Теперь ты понимаешь?

— Ты меня терроризируешь, — с чувством произнесла Эмма, пристёгиваясь, — и БЕСИШЬ!!! Я абсолютно здорова! — Возможно. Но выглядишь ты как хулиганка с хронической анемией и манией величия, — отрезал Марк, включая навигацию. Эмма закатывает глаза: — Моя врач преувеличивает. А ты —Паникёр. — Реалист. — Параноик. — Ответственный партнёр. — Чёртов истерик! — Ты ещё не видела меня в истерике, милая, — парировал он, поворачивая налево, — но продолжай в том же духе, и увидишь в подробностях. С диаграммами, графиками и, чёрт побери, презентацией. Очень наглядной. Она фыркнула, уставилась в окно. Он видел, как она крепко сцепила пальцы на коленях. Так она делала, когда пыталась не показать, что тоже волнуется. — Ты же знаешь, что это просто обыкновенные анализы, — пробормотала она тише. — Общий, биохимия, железо, витамины... Ты увидишь, что всё в порядке, я была права, а тебе будет стыдно! — И гормоны..., — мрачно добавил он. Машина погрузилась в напряжённую тишину. — Это ведь только для перестраховки, Марк, — выдохнула она, — даже врач так сказала, просто... — Просто ты сознательно пила железо через раз последние два месяца... Просто у тебя хроническая опасная проблема со здоровьем, на которую ты просто забиваешь. Просто ты падала в обморок в моём доме. Просто ты упрямая, саркастичная, бессовестная ведьма, которую я обожаю, и чёрт бы побрал, не хочу, чтобы она потеряла сознание где-либо снова! — рявкнул Марк страшным голосом. Он ударил рукой по рулю. — ...Это было почти романтично, — пробормотала она после паузы, не глядя на него. — В твоей привычной, невротической манере. Он вдохнул, резко, как будто собирался продолжить войну. И не стал. Вместо этого протянул руку — взял её за пальцы. Холодные. Как всегда по утрам. — Я не прошу тебя сдавать анализы ради меня, — тихо сказал он. — Я прошу тебя — ради себя самой. Она вздохнула и сдалась. Но, как и всегда, с последним залпом. — Если ты достанешь меня своими комментариями в лаборатории, я скажу медсестре, что ты — мой брат. — Умно, — фыркнул он. — Но у тебя на лице написано, что ты спала со мной...— он демонстративно посмотрел на часы, — девять с половиной часов назад. Она расплылась в дьявольской ухмылке. — Потому что я выгляжу уставшей? Он не ответил. Он просто посмотрел на неё мельком, на тень в уголках глаз, на чуть потускневшую кожу. Он знал. Он чувствовал, что что-то идёт не так.

***

Машина остановилась у клиники. Он заглушил двигатель, молча вышел и обошёл, чтобы открыть ей дверь. — Я пойду с тобой, — сказал он тихо. — Я взрослая, — ответила она, не глядя. — А я — упрямый режиссёр с двумя Оскарами и без нервной системы. Я посижу в коридоре, ладно? Эмма кивнула. Всё-таки кивнула. И когда они вошли внутрь, она всё ещё бурчала себе под нос, но пальцы её не отпускали руки Марка, а потом она и вовсе прижалась к нему.

***

Конференц-зал МС Studios в 9:20 утра напоминал генштаб враждующих войск. На стене — проектор с расписанием кампании на церемонию Оскар. Марку подносят кофе, он не берёт. Стоит, руки в карманах, лицо как у тигра, которого загоняют в клетку. Исполнительный продюсер, мужчина с улыбкой, натренированной под премию Variety пытается сгладить углы: — Это ваша возможность снова взять «Лучшего режиссёра» — гарантировано, и, скорее всего, «Лучший фильм». Послушайте, Марк, это — не просто "шум вокруг проекта". Мы говорим о реальных шансах. Это будет сенсация века! Даже не года! Лучшую главную мужскую роль возьмёт Билл. Под вашим руководством он забирает не просто эту номинацию. Статуэтку. Второстепенная — у Динклэйджа, возможно у Рэдклиффа, возможно у Шаламэ...а возможно даже и у вас. Вопрос стоит в колличестве премий, а не в их наличии. Марк прерывает эту пламенную речь ударом кулака об стол. — Материал не доснят! У меня половина бала ещё в черновиках, черт возьми! — Нам не нужен весь бал. Нужны четыре сцены, Марк. Одна с Биллом, одна — с вами и Шаламэ, одна с этим несчастным поэтом и отрезанной головой, тизер Дэниэла и Эмилии крупным планом, небольшая нарезка из монологов... — Которые ещё тоже сырые, — цедит Марк, — я не собираюсь давать публике недоделанное — даже на 37 секунд! Исполнительный продюсер спросил вкрадчиво, тихо и почти ядовито: — А вы хотите чтобы этот фильм остался только искусством, или ещё и стал наследием? Марк смотрит на него так, как-будто ищет чем бы швырнуть. — Я уже оставил наследие. И знаете, что отличает меня от дрожащих от жадности выскочек, которые мечтают попасть в список "тридцать самых успешных людей планеты до тридцати"? У меня уже есть два Оскара. Один за режиссуру стоит на книжной полке, второй, за адаптированный сценарий — в туалете, где ему самое место. Я снимаю не ради золота. Я снимаю ради профессионализма в кино, мать вашу, ради искусства, а не кассы и... Из огромного уважения к первоисточнику, который половина из вас не читала, а вторая половина не поняла о чем он. Вам это ясно? Очень сомневаюсь. Всё, что вы получите — это сборы и фанфары. Но всё, что я сделаю — будет вечным. — И, всё же, нельзя забывать и о прибыли… — Все прибыли от моего гонорара — перебивает Коэн, — уйдут в благотворительность.Вы свои миллионы получите. Мои у меня уже есть, а новые нужнее другим. Он тяжело вздыхает: — Хорошо... Чёртов тизер через две недели. Трейлер — через месяц. Но если хоть одна сцена утечёт до премьеры — я лично сожгу ваши айфоны, уволю вас всех к чертовой матери и сниму всё вручную на шестнадцати миллиметровку. Ясно? В зале гробовая тишина. Наконец-то. Марк уже в дверях: — А теперь извините. У меня есть работа.

***

Он выходит. Вздыхает полной грудью прохладный утренний воздух. Сигареты и кофе сейчас не помогут. Сердце стучит как во время выпускных экзаменов в AFI. Он смотрит на часы. У неё должна быть перемена. Достаёт телефон. Набирает. Один гудок. Второй. Ответ. — Привет...ммм... ты опять кого-то сжёг? — Скажи, что ты меня любишь. Сейчас. Или я точно кого-то убью. — Я тебя люблю, — отвечает она, не задумываясь. Сильно. Без шансов на спасение. Без границ. Каждый уголок твоей чёрной души. Он выдыхает — Спасибо. Я сейчас расплачусь или задушу нахрен весь пиар-отдел голыми руками, — шепчет он. — Можешь сначала расплакаться. Но только под музыку Шостаковича. Он усмехается. — Ты знала, что я переведу весь свой гонорар в благотворительный фонд? — Конечно. Потому что ты идиот. И потому что ты лучший человек на этой планете. И самый упрямый. И в гробу ты видел всех пиарщиков. Ты все равно — лучший. — На втором месте после тебя. — Идиот или хороший человек? — Оба. — Ладно. Пока, маэстро. У меня начинается статистика. Трое студенток уже рыдают. Марк смотрит на погасший экран телефона. На улицу. На студийные огни, декорации полной луны и леса. И на Голливуд, который так и не стал для него домом, хотя был покорён уже двадцать лет назад.

***

Он вошел на площадку как бог войны в джемпере и джинсах от Берлутти. Без тени улыбки. И с лицом, от которого даже кофе остыл бы от страха. — Все здесь? Отлично. Тогда слушаем меня внимательно. Он хлопнул в ладоши. — Наши уважаемые продюсеры, инвесторы и пиар-стервятники, — начал он с ядом в голосе, — продавили. Меня. Он обвёл всех таким взглядом, что даже крановщик чуть пригнулся за камерой. — Они хотят тизер... И официальный трейлер. Пауза . — До конца ноября. Вас тут через одного номинируют на премии Киноакадемии, господа, хотя я, если бы мог, то на первый курс вас отправил... Кто-то тихо выдохнул. Кто-то — затих. Только Тимоти (Иешуа), сидящий в углу с термосом, брови не поднял. Он уже давно научился замирать при штормах. Имея Марка Коэна в качестве режиссера и партнёра по площадке, другого выбора нет. Марк сцепил руки за спиной. Говорил медленно: — Это значит, что сцены бала, последнего полёта и твоего, Эмилия “превращения в ведьму” со всеми вытекающими начнут сниматься на следующей неделе. Не в январе. Не в декабре. А через шесть грёбаных дней. Эмилия, Дэниэл и Билл переглянулись, будто их троих сейчас вызвали на военный трибунал. Марк подошёл ближе, смерив их ледяным, исполненным чёрного юмора взглядом: — Кларк. Рэдклифф. Скаарсгард.У меня для вас плохие новости. Он сделал паузу, словно давая надежду, и тут же уничтожая её: — Потому что я с вас троих уж точно по десять шкур сдеру. Это ясно? — Да, сэр, — хором сказали трое. Он повернулся к ассистенту: — Дублировать все репетиции. Прогоны — с живым огнём. Танцы на балу такие, чтобы мне сам дьявол в аду аплодировал. Он снова повернулся к "тройке обречённых": — И если хоть один из вас забудет текст — хоть на три слова — я лично закажу именной венок из гвоздик с надписью “не справился”. Тишина. И вдруг — Эмилия Кларк, не выдержав, хрипло сказала: — Можно вопрос… а у нас вообще будет хореограф? Марк обернулся на неё медленно. Очень медленно. — Будет, — сказал он мрачно. — под моей супервизией.

***

Он стоял один, среди осветительных стоек и дорожек кабелей, на декорации московского бульвара под калифорнийским осенним небом. Полнолуние висело над горизонтом — Идеальное, объёмное, прекрасно подсвеченное. И фальшивое, как и всё в кино. И всё же он не мог отвести от него взгляд. До конца года. Он доснимет «Мастера и Маргариту» до конца года. Это будет его последний зимний съёмочный график, если звёзды сойдутся. Или если они, наконец, разлетятся к чёрту. Сколько он уже лет в этом аду? Двадцать? Больше. Два Оскара стоят где-то в пыльной нише в доме. Он даже не помнит, кто из команды притащил туда второй — сам он его в руках не держал. Ирония: мальчик из "Эдема" получил высшую награду от индустрии, которая не знала о том, что "Эдэм" существовал... Правительства постарались как могли уничтожить слухи о той позорной войне.Но Марк выжил. Они выжили. Он слишком многое презирал в Голливуде. Глянцевые фальшивые лица. Премьеры с ковровыми дорожками, где каждая улыбка отрепетирована. Пустые интервью, где ты должен говорить фразы вроде "это был вызов, но мы справились как команда". А он хотел бы просто сказать: "Я снял чёртову истину, потому что не могу иначе. И да, она рвёт нас всех изнутри изнутри, как раковая опухоль. Но вы всё равно приходите за ней в кино." Весь свой личный профит от фильма он уже распорядился отправить в благотворительные фонды — на лечение детей с тяжёлыми неврологическими нарушениями по всему миру. Он никому об этом не говорил. Никому не объяснял. Просто подписал бумаги. И передал юристам. А вот фильм… Он выбьет из Билла Скаарсгарда работу, которая принесёт тому статуэтку. Он доведёт его до состояния, когда сатана станет не ролью, а откровением. Он уже видел этот кадр — не снятый ещё, но существующий в его голове: Скарсгард с лопнувшими сосудами в глазах и тихим, почти нежным, "Зачем идти туда, где всё уже кончено…" Чёрт. Это будет великая сцена. Он давно понял: его фильмы — это не попытка изменить мир. Это попытка оставить послание. Наследие. Чтобы однажды — может быть — один подросток где-нибудь в бедной квартире включил старое кино и понял, что с ним всё в порядке. Что боль — не проклятие, а матрица силы. И всё же... всё же... Иногда ему хочется исчезнуть из этой суеты. Навсегда. Уйти из режиссуры. Отдать камеру, как меч, после войны. ....Может быть, преподавать? Чёрт возьми, почему бы и нет?... Марк усмехнулся своим мыслям. Это жена оказывает на него дурное влияние. Однозначно. Он мог бы это читать. Не лекции. Исповеди. С кровью и истиной. Он бы не обучал постановке и актёрскому мастерству — он бы учил не лгать. Он не знал, как это сказать Эмме. Он сам ещё не знал, всерьёз ли об этом думает. Но в какой-то момент на фоне прожектора и фальшивой луны, перед которой он поставил всю свою жизнь — ему пришла в голову мысль, простая, болезненная и очевидная "Я хочу ребёнка. От неё." Не ради того, что принято в обществе. Не ради продолжения своей династии. Даже не ради понятия "настоящей семьи". А потому что он знал: этот ребёнок будет частью их обоих. Частью чего-то на самом деле настоящего и правдивого. Доказательством того, что из боли рождается не только правда, но и жизнь.

***

Поздний вечер. Марк стоит у кухонного острова, сжимая телефон. Он только что говорил с врачом, потому что Эмма была на видео конференции с деканатом и сбросила звонок из клиники трижды. Его телефон был записан как "контакт на экстренный случай". На лице у него — та самая тень, которую не любит ни один ассистент и ни один актёр. Но сейчас он не режиссёр. Сейчас он — муж женщины, которая наорала на секретаршу клиники со словами :"Да у меня лекции завтра! Я уже обещала! Не звоните мне вообще раньше пятницы!!" Он поворачивается. Эмма всё ещё кипит. — Гемоглобин почти девять, — говорит он очень тихо. — Знаю я! — отвечает она резко. — Это не критично. Я на ногах, я в порядке, я пила витамины. Мне просто нужно... Он не слушает. Он идёт. Прямо к ней. Эмма отступает на шаг, но он хватает её за запястье. — Ты не отвечала врачу. — Потому что они преувеличивают! И ты туда же! Это не первый раз, у меня десятки студенток перед стажировкой, я не могу просто... Он перебивает её. — Ты орёшь на меня. — Потому что ты начинаешь со своей паникой и контролем... — Эмма. Твой гемоглобин на критическом уровне. Второй раз за полгода. — Коэн!! Хватит! Я не глухая, не идиотка, я несу ответственность... — Быстро наверх. — Что?! — Ты меня слышала. — Марк, я не ... — Риверс, ты нарвалась. Ты знаешь это. Ты меня провоцировала, и ты добилась результата. Идём. Эмма разворачивается и поднимается по лестнице. С вызовом. Руки скрещены на груди. Щёки пылают. Марк идёт за ней. Молча. В спальне он укладывает её к себе на колени. Без разговоров стягивает с неё джинсы. Она шипит: — Ты издеваешься?! — Нет. Я спасаю твою жопу. Буквально. И поднимает руку. — За пропуск анализов. Шлёп! — За то, что мне пришлось, мать твою, за руку тебя вести их сдать. Шлёп! — За то, что из клиники не могли до тебя дозвониться весь вечер. Шлёп! — За ор на медработника, который получает зарплату за заботу о твоём здоровье. Шлёп! — За ор на меня. Шлёп! — За то, что ты, сука, важная, единственная и неповторимая, и не понимаешь, что я не переживу, если с тобой что-то случится. Ещё три шлепка. Тяжёлых. Громких. От которых она не удерживается и хнычет по-настоящему. Она уже не дерзит — слёзы катятся сами. Марк чувствует это. И его рука замирает.Он гладит её по спине, по пояснице, по бедру. — Всё. Мы подходим к этому серьёзно. Вместе. Эмма кивает. — А теперь... Марк приподнимает её, укладывает на постель. Раздевает её сам. Нежно. Медленно. Целует её вдоль позвоночника. Запястья. Шею. Он сам снимает рубашку и остальную одежду. Ложится рядом. Прижимает её к себе. И целует в губы — не спеша, не торопясь. Близость у них — как лекарство. Они друг в друге — как в храме. Марк шепчет: — Ты не обязана быть сильной всё время. Ты моя. Я твой. И я не уйду. Никуда. Ни за что. И тебя не отпущу. Они двигаются в унисон. Он медленно входит. Она прижимается лбом к его шее. Смеха нет.Есть слёзы, дыхание, шепот: — Я люблю тебя. — Я тоже. — Прости, что я такая... Что я доставляю тебе столько неприятностей... — Не смей так говорить. Никогда. Ты идеальная. Для меня. Ты — моя. Они засыпают в обнимку. На тумбочке стоит гранатовый сок с растворимым железом.

***

Эмма просыпается первой — но делает вид, что спит. Он лежит за её спиной, руки обвиты вокруг неё, как щит. — Ты притворяешься, Риверс, — хрипло говорит Марк, который тоже уже не спит, — и у тебя это плохо получается. Она улыбается. Лежит молча. Ждёт. Чувствует, как его дыхание меняется. — Я хочу ребёнка. От тебя. Нашего, — говорит он наконец. Ровно. Без надрыва. Без подготовки. Эмма замирает. Разворачивается. Смотрит ему в глаза. Серьёзно. Почти сурово. — Я тоже. Он моргает. Как будто не верит. — Правда? — Да. Он улыбается — чуть-чуть. А потом кладёт ладонь на её живот и держит так, будто оберегает нечто невидимое, несуществующее, но уже бесконечно важное. — Теперь ты понимаешь, насколько ты важна? Она кивает. Сглатывает. — Да. Прости. Я действительно была дурой. Он целует её в висок. — Значит, теперь мы делаем всё по плану. Железо. Витамины. Все проверки. — Ты звучишь как командир экспедиции на Луну. — А ты — как центр вселенной. Так что заткнись и поцелуй меня. И она целует. О, она его целует... Когда они отрываются друг от друга, Марк приподнимается на локте. — Вот теперь молчи и слушай. С сегодняшнего дня ты — миссия, цель, священный проект. И у меня нет права на провал. А у тебя нет права на игнор. Она смеётся. Плачет чуть-чуть. И снова целует его. И они лежат в тишине, двое упрямцев, решившие привести в мир новую жизнь. Потому что любовь это иногда просто слова: "Теперь ты понимаешь?" и ответ: "Да."