Всё ещё живой

Эти выходные для неё — странный тягучий мёд, чуть обжигающий язык. Она с четверга у него. Марк заказал доставку продуктов. Эмма усмехнулась: — Как нормальный человек, надо же... Он только ответил: — На работе у меня армия. Здесь мне лишние люди не нужны. Я не чёртов инвалид и вполне могу о себе позаботиться. Садовник у меня по средам, миссис Харрисон будет здесь в понедельник. Что ещё надо? — Миссис Харрисон — твоя постоянная визави?... — Миссис Харрисон — моя постоянная домработница. Он раздражённо фыркает. Эмма хохочет. — Только не говори, что ты сам ещё и готовишь. — Если надо,и, когда у меня есть время — то да. И очень неплохо, к твоему сведению. Она ходит босиком по паркету, одетая в одну его футболку на голое тело. На кухне её чашка стоит рядом с его, но чуть не на месте — он ворчит: — Риверс, ты опять их не туда ставишь. — Нашел трагедию— она хмыкает и шмыгает мимо, едва не касаясь бедром его руки. Он хватает её за руку и говорит тихо, притягивая к себе: — Смотри у меня... — и щёлкает её по носу. Она закатывает глаза: — Тиран. — Надо же, ты заметила. В субботу рано утром он обнимает её без причины, хватает за талию так, что она выдыхает тихий смешок: — Коэн, я ещё кофе не пила… — Терпи. — Его рука легко шлёпает её по ягодице — лениво, как напоминание. Днём она хихикала с подругой в мессенджере, перекидываясь звуковыми сообщениями прямо во время его внезапно срочного звонка ассистентам — он с хищным спокойствием поднял бровь: — Риверс. Телефон отложила. — Но я… — Отложила. Сейчас. И она послушалась — сама не понимая, почему в этот момент у неё по позвоночнику прокатилась сладкая дрожь. Он смотрит на неё иногда, будто мысленно ставит галочки в своём чёрном режиссёрском блокноте: как она завязывает волосы, как вечно забывает куда дела очки и ругается, как умывается его пеной для бритья, как хватает его рубашку с вешалки и носит, потому что «ну удобно же». Он всё видит. И всё считывает.

***

Утром в понедельник он говорит ей так серьёзно, будто от этого зависит выживание: — Эмма, ты не задерживаешься на работе. Ты отвечаешь на мои сообщения. Ты не исчезаешь. Поняла? Сидит на краю стола — босой, с ещё растрёпанными волосами, с этой своей чашкой двойного эспрессо и в глазах у него непонятная ей тревога. И она, нахально-игривая, поднимает к нему взгляд: — Поняла. Ну… почти. Он щурится: — Почти — не считается. — Тогда повтори ещё раз. Он хватает её за затылок и тянет ближе к своим губам. — Повторю тебе сегодня вечером, если будешь хорошо себя вести. А она улыбается прямо в его губы: — Я всегда хорошо себя веду. Ну… почти — и добавляет — ты совсем другой, когда не пытаешься соблазнить или затрахать мозги. — Я тебя уже соблазнил, а мозги — это не то, что мне хочется трахать. И всё-таки она делает так, как он просит. Он это видит. И ему это приятно.

***

Понедельник обрушивается на Эмму привычной банковской рутиной. Но всё другое. Она сама другая. В комнате переговоров она слушает очередного скучного клиента, кивает, делает пометки, как всегда точная и аккуратная, но в голове снова звучит тихий, голосок, который она уже давно игнорирует «И это всё? Ради этого? Вот так ты будешь жить?» После работы она остаётся в офисе одна — сидит за столом, туфелька подпрыгивает под стулом в ритме её мыслей. На экране — окно вакансий академии финансов, которую она закончила сама. Ставка: «Ректор программы колледжа для девушек из неблагополучных семей». Эмма скроллит, вчитывается. Кроме всего, она не хочет быть просто «той, кто носит рубашку Коэна по выходным». Даже если ночью он прижмёт её к стене, свяжет запястья и шепнёт: «Ты моя девочка» — она всё равно остаётся Эммой Риверс. Особенно тогда. Она принимает решение и заполняет форму. Имя. Опыт. Академическая степень. Объяснение мотивации. В графе «причина смены работы» она впервые пишет не стандартное «карьерный рост», а честное: «хочу делать что-то значимое». Палец зависает над кнопкой «Отправить». Секунда. Другая. Эмма усмехается самой себе. «Ну...с богом». Клик. Экран мигает: «Резюме успешно отправлено».

***

На телефоне — уведомление: « Ты где? Как ты?» Она не заставляет его ждать. Открывает чат и пишет: «Еду к тебе . Всё нормально.»

***

Марк уже третий день подряд почти не спит. Работа над боевиком подходит к концу и дожимает остатки его нервов. Его личный ад — это не тяжёлые сцены и бесконечные репетиции, когда нужно часами объяснять, раскладывать по полочкам, доводить до совершенства, оттачивать, показывать на примере, вбивать самому в головы актёров то, чему их не научили в школах... Его настоящий личный ад — бюрократия, пост продакшн, письма продюсеров и звонки прокатчиков, которые не понимают, что за каждым его дублем стоит он сам — и они имеют дело не с картинкой, а с ним. Марк не признаётся Эмме, что в студии он уже готов рвать всех на части. Что даже ночью, он не расслабляется. Он знает, к чему всё идёт, и ненавидит себя за слабость, за то, насколько часто он возвращается мыслями к аптечке, в которой всегда лежит рецептурное успокоительное. Он держит всё под контролем— потому что так надо. Потому что если не он — кто тогда? Он держит всех. Сэма, который только начал подниматься, хотя девочки думают, что этот старик в душе всё ещё Командир в Эдэме, которому не было еще и тридцати лет, когда он спас их стайку диких волчат. Джулию, которая месяцами пропадает на ночных дежурствах. Дженнифер — вечно с телефоном, разрывающаяся между работой в мэрии и пятью детьми. Мэри — чёртову Мэри, которая то исчезает на задании, то возвращается с грязными волосами и сумасшедшим взглядом. Эллиота, на могиле у которого Марк не был больше года. Он держит их. И Эмму теперь тоже. Каждый вечер он переписывается с Сэмом коротко и по-военному. Сэм: Сплю отлично. Лекарства работают. Ты как? Марк: Работает всё, кроме башки. Сэм: Ты это снимешь. Дожимай, мелкий. Марк: Дожму. Сэм общается с ним так, будто всё ещё сидит в классе в старой казарме: «Держи строй, Марк.». И Марк держит. Эмма слышит обрывки этих разговоров — краем уха, когда он бросает телефон на прикроватный столик и идёт к ней. В такие минуты в нём появляется что-то странное: холодное и горячее сразу, неуязвимое и дрожащее внутри.

***

Этой ночью он снова сидит на краю кровати и шепчет себе: «Давай ещё чуть-чуть. Добей это, и начнёшь «проект своей жизни».» А что это будет за фильм? Он пока не говорит никому. Ни Эмме, ни команде. Потому что это будет что-то большее, чем просто кино. Это будет всё, что он не смог сказать Сэму. Всё, ради чего он пришел в киноискусство. Это будет его миссия, искупление, вызов и алтарь.

***

Под утро Марк всё ещё не спит. Сэм пишет ему очередное: «Ты не спишь?» Он отвечает: «Скоро.» Телефон гаснет. Марк проваливается в беспокойный сон... ...Чтобы ровно через час вскочить с хриплым криком, когда перед глазами вспыхивает чёрно-белый кадр: рёв сирен, белый коттедж с выбитыми стёклами и вечной геранью на подоконниках. Ржавая дверь с надписью "—2". Он практически бежит на кухню. Наливает себе что-то покрепче вина. Потом ещё. Рюмка. Ещё рюмка. Руки дрожат. — Блядь... Он ненавидит себя за клонэкс на столе. Ему не нужно это дерьмо. Он должен держаться. Должен — значит будет. Но дыхание рвётся в глотке, как будто он снова мальчишка, которого Сэм когда-то вытащил из лап Святой Системы. Как-будто ему пять лет и он — в Эдэме, а Сэм ещё не появился. Он слышит шаги. Эмма. Босиком. Волосы сбились в узел, глаза ещё сонно моргают. Она видит его с рюмкой и таблетками. Она ничего не говорит — просто стоит и смотрит. — Что? — бросает он резко. Голос режет собственные голосовые связки. — Иди спать. Она качает головой, подходит к столу. Смотрит на рюмку. На его руку. На таблетки успокоительного, которые он держит как гранату без чеки. — Ты что… — Она хочет спросить «ты правда?», но рот не слушается. Он кидает в неё взглядом — злым, острым, как лезвие: — Я в порядке! — рявкает он. Эмма не говорит ничего. Она просто подходит ближе и накрывает его руку своей ладонью. Её кожа чуть прохладная. Она не пугается. Даже этого. Она остаётся. Даже если он сейчас сорвётся окончательно Марк сглатывает — так тяжело, что слышно в тишине кухни. «Держу всех... Чёрт тебя дери, Коэн. А кто держит тебя?» Эмма не отступает. Стоит прямо перед ним, босая, лохматая, такая маленькая в его футболке, но не отступает. Он пытается вырвать руку — но она только сжимает его запястье крепче. — Отпусти, Эмма. — Его голос срывается — не от злости, а от того, что в нём поднимается рваная, настоящая боль. — Возвращайся в постель. Ты не должна это видеть. Она не отводит глаз: — Я уже вижу. Он хрипло усмехается — и ненавидит себя за это. — Вот и беги, пока не поздно. — Нет. — Она накрывает его ладонь второй рукой. Она просто стоит так, греет его кулак своей ладошкой. Смотрит на этот проклятый клоназепам, который он так и не глотнул. — Ты не пьёшь это дерьмо. — Говорит тихо, так, как если бы он был ребёнком на грани истерики и вынимает рюмку из его дрожашей руки. — Ты идёшь со мной. Выпей лекарство. Я здесь. — Ты тут не командуешь… — рык. — Нет, Марк. — Она выдыхает. — Это оно не командует тобой. Что бы это ни было. Пауза. Он выдыхает через нос, будто хочет выругаться — но язык не поворачивается. Она вытаскивает у него из пальцев рюмку. Осторожно ставит в раковину. Потом наклоняется и целует его в висок — прямо туда, где у него вечно гудит пульс. Он запивает таблетку водой. — Пошли. — Шепчет она. — Куда… — он ещё пытается вывернуться, но тело поддаётся раньше головы. — В кровать. — её пальцы цепляются за край его футболки. — Ложись. Он упрямый, он мог бы остаться, но он идёт. Она ведёт его за руку по коридору — большущего, дорогого дома, который в эту секунду не стоит ничего. В спальне она не гладит его, не лезет целоваться. Она садится рядом, разминает его руки — эти крепкие, нервные ладони режиссёра и бойца. Он не говорит «спасибо». Он не может. Он просто дышит, смотрит на её волосы, на эти голые колени, подогнутые к груди. Она обнимает его — крепче, чем кто бы то ни был за годы. Он хрипло выдыхает: — Не… — Тшшш. — Она прижимает ладонь к его затылку. — Ты держишь всё. Теперь я держу тебя. Только эту ночь. Позволь мне. Марк чувствует, как ломается что-то внутри. Не от боли — от того, что он всё ещё живой.