Маэстро

Совещание в зале кастинга начинается ровно в пол-восьмого утра. Черные дерматиновые папки с досье актёров открыты — Марк перелистывает их, не задерживаясь ни на одном. Он уже принял все решения на данный момент. Он сидит во главе стола. Лицо абсолютно спокойное. На нём — свитер тёмного цвета, на переносице тонкие очки для чтения, в руке —простой карандаш. Он постукивает им по столу. Члены кастинг-команды выглядят как будто солдаты на плацу, внимающие генералу. Никто не отвлекается на телефон, никто не ерзает. Перед ним никто никогда не ерзает. Марку зачитывают список имён. Ассистент нервно поправляет очки, протягивает новый файл: — Сэр… если позволите… вот последние, кого мы утвердили на прошлом совещании … Коэн одним движением подаётся вперёд — карандаш на секунду замирает: — Так. — Рэйф Файнс, Иэн МакКеллен, Дональд Сазерленд, Мадс Миккельсен. Все подтвердили немедленную готовность встретиться, если вы… эм… Марку достаточно взгляда, чтобы тот осёкся. Он говорит быстро, но абсолютно никуда не торопясь: — Файнс? Слишком очевидно. Если остальные не потянут — возможно. МакКеллен — драматически безупречен. Но вечность не должна выглядеть усталой. Так что — нет. Сазерленд — я бы сказал да, но дайте мне хотя бы один дубль, где он не выглядит слишком мягким. Не дадите — не нужен… Миккельсен… очень может быть. Если даст мне темп и если заставит поверить, что он не играет, а проживает. У него в последних работах с этим проблема. Ассистенты торопливо кивают, делая пометки. Коэн листает следующий файл. — Рэдклиффа — на второе прослушивание. Да, вы услышали меня правильно. — Шаламэ — тоже. Я почти уверен. Но не давать такой уверенности никому, ясно? Они ещё молокососы. Пусть трясутся. Это полезно. Сценический возраст и фактура идеальны, но им это пока что знать не обязательно. — Иван Рэон —вот этого хочу видеть лично. Срочно. Не сыграет трагедию шизофрении — я её ему устрою.

***

Он кладёт карандаш. В этот момент в воздухе звенит тишина. Коэн поднимает глаза, холодные и азартные: — Ещё одно. Кто придёт без текста на зубок — всего текста — больше сюда не придёт никогда. Они сначала учат роман наизусть, и только потом смеют думать о пробах. Он откидывается на спинку кресла: — Мне не нужны просто актёры. Мне нужны носители боли. Вечности. Предательства. Самопознания. И насмешки, естественно. Иначе я не дам никому за это взяться. Марк поднимает взгляд на расписание съёмок боевика — листает. У него есть месяц — технически, но он завершит работу уже через две недели. Ладонь едва заметно — только для него — подрагивает после панической атаки прошлой ночью. Он прячет дрожь под крошечным жестом — достаёт телефон, набирает сообщение. «Сэм. Ты дышишь?» Ответ Сэма приходит через секунду: «Я живее тебя, мелкий. Ты лучше думай как себя не сжечь.» Марк выдыхает через нос. Убирает телефон. Смотрит на таблицу кастинга, на фотографии актёров, на заголовок: «М.........» — нигде не написано прямо, но видно на конвертах, помеченных его резким почерком. Он прищуривается и говорит ровно: — А ещё запомните. Здесь я точно не даю никому шанс, если не получаю взамен всю душу. Дальше. Перед Марком ложатся новые файлы. На столе фотографии актрис — черно-белые, цветные, ракурсы лица и тела, крупный план, три четверти… Ассистент Стивен что-то говорит, листает папки. Коэн щёлкает по фотографиям пальцем— цок, цок, цок — как метроном. — Вот новые кандидатуры, мистер Коэн. Топовые. Эти — с фестивальными наградами, вот — с контрактами у Netflix. Все готовы приехать хоть завтра. Марк поднимает взгляд. Глаза — чёрные, стальные. Он недоволен: — Ты понимаешь, с чем мы имеем дело? Это не девочка, которую можно просто раздеть красиво в третьем акте и собрать кассу. Это — один из важнейших женских образов мировой культуры. — Он чуть подаётся вперёд, голос становится тихим, но каждое слово весит тонну. — Мне нужна подача Вивьен Ли и диапазон Мэрил Стрип. Экранный возраст — до тридцати. Гибкость. Готовность работать топлесс без дублёрши. Работать — значит вкалывать. Не та, кто надеется вывезти трагедию за счёт сисек крупным планом. Он берёт одно фото, хрустит уголком — и швыряет на край стола. — Если она не может сыграть сцену в подвале так, что у зрителя внутри что-то сломается — она не моя. Точка. Ассистент кивает, глотает слюну. Марк резко откидывается на спинку кресла: — Я лучше возьму на эту роль студентку без агента — но такую, что я поверю в её жертвенность, безумие и любовь одновременно. Кто-то из команды осторожно: — Но с известным лицом бюджет будет… Марк поднимает бровь — взгляд сверкает, как лезвие: — Я дам им такой фильм, что они забудут все свои бюджеты. Или не буду браться. Либо всё — либо ничего. Я это делаю не ради Голливуда, а ради искусства. Или не делаю вообще. Он выдыхает. Снова смотрит на списки: — Всех кандидатов, которых я утвердил на пробы — в студию. Срочно.

***

После совещания Марк Коэн направляется сразу в павильон. Он идёт по коридору быстрым шагом. В руке у него пластиковая бутылка воды, которую он так и не открыл. За ним семенит молодой сотрудник секретариата, подстраиваясь под широкий шаг. — Мистер Коэн… Простите, но вы правда не будете играть… заглавную роль? Ни одну из них? Это окончательное решение? Инвесторов это… интересует. Он пытается говорить не дрожа, но голос всё равно выдает уважение и страх вперемешку. Марк останавливается. Поворачивается. На секунду его лицо — чистый ледник, только уголок рта дергается, как если бы он усмехнулся. Но не совсем. — Я не могу одновременно быть режиссёром фильма и режиссёром вселенной. Так и передайте. Голос звучит ровно, но от него хочется пригнуться. Он смотрит прямо на ассистента — но за ним будто и сквозь него. — Мне достаточно командовать всем остальным. И достаточно того, чтобы он в кадре был не я. Понимаешь? Я управляю всем, что за камерой. На площадке. В монтажной. В ваших головах и в головах зрителей. Ассистент кивает слишком быстро. Не знает, что сказать. Марк делает шаг ближе, кладёт ладонь ему на плечо — не по-дружески, а будто примеряется, как поставить кадр. — Больше к вопросу почему я не берусь за эту роль сам никто не возвращается. Это ясно? Плечо почти подламывается под его тяжёлой ладонью. Ассистент только кивает. Коэн идёт дальше. За его спиной дверь в репетиционный павильон закрывается.

***

Марк сидит на простом складном стуле и не открывает глаз от площадки. Спина чуть сутулая, локоть упирается в колено, пальцы сжимают карандаш, которым он не пишет — он им будто режет воздух. На площадке — актёр, уже после пяти дублей. Слова текста вылетают из его рта, но Марк вдруг вскидывает ладонь. — Стоп. Голос его тихий, но он звучит так, что шум вентиляции глохнет. — Ты играешь это? — Я… стараюсь, мистер Коэн… — «Стараешься» — я вижу. И мне это не нравится. Я не снимаю твои старания. Я снимаю тебя. Либо ты проживаешь это, либо ты идёшь домой. Решай сейчас. Он подаётся вперёд — глаза прищуренные, взгляд тяжелый. Кто-то из техников облокачивается на прожектор, затаив дыхание. В павильоне становится так тихо, что слышно, как актёр сглатывает. — Ты меня понял? — Да… — Тогда ещё раз. И не смей говорить мне «стараюсь», если ты угробишь новый дубль.

***

Сцена за сценой. Час за часом. Он правит актёров, вскакивает сам на площадку, показывает как надо, оттачивает каждое движение и реплику в кадре. Работа камер, свет, звук, раскадровка. Спешки нет. Есть профессионализм. Он может обернуться и рявкнуть ассистенту: — Запиши это. Заставь его плакать здесь, чтобы зритель плакал там. Он может орать, а может говорить шёпотом — его голосу всё равно подчиняются. И все — и гримёры, и каскадёры, и осветители знают — им повезло. Потому что он не очередной капризный золотой мальчик, а гений, который держит всё в своих руках: свет, звук, лица, кровь на крупном плане — всё. И если ты работаешь рядом с Марком Коэном — твои колени подгибаются не от страха и усталости, а от понимания: ты станешь частью истории — или не станешь никем. К концу дня пожилой оператор шепнёт молодому коллеге: — Ты думал, он просто везучий сукин сын? Ты ошибся. Он талант, который пашет на десять жизней вперёд. И если он рвёт тебя сейчас — значит ты ещё ему нужен.

***

Марк закрывает за собой входную дверь уже за полночь. Не хлопает — закрывает так тихо, будто боится разбудить дом. Ключи звякают о мраморную столешницу в прихожей. Пальцы чуть дрожат — от усталости или от того, что в студии он сегодня снова вынул чужие души и переломал в прах всё ненастоящее. Маэстро Марк Коэн. Учитель, кошмар, палач и спаситель в одном лице. Человек, которому в его ремесле подчиняются потому что иначе — нельзя. И всё ещё один из немногих, кто может держать за горло чужой талант — и в этот же миг держать на ладони его сердце. Он проходит в гостиную. Тишина. Лишь лампа у дивана горит тусклым светом. Эмма спит, свернувшись в плед, нос чуть сморщен, губы приоткрыты. Её рыжие волосы раскиданы по подушке, как пламя, которое он всё ещё не может унять в себе. Он смотрит на неё долго. Вот оно — то, что удерживает в нём остаток тепла в последние месяцы. Человека за этой безжалостной режиссурой. Мальчишку, которого Сэм когда-то научил не бояться темноты. Марк садится на корточки у дивана, пальцами едва касается края пледа. Он мог бы разбудить её. Мог бы стянуть плед и взять её прямо здесь. Но он этого не делает. Не сегодня. Вместо этого он просто опускает лоб ей на колени. Закрывает глаза. Вдыхает аромат её кожи. Он держит всё на своих плечах — весь этот мир, свою стаю, фильм, который станет его алтарём. Но только в эти секунды он позволяет себе быть тем, кого держит она. Эмма шевелится во сне — сонно проводит пальцами по его волосам. И даже не просыпается — ей и не нужно. Она верит. Он — всё ещё живой.