Муж

Он просыпается засветло, почти как всегда. Биологические часы режиссёра — дисциплинированные, безжалостные, не признающие выходных. Но сегодня он не встаёт сразу — несколько минут просто лежит, молча наблюдая за ней. Эмма спит, повернувшись к нему спиной. Тонкая бретелька съехала с плеча, фарфоровая кожа обнажена. Он проводит пальцем вдоль позвоночника — от шеи до поясницы, едва касаясь. Она сонно фыркает, ворочается и, не просыпаясь, прижимается к нему, утыкаясь носиком в его ключицу. Он целует её в висок, укрывает одеялом и, убедившись, что она всё ещё в царстве сна, осторожно выбирается из кровати. В какой-то момент у него мелькает мысль, что руки Эммы слишком холодные, но он выбирает не придавать этому значения сейчас. Босиком, беззвучно, он уходит на кухню — в свой второй храм после монтажной. Сначала чай в стеклянных заварочных чайниках: зелёный с жасмином для неё и крепкий чёрный с бергамотом для себя. Без сахара. Он не любит сладости вообще, а она обожает дессерты, но не выносит сладкий чай. Потом Марк принимается за брускетты с яйцом пашот, шпинатом и авокадо. Салат: руккола, черри, фета, базилик. Нож ритмично постукивает по доске, сковорода шипит. Он готовит с той же сосредоточенностью, с какой выстраивает сцену — немного иронично, педантично, в чём-то медитативно. Марк напевает себе под нос. Что-то совершенно не романтичное, кажется, из «Во все тяжкие». Эмма появляется спустя минут десять. Разумеется, всё ещё в пижаме, волосы растрёпаны. Она близоруко щурится без очков. За ней по полу тащится одеяло, как шлейф. Она выглядит так, будто только что сошла с полотна анти-гламурной богини, и это снова и снова сводит его с ума. Он оборачивается, скользит по ней взглядом — с головы до пят — и улыбается: — Доброе утро, миссис Коэн. — Ты первый это сказал, — она щурится. — Теперь уже точно не отвертишься. — Да?! — притворно сокрушается он. — Вот чёрт... Она подходит к нему, берёт ложку со стола и хлопает его ею по лбу. — Ты выглядишь как незаконно-сексуальное привидение в моём собственном одеяле. — Это уже на половину моё одеяло, между прочим. — Всё, что в этой постели, моё, — парирует он. — По умолчанию. Она фыркает, садится на барный стул, поджимая ноги, обвивает кружку ладонями: — Это мой чай? — Нет, твой — жасмин. Зелёный. Без сахара. — Ещё бы, — хмыкает Эмма. Она делает глоток, закусывает брускеттой, потом — с невинно-дерзкой интонацией: — В тебе тоже слишком много непростительно сексуального. Так нельзя. Ты — интеллектуал. Это возбуждает само по себе, особенно математиков. Самодостаточный. Воплощаешь одновременно фантазии и плотника, и шеф-повара, которые в любую секунду готовы исполнить мужской стриптиз. — Чертовски хорош в постели, неизмеримо обаятельный и невероятно скромный... Тебе нереально повезло, Риверс. Эмма хохочет. — Подозрительно ты заботливый сегодня. Ты уверен, что мы просто женаты, а не я у тебя в ловушке, Коэн? — Не привыкай. У нас технически медовый месяц. Он подходит ближе, возвращает сковороду на огонь, медленно наклоняется, его губы касаются её уха. — Кстати. Я освободил вечер. Полностью. Если ты снова уткнёшься в ноут или телефон — я выброшу оба. — И применишь дисциплинарные меры? — Только если будет за что, — его пальцы легко скользят по её шее к ключице. — Хотя у тебя уже есть проступок. — Ах да? Какой? — Ты выглядишь слишком соблазнительно для приличной законной жены. — Ну извини, — мурлычет она, расправляя волосы. — Я-то думала, что ты сам на это подписался. Кроме того, я не виновата, что я ещё более чертовски привлекательна чем ты. — Подписался. Сам. Добровольно. В здравом уме. Под дьявольским влиянием твоего белья. — Я была без белья. Он усмехается: — Тем более. Перед уходом он останавливается в дверях, уже одетый, с одной рукой в кармане, другой — на косяке: — Тебе пора показаться на моей работе. — Это официальное приглашение или очередной отчёт для инвесторов? — Это приказ, миссис Коэн. И не волнуйся — я не работаю с идиотами. Он приближается, обнимает её, прижимает к себе. Его голос мягкий, но серьёзный: — Никогда не говори так. Даже в шутку. Она отвечает почти шёпотом, лбом уткнувшись в его грудь: — Я стесняюсь. Ты же знаешь. — Знаю. Просто будь собой. А я буду рядом. Всегда

***

В учительской тепло, пахнет слегка подгоревшими тостами, растворимым кофе и приторно цветочным освежителем воздуха, который никто не может отключить уже два месяца. Эмма зашла как обычно — в строгом жакете, джинсах и с рюкзаком, из которого торчали распечатки, папки и термос. Вроде всё как всегда… но не совсем. На руке — кольцо. Воздушное. Элегантное. И выражение лица странно умиротворённое. — Ну, здравствуй, миссис Коэн, — с широкой улыбкой сказала доктор Лоуренс с факультета социальной работы. Остальные подняли головы от ноутбуков. Кто-то закашлялся. Кто-то явно готовился к допросу с пристрастием. — Привет, девочки, — сказала Эмма спокойно, наливая себе кофе. И в этот момент — понеслось. — Значит, вы правда поженились! — не выдержала Джулия из администрации. — И без прессы, без TMZ, без алмазов размером с голубиное яйцо? — Именно, — ответила Эмма с ледяной вежливостью. — Простые кольца. Юрист. Два свидетеля. Один из них — нотариус. Всё. — И всё?! — простонала Барбара с кафедры экономики, — Ну ты и монстр… я бы не смогла. У тебя теперь дом со штатом прислуги? — Ну... у нас есть миссис Харрисон, она приходит по будням. Убирается, занимается стиркой — той, что я не успела и ту, что можно стирать только в химчистке, помогает с продуктами. А генеральная уборка — раз в месяц. Её делает клининговая компания, — сказала Эмма, делая глоток, — Мы оба на это время исчезаем. — Что??? — ахнула ещё одна преподавательница. — То есть ты — живёшь с Марком Коэном — и сама моешь посуду? — Иногда. Чаще ставлю в посудомойку. Это Марк медитирует, когда моет посуду, меня это всегда бесило. Он её и загружает в два раза лучше меня, так что, если он дома, кухня— это целиком его территория. Да — мне повезло. На мне только та стирка, которая не требует химчистки. — Подожди, Марк Коэн, оскароносный режиссёр — эта легенда Голливуда —сам моет посуду?... Не гони... Эмма едва сдержала усмешку: — Он вообще-то с детства увлекался кулинарией на всех её этапах. Ему это не в тягость. Готовит он фантастически. И не любит худышек. Двойной профит. Наступило молчание. Кто-то уронил ручку. Кто-то отключил ноутбук не сохранив файл. — Шеф-повара значит нет вообще? — сипло уточнила доктор Лоуренс. — Кого?! — переспросила Эмма с искренним недоумением. — И зачем?! У нас не поместье, а просторный удобный дом с кухней, гостиной, прихожей, кабинетом, спальнями для гостей и нашей. четыре санузла. Одна ванная комната с тропическим душем и джакузи. Моя любимая. И сад. Садовник приходит по вторникам. Ну и бассейн со спортзалом. Но я туда почти не хожу, потому что после уроков думаю только о диване и макаронах. Марк этот дом проектировал для комфортного проживания, а не для удобных ракурсов жёлтой прессы. — Это же… это же… это возмутительно, — заявила одна из старших преподавательниц, из тех, кто каждую пятницу заказывает спа за 200 долларов. — Я всё думала, ты начнёшь летать в колледж на вертолёте. А ты, оказывается, ещё до сих пор и стираешь?! — О боги, да!! Я же жила как-то раньше,— Эмма резко вздохнула. — Только не говорите это моему мужу, он думает, что стиральная машина загружается магией. И тут, как по команде, все начали смеяться. Сначала осторожно, потом по-настоящему — с облегчением, с искренностью, с тем особым женским хохотом, который можно услышать только между своими. — Значит, ты всё ещё одна из нас? — В смысле "всё ещё"? — Эмма поправила кольцо на пальце. — Я вообще-то всегда была

***

Длинный стол. Семь человек. Совещание в разгаре. В центре — Марк Коэн, в обычной чёрной футболке и джинсах, очки на лбу, терпение на критической отметке. Это видят все. Слева от него — продюсер Шерри Гринберг, справа — исполнительный директор по маркетингу, пара ассистентов и пиар-менеджер. У всех — кофе. У Марка —уже нет. — Тизер должен выйти до конца месяца, — настаивает Шерри, — Съёмки сцен в Ершалаиме завершены, CGI на половину готов. Интернет ждёт, мистер Коэн. — Интернет подождёт. Интернет не снимает этот фильм. Интернет не знает, чего он хочет, пока я не скажу. У меня проседает сцена в варьете и я ещё близко не подошёл к балу у сатаны. Это даже не треть работы. Марк говорит спокойно, не повышая голоса, но его тон на острие ножа. — Но предварительные сборы! Медиа—заявка! — влезает пиарщик. — С точки зрения тайминга — это золото! Все уже обсуждают! Особенно после... Он осекается, но поздно. Марк поднимает взгляд. — После чего? — ледяным тоном. — Ну... Вашей… официальной... Смены статуса... Пауза. Молчание. Кто-то неловко потягивает латте. Марк откидывается в кресле, сцепляет пальцы: — Значит так. Да — я женился. Да — мне можно. Нет — подробностей не будет. Ни эксклюзивных интервью, ни фотосессий, ни «первых совместных выходов». Мы с моей женой оба заняты работой. Чего и вам всем искренне желаю. Тишина. Кто-то кивает. Кто-то запоминает каждое слово, чтобы потом переслать дальше. Марк смотрит на пиар-директора: — Считайте это официальным заявлением. Разошлите как пресс-релиз. Чётко. Без романтической шелухи. «Марк Коэн вступил в брак. Подробности личной жизни не разглашаются. Продолжает работу над фильмом.» Всё. — Марк, но люди хотят знать... — Люди хотят знать, как я напился в двадцать два, с кем был застукан три года назад, что заказал в супермаркете в пятницу и в каком ресторане ел суши. А я хочу, чтобы они сидели в кино и затаивали дыхание уже на вступительных титрах. Вот это — моё дело. Не букеты, не шампанское, не кольца. Фильм. Работа. Для этого я здесь. Он поворачивается к ассистентам, которые до сих пор сидят, разинув рты. — Кстати, о работе. У вас её, судя по всему, маловато? Луиза спешит заверить: — Нет-нет, у нас всё... всё по плану... — Отлично. Сейчас я вам её добавлю. Он берёт планшет, листает. — Утро пятницы: замеры по костюмам Эмилии Кларк. Утвердить в течении суток. Суббота — перегон монтажной в павильон три. И ещё вот это..., — Марк вручает ей кипу листов, — Пусть всё будет сделано к вечеру. Ассистенты сбегают. Остальные стараются выглядеть занятыми. Коэн берёт в руки планшет и поднимает бровь: — А теперь, если вы закончили меня поздравлять, можно вернуться к обсуждению реальных дел? Спасибо. Хореография? Звуковая дорожка? Диалоги Дэниэла и Эмилии отточены? Клиника Стравинского ушла в пост продакшн? У нас все настолько хорошо, а я этого не знаю? Просветите меня, сделайте одолжение. Пауза. Все только быстро пишут пометки. Он в своём обычном режиме трудоголика и перфекциониста. Главный режиссер. Генеральный директор студии. Беспощадный. Холодный. Профессиональный. Охраняющий свою личную жизнь, как волк. Всегда. Теперь ещё и муж, чёрт подери. И это делает его только опаснее.

***

Ровно через сорок пять минут начинаются съёмки сцен сеанса черной магии, с важнейшими репликами, которые Скаарсгард снова не тянет. Это не добавляет Марку ни терпения, ни благостного настроения. Коэн сидит в режиссёрском кресле, откинувшись и сцепив пальцы в замок у губ. Его лицо спокойно, почти лишено мимики, но каждый в павильоне чувствует — лед ломается. Он молчит уже почти шесть минут. На площадке работают. Питер Динклэйдж, в образе чудовищно обаятельного Бегемота, отдаёт себя целиком. Он играет, как будто от этого зависит его жизнь. Пластика, точность, подача — он берёт пространство под контроль. Рядом с ним — Билл Скаарсгард. Воланд. В кресле, точно по сценографии. Он прекрасен. Визуально. А текст звучит так, как будто его читает искусственный интеллект. И это — одна из важнейших реплик первой половины экранизации. — Люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было... Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или из золота. Ну, легкомысленны... ну, что ж... и милосердие иногда стучится в их сердца... обыкновенные люди... в общем, напоминают прежних... квартирный вопрос только испортил их... Марк слегка поворачивает голову. Его взгляд падает на Коровьева — Дэвид Тэннант — в узком клетчатом костюме, с пенсне и дьявольской ухмылкой. Тэннант почти не двигается. Их дуэт с Динклейджем ещё войдёт в хрестоматии... Если Марк выбьет работу из Скаарсгарда. Коэн всё ещё ждёт, пока сцена загорится. А она — не загорается. Пауза. Сцена завершена. — Стоп, — говорит Марк тихо. — Камеры вырубить. Свет не трогать. Он встаёт. Медленно. Лицо всё ещё нейтральное, голос холодный, почти доброжелательный: — Билл. Подойди ко мне. Сейчас. На площадке наступает тишина, такая, в которой слышно, как щёлкают пальцы у Питера — он всё ещё в роли, всё ещё в напряжении. Тэннант остаётся стоять — с поднятой бровью, как будто ждет реплику, которую так и не дали. Билл подходит. Марк смотрит ему в глаза. Долго. — Хочешь знать, что я сейчас вижу? — спрашивает он тихо. — Ты ленишься, Билл. И это — непростительно. Тот хмурится, пробует вставить: — Я думал, я пробую разные оттенки… — Нет. Мы не пробуем, — перебивает его Марк. — Ты пробуешь. Я работаю. Питер, — он поворачивается на ходу, — работает. Дэвид — ждёт, когда ты начнёшь жить в кадре, чтобы начать работать вместе с тобой. А ты? Ты думаешь, у тебя есть право экономить энергию? Марк делает шаг ближе. Билл инстинктивно пятится. — Скажи мне, пожалуйста, почему ты ленишься? — Я не ленюсь, я просто— Коэн резко хватает его за ворот пиджака и встряхивает. Как в актерских академиях. Как в AFI, который прошёл сам Марк больше двадцати лет назад. Весь зал замирает. — Слушай меня, Билл. Ты не новичок. Ты не мальчик с улицы. У тебя главная роль. А ты отдаёшь сцену Питеру, который и так её тащит на себе. Ты читаешь текст, а не произносишь. Ты скребёшь лопатой по асфальту, а не играешь дьявола. Он выпускает ворот пиджака Скаарсгарда и отступает на шаг. Голос по-прежнему спокоен: — Или ты даёшь мне и своим партнёрам по сцене Воланда, или я его из тебя вырву. Так или иначе. Он подчёркнуто спокойно говорит ассистенту: — Дайте мистеру Скаарсгарду перерыв в пол-часа. Без перекуса, телефона и чатов. Толькотекст и сценарий. Только том Булгакова. Питер Динклэйдж медленно кивает, с уважением и напряжением — он знает, что началась настоящая работа. Тэннант, не меняя позы, слегка вздёргивает уголок рта. Марк возвращается к креслу. — Сцена 43. С начала. Камера. Звук... Массовка. Эффект с купюрами. Динклэйдж и Тэннант — приготовиться на счёт три. Один, два, три. — Вперёд. Мотор.

***

В пустой, тускло освещённой гримёрке Билл сидел перед зеркалом. На нём был костюм Воланда. Грим. Образ. Билл сжал в руках текст. Скомкал. Разжал. Снова прочёл — и возненавидел... Он не тянул этот текст... Не тянул. Тихо открылась дверь. — Знаешь…, — начал Марк, глядя в зеркало, — я раньше верил, что актёра всегда можно заставить. Авторитетом, ремарками на полях, жёсткостью. Билл молчит. Взгляд в пол. Уголки губ дрожат. — Я не просто на тебя злюсь, — продолжает Марк. — Я очень огорчён.Ты талантлив, но ты испуган и ленив.Ты давно отучился требовать от себя. Отвык бояться, выучил свои фирменные приёмы — и жонглируешь ими из роли в роль как циркач, не рискуя ни собой, ни кадром. Он делает паузу. — А знаешь, что хуже бездарности? Талант, который выбирает халтуру. Потому что его и так любят. Потому что и так прокатит. С каждым словом Биллу будто холоднее. — Ты не боишься сцены. Ты боишься взять новый уровень, который потом должен будешь держать всегда. Ты боишься, что, дойдя до этой вершины, потом придётся остаться на ней. А там холодно. Одиноко. И опасно. Билл сжимает руки. Словно хочет что-то сказать — но боится открыть рот. Марк наклоняется ближе и говорит: — В тебе есть эта древность. Мудрость. Вечность. Истинное зло — не маниакальное. Не вынужденное. Антипод света. Я это вижу. Я это выбрал. Не прячь это. Не смей дрессировать себя для красивого кадра. Камеру нельзя обмануть. Не в этом фильме. Ты себя жалеешь. Ты трусишь. И это я не буду тебе позволять, — и добавляет тихо, почти мягко: — Не смей отказываться от внутренней правды. Не играй красиво. Камера не прощает трусости. А я — тем более. Он встаёт. Подходит. Берёт влажную салфетку из упаковки со стола. Стирает с лица Билла грим. Медленно. Мягко. Почти как отец — грязь с щёк ребёнка. И это знак. — Завтра. Семь утра. Мы вдвоём на репетиции. Ты либо будешь играть, как положено, либо скажешь мне прямо, что не способен и я в тебе ошибся, но прятаться — больше не выйдет. Марк уходит. Дверь закрывается. А в зеркале остаётся Билл. Без грима. Без образа. Без алиби. Только он. И пустота. Из которой, возможно, и рождаются шедевры.

***

Марк, абсолютно обессиленный рабочим днём и абсолютно не имеющим право это показать на работе — заказал суши в своём любимом баре на углу, в том самом, где пожилой японец — шеф повар, склоняет голову в приветствии каждый раз, когда Марк заходит без ассистентов и телохранителей уже много лет. Он пришёл домой в тишину. В руках — два больших бумажных пакета с теплом риса и лёгким пряным ароматом имбиря и свежайшего фруктового салата. Эмма давно была дома. Она сидела в кресле в гостиной, в простом хлопковом халате, босая, с чашкой чая и печатала план лекции на ноуте. Она сразу же закрыла крышку, как только Марк вошёл. Он только смотрит. — Сюрприз, миссис Коэн. Я выкупил весь бар старого Оши. Она улыбается, но не двигается. В её глазах уже читается: она знает, чего он хочет. Чего ждал весь день. Он устал, но это не мешает ему быть голодным. Не только до еды. — На колени, — произносит он негромко, кладя пакет на низкий журнальный стол. Она двигается без слов. Скользит с кресла и становится на колени на мягкий ковёр. Руки складывает на бёдрах, спина прямая. — Как настоящая гейша, нет? — шепчет она с полуулыбкой, лукаво глядя на него. Он смотрит на неё долгим взглядом. Темнеющим. Внутри этого взгляда — целый океан притяжения, власти, желания. — Сними с себя халат, — спокойно приказывает он. — Вот так...Теперь положи руки на колени. Ладонями вниз. Не шевелись, пока я не дам тебе разрешения. Она молча подчиняется, широко улыбаясь. Марк разворачивает упаковку. Берёт палочки, макает кусочек сашими в соус. — Открой рот. Она слушается. Он кормит её. Смотрит, как она медленно, чувственно, почти вызывающе жует. — Проглоти. Медленно. Да... Вот так Хорошая девочка. Ещё кусочек. И ещё. Потом — с пальцев. Он подносит ей кубик имбиря прямо на кончике указательного. Проводит им по её губам, оставляя влажную полоску. — Оближи. Она облизывает. Он даёт ей ещё несколько нигири прямо изо рта в рот. Следит за тем как она их глотает. Он молчит, но взгляд говорит всё. Потом резкий, но ласковый приказ шёпотом: — Ляг на пол. Она ложится, вытянувшись, как подношение. Он раскладывает суши прямо на её теле. Как художник. Ест медленно, прямо губами с её кожи. Сначала с ключицы. Потом — с изгиба бедра. Пальцами. Языком. Без суеты. Он не торопится. Он наслаждается. Она дышит всё глубже. Он движется всё ниже. Он как будто снимает сцену, но это не кино. Это реальность. Их реальность. И только одна фраза, прежде чем она полностью растворится в подчинении: — Ты принадлежишь мне. И я тебя съем. Целиком. Пара капель соевого соуса стекает по внутренней стороне бедра — и он слизывает их, не торопясь, с убийственной чувственностью. Эмма чувствует себя алтарём. Дышит так, будто воздух стал раскаленным и влажным. Сладким. Она не двигается — не только потому что он запретил, а потому что больше не владеет телом. Оно принадлежит ему. Она — его сцена. Его полотно. Он берёт клубнику. Макает её в финиковый мёд, намазывает им её сосок и, медленно, мучительно медленно целует. Даёт ягоду в меду прямо в рот Эммы, играя с её языком. Потом вдруг резко — пальцы на её горле, как захват. Не душит. Держит. Напоминает. — Чья ты? — шепчет. Он всё ещё ест с неё, всё ещё кормит её, между контролем и лаской. — Твоя, — шепчет она. — Громче. — Твоя. Только твоя. Всегда твоя. Он откусывает кусочек манго и снова кормит её изо рта в рот. Гладит пальцами её щёку. Затем — вниз. Между грудей. Ниже. Гораздо ниже. Его палец делает круг вдоль линии бедра, а потом скользит по ней, как будто он уже знает, где именно она сгорит. Он облизывает ложбинку живота и опускается губами ниже. — Я весь день ждал этого. Работал на износ. Ради этого момента. Ради тебя. Лежащей на полу. Готовой. Смиренной. Горящей. Он поднимается над ней. Взгляд медленно скользит по её телу. Она приподнимается. Пытается его коснуться. Он легко толкает её назад. — Я не давал разрешения. Она замирает. И вдруг — улыбается. Медленно. Хищно. — Тогда продолжайте, маэстро. Сделайте меня шедевром. И он делает. Темп меняется. Еда забыта. Он сам становится голодом. Это больше чем секс. Это ритуал.Это искусство.Это власть. Это свобода в подчинении. Она — на грани. Не знает, где она. Кто она. Но знает одно: он здесь. И он поглотит её — до последнего. До шёпота. До слёз. До стона. Он яростно, неистово целует её, гладит её волосы, шепчет на ухо: — Скажи мне, кто был твоей вселенной этим вечером? — Ты... — еле слышно. — Кто? — Ты... мой мир. Мой муж. Мой господин. Он улыбается. Он не ведёт её в спальню. Он не даёт ей мягкой постели. Он не даёт ей ни секунды на то, чтобы укрыться или собраться. — Раздвинь ноги. Голос твёрдый, бескомпромиссный, — Шире. Он обхватывает её за бёдра и тянет на себя — жадно. Почти грубо. Она вскрикивает, но это — не протест. Это приглашение. — Смотри на меня, Эмма. Не отводи глаз. — Я... я не могу... — Можешь. И будешь. Потому что этого от тебя хочу я. Марк входит резко. Без предупреждений, без прелюдий — она давно уже вся расплавлена, готова, текуча. Он знает. Он это создал. Он сделал её такой. Он разорвал её разум на части ещё до того, как дотронулся до тела. Он держит её за руки, прижимает их к полу, заставляет её дышать в такт, вскрикивать в ритм, таять под каждым движением. Эмма стонет, извивается под ним, но он не даёт ей ни сбиться, ни выскользнуть. — Не смей. Закрывать. Глаза. Её тело податливо. Он держит её запястья одной рукой, а другой — сминает её бедро, как будто пытается оставить отпечаток на кости. Когда она почти теряет сознание от удовольствия, Марк наклоняется к её уху: — Дай мне. И она даёт. С телом, выгнутым в дугу. С криком, похожим на музыку в его ушах. Он приходит к опустошению с тихим стоном сразу после неё и остаётся внутри.Не отпускает. Не говорит ни слова. Лишь дышит — тяжело, как человек, вырвавший у мира главное.

***

На утро Эмма как обычно просматривает почту ещё в постели, отвечая на вопросы студенток по домашнему заданию. Внезапно приходит новое сообщение — от её врача. Здравствуйте, Эмма. Глобально всё хорошо, но я бы хотела, чтобы вы обратили внимание на уровень железа — он снова на нижней границе. Анемия может вернуться в любой момент. Желательно это не упустить. Кроме того, рекомендую сделать анализы AMH, FSH и TSH — просто, чтобы иметь полную картину. Это рутинная гормональная проверка. Благодарю заранее. Берегите себя, Д-р Карен Миллер. Эмма вздохнула и закатила глаза. — Что, опять бюджет порезали?, — спросил Марк — Нет. Почта от доктора Карен, — Эмма фыркает. — Железо на грани, просит сдать гормоны. Всё по классике. Она — паникёрша. — Почему железо снова на грани? И какие гормоны? — AMH, FSH, TSH... Ещё какая-то ерунда. Марк, я тебе миллион раз говорила, что у меня склонность к анемии с двенадцати лет. Мне уже тридцать и я всё ещё жива. Не бери в голову. Он замирает. — Ты сдашь все анализы завтра утром. — Завтра утром у девочек повторение материала перед контрольной. Это подождёт до следующей недели, после лекций... — Нет, — его голос резко понижает тон, становится хрипловатым. — Не после. Завтра. Утром. Я отвезу тебя сам, а потом подброшу до колледжа. — Марк, ты преувеличиваешь. Это стандартный анализ. Я не умираю. Он отходит к окну, будто ему внезапно не хватает кислорода. Несколько секунд — тишина. Потом, не оборачиваясь: — Я уже это слышал. После того, как ты вернулась из Нью-Йорка в первый раз. Ты улыбалась. Говорила, что всё в порядке. Через десять минут ты была без сознания на кухне. Он поворачивается. Лицо белое. Глаза — как лезвия. — Я не буду снова гадать, насколько ты "в порядке". Не в этот раз. Никогда больше. Эмма подходит ближе, осторожно, кладёт руки ему на грудь. — Я сдам всё, хорошо? Правда. Я обещаю. Просто… я не знала, что ты так... Люблю тебя. Он сжимает её руки. — Я потерял слишком много, чтобы позволить себе потерять ещё хоть что-то, Эмма. Ты — не "ещё что-то". Ты — всё. Он прижимает её лоб ко лбу, дыхание резкое, сбивчивое. — Завтра. Без шуток. Без переносов. Без "потом". — Завтра, — шепчет она, — Не бойся. Я с тобой.