То, что осталось за кадром

Марку никто не платит за это. Он сам настоял. Билл Скаарсгард — обречён. На полу — партитура сцены: "никогда не разговаривайте с неизвестными." Никакой аппаратуры, никакого грима. Только чёрные стены, тусклый свет и голоса. Билл стоит в центре, дрожит. Коэн — в метре, как акула, почуявшая кровь. — Начали! — "Фокус в том, что человек внезапно смертен…" — Громче! — рявкает Марк. — "Фокус в том, что человек внезапно смертен…" — Ты не Носферату! Не хрипи! ГРОМЧЕ — это не значит ПЛОСКО! Он указывает пальцем в пол. — Разуйся. Останься в носках, чтобы чувствовать сцену как положено. Вот так. Теперь укоренись в землю. Почувствуй как твоя актерская энергетика идёт через почву. Хорошо... Челюсть расслабить и — вниз. Повторяй за мной. Давай реплику. — "Фокус в том, что человек внезапно смертен…" Марк перебивает: — Пауза... Пауза. Пауза! Скажи это так, будто ты уже видел, как Берлиоз умрёт — а ты и видел. Скажи это, как будто ты устал смотреть, как люди умирают глупо и бездарно. — Попробую… — Никаких "попробую"! В этой комнате не пробуют. В этой комнате — играют. Ещё! Билл вжимает плечи. Коэн замечает. Хлопает Скаарасгарда по середине спины. Не нежно. — Распрямись . Ты — дьявол. Не советский чиновник из другой сцены. Билл подаёт голос вновь: — "Фокус… в том, что человек… внезапно смертен." Марк — стоит впритык и отслеживает всё: голос, мимику, мелкую моторику и движение глаз. В глазах сверкает то, что называется творческая ярость и азарт. — Не. Переигрывай!! Ну что мне с тобой делать, в самом деле?! Ты сейчас не в рекламной кампании "Диор Нуар", понял? — Фокус! Держи. Линию. Линию держи, я сказал! — Начал говорить — не сбивайся, не прыгай по интонациям. Ровно. Низко. Ещё ниже. Держи эту линию. Вот так! Не сбивай сам себя. Дальше! Билл дышит. Закрывает глаза. Открывает. — "Фокус… в том, что человек… внезапно… смертен." И вот теперь… тишина. Коэн делает шаг вперёд и кладет обе тяжёлые руки Биллу на плечи. Сжимает. Заземляет. Держит паузу ритмом собственного дыхания. — Ещё раз. Держи именно эту линию. Смотри вперёд. Не на меня — сквозь меня. — "Фокус в том, что человек внезапно смертен." Коэн кивает. — Вот теперь уже ближе к делу. Ещё пятьдесят таких дублей — и, может быть, ты станешь тем, что надо. Всё. Обувайся и делай перерыв. Пей только воду. Он делает паузу, потом подзывает ассистента: — Раунд два. Берлиоз. Бездомный. Всё — вживую. Как в театре. Без остановок. Без "ой, извините, сбился". Ты, Скаарсгард, работаешь на нижних регистрах.... Если ещё раз потянешь гортань.... лучше не проверяй. Марк остаётся наблюдать за репетицией. Берлиоз (Туччи): — Но простите… Вы утверждаете, что лично присутствовали при разговоре с Понтием Пилатом? Воланд (Билл, с паузой, холодно): — Разумеется. Бездомный (Рэон, глядя украдкой на Марка): — Бред какой-то… Коэн (сквозь зубы, не в голос, но слышно всем): — "бред какой-то" — твой текст, а эмоция — ужас, понимаешь? У-жас. Ты только что услышал, что этот тип знает, как умер Христос, в которого ты уже почти веришь. Реакция — не из "Шрека". И не кидай на меня этот запуганный взгляд. Что за детский сад. Работай! Рэон делает дубль заново. Намного лучше. Билл — держит паузу. Берлиоз — шикарен, как всегда. Без замечаний. Финал класса. Напряжение. Тишина. Молчание. Коэн кивает. Подходит к Биллу. — Завтра — опять в восемь утра. Ты и я. Только ты. Только я. Если от тебя что-то останется — потрясающе, но сегодня, ты по крайней мере, показал мне, что с тобой есть смысл возиться. Марк уходит. Билл стоит. Дрожит. Выдыхает. Улыбается абсолютно по-идиотски. Рэон подходит к нему, шепчет: — Братан... я думал, в Белфасте зимой на съёмках было дерьмово. Я ошибался. Питер Динклейдж, сидящий в углу с чашкой эспрессо (да, он всегда пьёт эспрессо, даже в репетиционном аду) окликает: — Эй, Билл. Скаарсгард с трудом поднимает глаза. Тот же Динклейдж — в свитере, с видом, будто уже пять лет как всё видел, пережил и написал пьесу по мотивам. — Если Коэн на тебя орёт и возится — значит, верит в тебя. Если бы он считал тебя пустым местом, последнее, что он бы делал — это личные классы. Билл пытается выдавить улыбку, но получается только тихое скулящее: — Я просто… я правда стараюсь, чёрт… Динклейдж хмыкает и делает глоток кофе: — Тогда радуйся, что он тебя пока не задушил твоим же микрофонным шнуром. Потому что это было бы, как он сам говорит, "закрытие гештальта". Он встаёт, поправляет шарф. — Добро пожаловать в кино Коэна. Здесь либо играешь — либо уходишь. А если остался — значит, есть за что. Скоро у вас совместные сцены с Эмилией и Дэниэлом. Не удивлюсь, если все втроем будете в слезах, но профессиональнее. Он уходит первым, не дожидаясь никого. Рэон вслед за ним, переглянувшись с Биллом. Туччи только пожимает плечами и уносит сценарий, бормоча что-то про отмену ужина с женой.

***

Марк не звонит. Просто паркуется у виллы в Бэль Эйр, выходит, облокачивается на машину, солнцезащитные очки в руке, легкий серый свитер, джинсы, неторопливое дыхание. В этот момент он совсем не режиссёр, а просто мужчина, который приехал за своей женщиной. Эмма выходит, волосы собраны в мягкий пучок, на ней лёгкое платье кремового цвета и каблуки, которые щёлкают по дорожке точно так же, как бьётся её сердце. Она сжимает в пальцах чёрную маленькую сумочку с паспортом и кошельком. — Привет, — говорит она, подходя. — Доброе утро, миссис почти-Коэн, — отвечает он, открывая ей дверь. В маленьком бутике небольшого, но эксклюзивного ювелирного дома они оба в приватной комнате. Только для них двоих. Продавец что-то лепечет про огранку, про платину, про эксклюзивные коллекции. Марк сидит, скрестив руки, взгляд направлен исключительно на Эмму. — Выбирай, — говорит он, — любое. Хоть с бриллиантом, хоть без. Хоть с пером архангела, хоть с осколком чёрной дыры. Если тебе нравится — берём. Она долго смотрит. Не потому что выбирает, а потому что в голове — шум. Камеры, статьи, страх, стыд… И он. Тихий, упрямый, безмолвно поддерживающий. Любимый. И в итоге — бриллиант. Не самый крупный, но нежный. Каплевидной формы. Тонкий платиновый ободок кольца, очень воздушный, но при взгляде на него у Эммы на душе теплее. Кольцо почти невесомое и очень удобное. Подходит абсолютно ко всему. Идеально сидит на её безымянном пальце, так, что снимать не хочется. Оно не стоит и сотой доли кольца обычной режиссёрской жены. И это абсолютно не важно. Ювелир предлагает серьги из того же комплекта. Марк кивает ещё до того как Эмма успевает отреагировать. И ей это... нравится. — Ты уверена? — Абсолютно. А сам Марк, когда дело доходит до него, просто указывает пальцем в никуда. — Самое простое. Классическая золотая обручалка. Тонкое. Чтобы не мешало и не нужно было снимать. Никакой ерунды. Продавец моргает, но выполняет. Для обоих эксклюзивные коробки — и в каждой — новая реальность.

***

Проходит пол-часа. Офис юриста Марка. Стеклянные стены, белая мебель, и свежие лилии в высоких стеклянных вазах. Нотариус с холодным профессиональным взглядом. Не единого лишнего вопроса. Никаких гостей. Никакой прессы. Только два стула, два документа для подписи, два паспорта и два взгляда. Юрист сухо объясняет порядок, легализацию, права, ответственности, вступление Эммы в совместное владение имуществом и капиталом Марка. Коэн подписывает молча. Эмма тоже. Потом — обмениваются кольцами. Просто. Очень буднично. — Теперь вы — муж и жена, — говорит нотариус. Примите поздравления от нашей фирмы. — Мы в курсе, — бросает Марк, убирая ручку. Он смотрит на неё, чуть криво улыбается: — Вот и всё. Теперь ты миссис Коэн. — Да уж, — шепчет она, — без банкетов и оркестров. — Но с чертовски крепким контрактом. Она смеётся. Нервно, но искренне. Он берёт её руку — ту, где теперь кольцо. Подносит к губам. Целует. Долго.

***

Они не поехали в отель. Не поехали праздновать. Не поехали никуда. Он — на студию. Она — в колледж. Они поженились и… продолжили жить. Только чуть тише дышат и чуть по-другому смотрят в зеркало. Эмма идёт по коридору колледжа с кипой папок, волосы так же в пучке, на пальце — кольцо. Лак едва заметен, кольцо — тоже. Несколько преподавательниц перешёптываются в курилке. Кто-то из студенток замечает. — Вы... это... — смущённо тянет одна девочка. Эмма кивает коротко, строго: — Да. Всё законно. Нет, я не беременна. Приступим к лекции? И проходит мимо.

***

Уже полдень. Все ждут появления режиссёра, как допроса с пристрастием. Вокруг суета. Стэнли Туччи с кофе, Рэон разминает голос. Кто-то пока что болтает ни о чём, кто-то нервно пьёт воду. И тут он заходит. Солнцезащитные очки сдвинуты на лоб. Серый свитер, рукава закатаны. Спокойствие настолько ледяное, что температура в павильоне падает на пару градусов. Он проходит между декорациями. Ни одного слова. И только ассистент режиссёра — молоденький, неосторожный, дерзкий — замечает: на левой руке кольцо. Простое. Тонкое. Золотое. Без камней. Парень сглатывает. — Э-э... Сэр? Простите... Это... кольцо? Вы…? Коэн поворачивается. Медленно. Без угрозы — но с такой сосредоточенностью, что ассистенту хочется сквозь пол провалиться. — Да, — говорит он. — Я женился. Утром. Ещё вопросы? Или можно начать работу? Молчание. — Вот и отлично. Поехали. Без пафоса. И пусть хоть кто-то сегодня забудет текст... Ассистент едва сдерживает нервный смешок. Остальные стараются дышать потише. Только Туччи с усмешкой поднимает брови: — А ты посмотри. Он, оказывается, ещё и жениться успевает. Марк не отвечает. Кидает на Стэнли ровно один взгляд: "Я тобой доволен, но судьбу не искушай." Коэн просто заходит на площадку. На секунду лишь касается кольца пальцем. Да. Он женился на женщине, которую любит. И не перед кем не отчитывается.

***

Эмма застёгивает ремень в машине, и только тогда замечает его взгляд — лениво-боковой, но с явным прицелом. Он не улыбается, но один уголок губ чуть дрожит. — Что? — спрашивает она. — У тебя планы на вечер? — Вообще-то... пара самостоятельных на проверку. Но если это приглашение, то я, возможно, могу пожертвовать вкладом в образование ради чего-то более соблазнительного. Какой-нибудь оргии. Или спонтанного перелёта в Венецию. Он не двигается, не шутит, не ухмыляется. Просто спокойно говорит: — Маленький итальянский ресторан. Тот самый. Где ты, цитирую, "поняла, что у меня непереносимость людей и сомнительное чувство морали". Она медленно поворачивает к нему голову. — Серьёзно? Он кивает, поворачивая ключ зажигания. — Надо же хоть как-то отметить потерю холостяцкой свободы. Он молчит, а потом он добавляет, уже глядя на дорогу: — И, к слову, если ты сегодня снова закажешь равиоли с четырьмя сырами под сливочным соусом и потом в три часа ночи будешь жаловаться, что они были "слишком жирные" — я тебя больше не пожалею. Учти. — Обещаешь? — Клянусь памятью своих нервных клеток с последней репетиции. И он выезжает с парковки, как будто ничего особенного не произошло. Только вот солнце в лобовое стекло падает чуть ярче, чем утром. И воздух между ними — чуть прозрачнее, чем обычно. Тот самый ресторан. Они. И неброские, но уже такие неотделимые от них кольца. Они едут медленно — Марк за рулём, Эмма рядом, в кожаной куртке поверх тонкого платья. Босая. Каблуки — на заднем сиденье, кольцо — на пальце, а глаза — горят. — Слушай, — говорит она, облокотившись на дверцу и уставившись в ночную улицу. — Мне кажется, мы должны жить намного более огромном особняке. На холме. Прямо в Беверли-Хиллз. Чтобы на подъезде был фонтан. С мраморными львами. Марк даже не моргает. — Можем просто поставить тазик с водой у ворот и поить из него уличных кошек. Хочешь? Она фыркает. Через пару секунд: — А как же мой медовый месяц в Каннах? — лукаво тянет Эмма, пока они едут по шоссе, и взгляд у неё такой, что даже лобовое стекло могло бы покраснеть. Марк не отрывает глаз от дороги. Слишком хорошо знает этот тон. — Никаких отпусков дальше озерного домика в Джуно до конца съёмок. Канны подождут. — Вот сейчас я начну вести себя как противная голливудская жена, — мурлычет она, играя пальцами с его обручальным кольцом. Он одним движением ловит её руку, прижимает к губам — но не целует. — Хочу камеру слежения на кухне. Чтобы ты видел, как я не ем пюре, суп, овсянку, которую ты мне оставляешь. А потом, может быть, прислал гневный войс. С угрозами. — Заманчиво. Особенно голосовое. Будешь ставить его на рингтон? — Только если ты будешь достаточно устрашающим. — Знаешь, — медленно говорит он, — вот именно ради этого я на тебе и женился. Чтобы иметь юридическое право тебя шлёпать по необходимости. — Ты меня и до этого шлёпал. — Да, но теперь я могу добавить к этому фразу «воспитательные меры в рамках супружеской дисциплины». Она смеётся. — Ну всё. Я хочу, чтобы у меня был собственный YouTube-канал. С блогом. «Жена режиссёра-тирана». Или лучше — сериал. Марк, ты не хочешь снимать сериал обо мне? Он поворачивает к ней голову на светофоре. — Учитывая, что ты уже устраиваешь целую трагикомедию — сериал уже в производстве. Жанр: черная комедия и красная задница. — Бюджет? — Один ремень. Один муж. И жена, которую никто, кроме него, не осмелится любить настолько яростно. Она замирает. Не улыбается. Несколько секунд — только дышит. Потом шепчет: — Я не хочу ни сериала. Ни канала. Ни холма с фонтаном. Ни Канн. Он знает. Конечно, знает. — Знаю. Пауза. — Эмма... Ты помнишь, что ты мне обещала? Ты скажешь мне "стой". И я остановлюсь. — Помню. — Пообещай снова. — Обещаю, муж. Только и ты мне обещай не останавливаться, если я не попрошу... — Договорились. — Я просто хочу, чтобы ты был... И ругался. Потому что я на самом деле важна для тебя. И шёл за мной. И ловил, когда я даже не знаю, что падаю. И наказывал, когда я лезу в пекло. И когда не лезу. Чтобы любил меня в душе. И не только. А потом… — она вдруг оборачивается, и голос чуть дрожит — …потом разрешал мне свернуться рядом. Под твой бок. Как будто весь мир — это только ты.

***

Они вошли в дом поздно. Ни света, ни шума — только прохлада кондиционера и отдаленный гул вечернего Лос-Анджелеса за стеклянными окнами. Эмма первой стягивает куртку, швыряет её прямо на пол и идёт по холлу… босая, шлёп-шлёп… как мелкая буря. На полпути замирает, разворачивается, прищуривается на мужа и — как настоящая вредина — бросает одну туфлю в его сторону. Не в него. Просто рядом. Театрально. — Это за "домик у озера", — говорит она с вызовом. — Что я, персонаж Норы Эфрон? Марк, как всегда, не моргает. Он медленно поднимает туфлю, оглядывает её, будто оценивая урон: — Итальянская кожа. Семьсот долларов. Эмма швыряет вторую туфлю. Стягивает платье через голову и переступает через него. Поднимается на верхний этаж в одном белье. Марк — за ней. Эмма уже добралась до спальни. Падает на кровать в стиле «убей меня, я дива», громко вздыхает и рыдает фальшиво: — Ну и зачем я вышла за тебя замуж, этот мучитель, о надзиратель съёмочной площадки, о каратель со сценарием? — Потому что ты ненормальная, — отзывается он, расстёгивая часы. — А я ещё хуже. Она хихикает. Потом утыкается лицом в подушку и бормочет: — Я тебе отомщу. Вот увидишь. Сдам тебя в какой-нибудь таблоид: "Секс и скандалы. Что скрывает Марк Коэн за дверью спальни?" Он уже стоит рядом. Смотрит на неё сверху вниз — весь этот образ: бюстгальтер, кольцо на пальце блестит, волосы растрёпаны. Миссис Коэн. Официально. Юридически. И абсолютно по-настоящему его. — Эмма, — тихо говорит он, — я могу наказывать тебя в прямом эфире под овации, если тебе хочется скандала. Она резко поднимает голову, сверкает глазами и совершенно нагло говорит: — А ты боишься, что я стану звездой скандалов? Он опускается на кровать рядом, хватает её за талию и тянет к себе: — Я боюсь, что мне слишком понравится быть твоим главным скандалом. Она смеётся и не сопротивляется, когда он укладывает её на колени. Не по-настоящему. Просто так, символически. Так, как только он умеет: властно, нежно, со всей этой "ты моя навсегда и я твой навсегда" в дыхании. — Кто это тут у нас? — шепчет он, притворно серьёзно. — Голливудская жена, нарушающая супружеский мир? — Бунтарка с кольцом, — фыркает она. — Жена, которая не хочет на Лазурный берег. Только к тебе. Он шлёпает её. Один раз. Громко. Символично. — Учтено.

***

Ванная запотела от пара. Марк закрыл за собой дверь и снял рубашку. Она уже была в воде — полулёжа, с закрытыми глазами, как будто забыла, где реальность, а где сон. Только кольцо на пальце напоминало, что всё это — на самом деле. Он опустился рядом, по одну сторону мраморной ванны, и провёл рукой по её щеке. Эмма чуть улыбнулась, не открывая глаз. — Я думал, ты уже спишь. — Я жду. — Кого? — Мужа. Он разделся и залез в ванну, сел за её спиной, и осторожно притянул её к себе. Вода тихо зашуршала. Она устроилась между его ног, спиной к его груди, голова на его плече, ощущая его напряжённую плоть. Марк обнял её обеими руками, не спеша. Словно боялся, что резкость испортит момент. Он не торопился. Мыл её как святыню — пальцами, мягкой губкой, бережно, почти благоговейно. Плечи. Руки. Талия. Колени. Каждый изгиб — будто читал её тело заново. Она дышала глубже, но не говорила ни слова. Не нужно было. Когда дошёл до её шеи, она повернулась и поцеловала его — медленно, жадно, с привкусом воды и чего-то нового: официальной, бесспорной принадлежности друг другу. Его ладонь легла на её сердце, и она прижалась сильнее. — Ты знаешь, — прошептала она, — это ведь наша первая ночь как… — ...как мужа и жены, — закончил он. — Нет, — она улыбнулась. — Как нас. Он вымыл ей волосы. Она закрыла глаза, покорная, почти мурлыча как кошечка. Он вытирал их мягким полотенцем, а она, сев на край ванны, просто смотрела на него — уязвимая, чистая, зрелая и юная. Потом спальня. Темнота. Только свеча на комоде и их дыхание. Он снял с неё полотенце. Медленно. Будто в первый раз. Она дрожала — не от страха, от слишком сильной нежности. Он лёг рядом. Никакой спешки. Они уже были вместе. Уже были "навсегда". Он обнял её, провёл рукой по позвоночнику. Она обвила его ногами, прижалась всем телом. Он вошёл в неё так же, как купал — без рвения, без грубости. Не как акт. Как молитва. Как договор, заключённый телами. И пока они двигались в унисон, медленно, почти болезненно близко, он гладил её лицо, целовал веки, прижимал лоб к её лбу. — Эмма, — прошептал он, — я твой. Она только всхлипнула и кивнула, не в силах сказать ни слова. А потом он укутал её в простыню, как ребёнка, обнял сзади, и они уснули — как два человека, наконец, нашедших дом.