотрит на линию его плеч под одеялом, на ключицы, едва видимые в сером свете, — и внутри щёлкает что-то простое и дерзкое: Командуй на площадке, Коэн. Но мной — нет. Вместо поцелуя в висок — бесшумный воздушный поцелуй. И она уходит. Неслышно. Без записки. Без «перезвоню». Только флёр её фруктового парфюма и почти невидимая царапина на его рёбре.

***

Через полчаса он находит пустую постель. Марк моргает, проводит ладонью по холодной простыне. Ему не нравится это ощущение. Не нравится пустота. Не нравится, что она оставила его без слов. Он пишет: Где ты? Пять минут тишины. Потом: По дороге на работу. Где же ещё? Марк щурится так, словно прожигает дисплей. Пишет ещё: Во сколько ты будешь? Пауза длиннее. «Посмотрим…» В висках начинает звенеть. Он не из тех, кому говорят «посмотрим». Чёртова Риверс точно знает, что делает.

***

Она у себя на работе. Подписывает отчёты, переговаривается с коллегами — и весь день ощущает под рёбрами дрожь: ну и что ты мне сделаешь? Каждое её односложное «угу» — новый вызов.

***

В студии его ассистент на шаг отступает: кто-то посмел бесить Марка Коэна ещё до полудня.

***

Вечером она сидит в такси, улыбается своему отражению в холодном стекле. Смешно. Страшно. Весело. Ты не знаешь, с чем играешь, Риверс. Но она уже в игре.

***

Она возвращается поздно. Он сидит в полумраке гостиной, у локтя — бокал, к которому он так и не притронулся. Он не поднимается, едва поворачивает голову. Тяжёлые, чёрные, опасные глаза. Хищник, который терпел целый день. Она открывает рот — оправдаться? поддеть? — но он поднимает палец. Жестом манит её ближе: — Закрой дверь. И подойди сюда. Она дёргает плечом — рефлекторный протест — и всё же медленно снимает пальто, подходит. Он берёт её за запястья, резко — так, что перехватывает дыхание, — усаживает к себе на колени. — Ты ушла утром без слов. Игнорировала сообщения. Опоздала. Проверяла меня, Эмма? — уголок рта поднимается хищно; от этой улыбки у неё дрожат колени. — Я… — шёпот едва слышен. Его ладонь медленно скользит по её спине. Ладонь тяжёлая, уверенная. — Плохая девочка, — произносит он негромко. Воздух сжимается между ними. Он шепчет прямо в ухо — низко, спокойно, как приговор: — Плохих девочек наказывают. Она вздрагивает. Не вырывается. — Плохих девочек шлёпают, Эмма. Её взгляд расширяется — неверие, страх, жажда сплетаются в один импульс. Пальцы вцепляются ему в плечо. — Ты понимаешь меня? — шёпот у самого уха. Его ладонь на её бедре, юбка медленно сползает вверх, открывая горячую кожу. — Скажи. Пауза, в которой слышно, как у неё бьётся сердце. — Да. — Прекрасно. Он укладывает её поперёк своих колен, одной рукой прижимает, другой тянет вниз её колготки и кружевные трусики. Гладит оголённую кожу. Её тело дрожит — он это видит, чувствует, знает. — Хорошая девочка слушается. Плохую — наказывают. Первый удар — горячее эхо по коже. Она тихо всхлипывает, цепляется за край подлокотника. Второй. Третий. Ритм — горячий, ровный, рассчитанный. Ещё не больно. Горячо. — Скажи, кто ты, — его голос становится хриплее. — Я… плохая девочка, — дыхание рвётся. — Громче. — Я — плохая девочка! Пятый. Седьмой. Десятый. Её кожа розовеет у него под ладонью, дыхание сбивается, она извивается, но не вырывается — он держит крепче. — Знаешь, что мне нравится в тебе? — почти рычит. — Ты настоящая. Ты даёшь мне это. — Ч-что — это? — слова срываются, тонут в стоне. Он наклоняется к уху — горячее дыхание обжигает шею: — Твоё желание. Твоё «да». Твоя покорность мне. Ты — моя плохая девочка. И только я решаю, когда ты снова хорошая. Последние удары — гуще, горячее, сильнее. Он сжимает её талию, чувствует, как дрожь проходит по всему телу. Она прижимает щеку к его бедру, смешной, горький полувсхлип: — Я… хорошая теперь? Его ладонь разглаживает пылающую кожу ягодиц, он видит, насколько она влажная, насколько готова. — Почти, — шепчет он. Её дрожь — уже не только от боли и стыда. Вся дерзкая Эмма — сейчас маленькая, взорванная желанием и смятением. — Хочешь снова стать хорошей девочкой? — голос ломает воздух у самого уха. — Да… нет… да, чёрт… — она сама смеётся сквозь хрип. — Попроси прощения. За своё поведение. Она мотает головой — как будто удерживает последние осколки контроля. Его ладонь звонко ложится снова — и горячая волна прокатывается по телу. — Прости… — слишком тихо. Ещё удар. — Громче. Так, чтобы я поверил. Она прижимается к нему всем телом — и выкрикивает: — Прости! Он закрывает глаза на миг: этот хриплый «прости» — её, живой, упрямый, настоящий. Тепло поднимается изнутри: она ломается — и не падает. Отдаётся — и держит взгляд. Она — его. Он кладёт ладонь на поясницу, успокаивая, не отпуская. Её дыхание выравнивается, но дрожь не уходит — переходит в другой регистр. — Хорошая девочка, — выдыхает он ей в волосы. — Запомни: ты принадлежишь мне. Плохая. Хорошая. Любая. Она трепещет под его пальцами и знает: он не отпустит — и не даст ей сбежать от самой себя. Он склоняется к затылку, где спутались медные пряди, касание губ — почти укус. — Такая хорошая… такая моя… Цепь рвётся. Зверь вырывается на свободу. Он усаживает её лицом к себе; пальцы по-хищному срывают остатки одежды. Она едва успевает вдохнуть — и снова теряет дыхание, когда он берёт её за бёдра и опускает на себя. Он входит резко, глубоко — так, что она выгибается на его коленях, цепляется за плечи, оставляя ногтями тонкие царапины через чёрную ткань. — Ещё раз, — шепчет он у её рта. — Кто ты у меня? — Т-твоя девочка... только твоя, Марк… Он двигается в ней быстро, требовательно; держит её — за руки, за бёдра, взглядом — всю, без остатка. Она распадается на шёпоты и вздохи; оргазм накрывает её быстро, почти без звука — одна дрожь, одно «да… пожалуйста…» Он рычит коротко, теряя ритм на один вдох, прижимает сильнее, вбивается в последний раз — глубоко, как будто хочет остаться в ней навсегда. Мир сжимается до их тел и до общего дыхания. — Эмма… — выдох, в котором одинаково много силы и нежности. Он держит её так крепко, что она едва дышит, и всё же — ровно настолько, чтобы было как дышать. Его ладонь в её рыжих кудрях, лоб к лбу. Сердце к сердцу.

***

Времени не существует. Он поднимает её на руки. Она смеётся хрипло и не спорит. Он несёт её — прямо в душ. Марк никогда не носил женщин на руках. Даже тех, кого разбивал и ломал. Никогда. Но её — несёт. Ставит на холодную плитку, касается лбом её плеча, включает воду. Струи воды смешиваются с жаром их тел. Он ничего не обещает. Но она чувствует по его ладоням, по тому, как он снова и снова целует ей шею, лоб, волосы: ей этого достаточно. Зеркало запотевает. Пар, пена, их пот, луна в окне. Эмма опирается спиной о кафель, а Марк почти благоговейно ладонью проводит по розовой коже её бедра, проверяя, цела ли она. — Больно? — глухо. Она мотает головой; мокрые медные пряди липнут к щекам. Выглядит юной, растерянной — и дико красивой. — Нет. Да. Не знаю. Он усмехается, выдавливает на ладонь гель, кивает: — Иди сюда. Она хочет сказать «я сама», но не говорит. Он проводит руками по плечам — медленно, как будто моет драгоценность; спускается к ключицам, груди, животу. Его пальцы сильные — и ласковые. Он держит её так, будто боится, что она выскользнет и исчезнет. — Дрожишь, Риверс, — больше себе, чем ей. — Чёртова рыжая… что же ты со мной делаешь? Она улыбается сквозь пар — слабой, почти детской, лукавой улыбкой: — Заставляю тебя мыть меня, кажется… Он смеётся коротко, закрывает глаза, упирается лбом в её лоб. Вода бьёт по спине, стреляет по коже. — Нравится быть моей девочкой? — выдыхает он, едва касаясь её губ. — Уже да. Очень, — честно. Он целует её мягко. И всё же — зубы легко прикусывают нижнюю губу; она вздрагивает. Он опускается на колени — прямо под душем — и ладонями смывает пену со стоп, с икр, бёдер, с внутренней стороны — слишком медленно, слишком чувственно. Она бы убежала. Но не может. И не хочет. Когда он встаёт, она цепляется за его плечи; он притягивает ближе, целует под подбородком. Холодная плитка, горячая вода — и вдруг уверенность, что с ним можно быть не только той, кто диктует правила, но и той, кого укрывают после бури.

***

Он выключает воду. Заворачивает её в огромное чёрное полотенце с золотой вышивкой. Выносит в спальню — босиком, мокрые волосы липнут к вискам; на его груди — свежие следы её ногтей. — Ты чёртова катастрофа, Риверс, — шепчет, опуская её на постель. — Ты же любишь катастрофы, Коэн. Твой жанр, — она улыбается краем губ. Он хрипло смеётся. И, может быть, впервые понимает: с этой невозможной рыжей он готов идти дальше. Они лежат под тяжёлым одеялом, как два измученных зверя. Кожа к коже. Её пальцы играют с его ладонью — той самой, что помнит жар её кожи. Она смотрит на него снизу вверх, прикусив губу. Он выдыхает, будто пытается загнать обратно то, что прорвалось: — Ты меня бесишь, Риверс, — глухо. Без злости. В голосе — жар, предупреждение и азарт. — Бесить тебя чертовски увлекательно, — мурлычет она у его шеи. Он щурится, наклоняет голову к её виску; пальцы медленно скользят по боку — снова к бедру. — Осторожнее. Она дерзит шёпотом: — Тебе же нравится, когда я плохая девочка. Он смеётся тихо, ловит её лицо ладонью и резким движением прижимает к себе — так, что она хватает воздух. Его рот у самого уха: — Мне нравится, когда ты моя девочка. Всегда. Её брови дрожат, губы тоже — она в шоке от самой себя, но не отстраняется. Он чувствует это. — Ныряй, Риверс, — рычит он, не отпуская ни на сантиметр. — Глубже.